Цветы в Блэкбридже были редкой роскошью, но Эда знала, где их искать.
Город раскинулся гигантским скоплением каналов, мостов и взмывающих ввысь шпилей — древнейшая громада во всём Уэсланде. Средь утоптанных мостовых зелень едва выживала, если не считать ухоженных садов Верхнего города. Но лавке «Антиквариат и диковины Шоу» повезло с местом: аккурат напротив неё тянулся переулок, выходивший к протоке Святого. Великая река рассекала город с востока, и по её илистым отмелям порою цвели водяные лилии.
Эда осторожно спустилась по служебным ступенькам к самой воде. Кромку берега затянуло густой тиной, в которой притулилась кучка нежных водяных лилий; она сорвала щедрую охапку. Цветы были мокрыми и помятыми, зато не стоили ни гроша. Алдит Мур содрала бы две медяшки за свои нарядные букетики, а доходы лавки Шоу не позволяли столь легкомысленных трат каждую неделю. Эде так даже больше нравилось. В том, чтобы добывать всё самой, была честность. Никому и ничего не должна.
По утрам на отмелях кипела жизнь: повсюду шныряли уличные оборванцы, высматривая лёгкую поживу. Выпрямившись, Эда ничуть не удивилась, обнаружив за спиной мальчишку в засаленном тряпье. Она на лету перехватила его вороватую ладонь:
— Какого чёрта ты шаришь по моим карманам? — проворчала она, пока тот шипел, как драный кот. — Я что, похожа на богачку?
— Пусти-и! — Он забрыкался и забился в хватке. Она разжала пальцы, и мальчишка кубарем покатился по ступенькам.
— Вон там, на улице, встала двухконная карета с золочёными дверцами. Там и пытай счастья.
Пацан сплюнул ей под ноги и дал дёру. «Клянусь, они с каждым днём наглеют всё сильнее».
Она зашагала по главному тракту на запад. Протоку Святого издавна почитали межой, отделявшей богатые кварталы Верхнего города от бурлящего хаоса Нижнего. Жизнь у самой реки превратила мир Эды в причудливое смешение того и другого. Её пристанищем был приход Кроугейт — диковинный плавильный котёл из ремесленных кузниц, ржания ломовых коней, визга детворы и собачьего лая. Поток из центрального города нёс сюда звон подков и грохот экипажей, бойких уличных скрипачей и деловитых торговцев.
Она чувствовала себя чужой среди этой суеты.
В дверях какой-то лавки перешёптывались две девицы в подолах с заскорузлой каймой, заливаясь звонким смехом и опираясь друг на друга. От этой картины у Эды сжалось сердце. У неё самой подруг не водилось. О чём бы она болтала с ними, как судачат между собой другие женщины? Какими заветными тайнами, какими сокровенными крупицами души могла бы поделиться, если любое неосторожное слово вслух грозило затянуться виселичной петлёй на её шее? Пока отцовский долг не закрыт, любая близость вела к катастрофе.
Эда вспомнила Ваймонда. Сын купца впервые заглянул в их лавку по делу, но затем возвращался снова и снова под мелкими, шитыми белыми нитками предлогами — лишь бы снова оказаться рядом. От его тёмных глаз её сердце заходилось непривычно частым боем, и вскоре они уже тайком ускользали от чужих глаз. Она дорожила теми украденными мгновениями: лихорадочными, пьянящими, принадлежавшими только ей одной. Деля постель с Ваймондом, так легко было обманываться.
Но когда он предложил бросить отцовское дело — остаться в Блэкбридже ради неё, — Эда заставила себя назвать его глупцом. Сказать в лицо, что их связь была лишь пустой интрижкой. Ваймонд уехал с разбитым сердцем. Эда позволила себе разрыдаться, пока Лори неловко гладил её по волосам и бубнил, что с красавчиками всё равно всегда одна морока и слёзы.
Ваймонд никогда не узнает, что она спасла его. Ни один смертный не должен был любить её. Не тогда, когда вся её жизнь вымощена тенями.
Эда тряхнула головой, сбрасывая морок, точно дурной озноб.
У одной из девушек в дверном проёме на груди покачивался пузырёк с коллоидным серебром. Дешёвая подделка, вне всяких сомнений, какими торгуют на каждом перекрёстке под видом оберега от нечисти. Настоящее серебро, как баяли, разъедало демонскую плоть хуже кислоты. Не то чтобы Эде требовалась подобная защита. Пузырёк лишь колко напомнил о зияющей пропасти между нею и остальным миром. В этом городе она была не более чем призраком. Друзья, любовники, обереги от демонов — всё это для неё пустой звук.
Эда отвела взгляд, пока горечь не поднялась к горлу едкой желчью.
У въезда на следующий мост над рекой вздымался храмовый дом. Древнее здание из выцветшего известняка казалось бледнее покосившихся фахверковых домишек вокруг. Храмовый дом отмечал самый центр прихода Кроугейт, и хотя Эда не знала истовой набожности, ограду она посещала каждую неделю без промаха.
С крутого щипца крыши на неё скалилась каменная горгулья. Миновав кованую калитку, Эда пошла по гравию меж могильных плит, теснившихся по обе стороны дорожки. Они стояли так плотно друг к другу, что казалось немыслимым втиснуть сюда хоть ещё одно тело, даже за самые звонкие монеты. Она срезала путь по раскисшей траве, каждый раз морщась, огибая очередное надгробие. Будто мертвецам было до этого дело.
Искать нужный камень долго не пришлось: Эда прошла бы этой тропой с завязанными глазами.
— Прости, что припозднилась, мам.
Она опустила водяные лилии к подножию плиты из светлого камня. Сколотой и выветренной, но надпись на ней ещё читалась: Эммелин Шоу. Жене и матери.
Эда никогда не знала Эммелин. Той самой, что основала лавку и не боялась выезжать далеко за пределы Уэсланда в поисках редчайших, самых вожделенных диковин. По общим пересудам, она была женщиной начитанной и дерзкой. Эду мутило от мысли, что единственным наследием матери остались слова «жена и мать». Мать дочери, убившей её в родах, и жена человека вроде Освина…
Она покосилась на соседнее надгробие — более свежее и тёмное. Лицо её ожесточилось.
Освин Шоу за всю жизнь покидал Блэкбридж лишь однажды. Он не блистал образованностью Эммелин и не обладал её жаждой приключений, зато отлично ладил с цифрами и умел расположить к себе покупателей. Вдвоём они подняли скромное, но уважаемое дело. Если верить Бену, в лавке некогда с утра до ночи кипела торговля.
А потом Эммелин умерла, производя на свет Эду. Освин так и не оправился от потери. Месяцами он едва притрагивался к еде и не спал, а трое маленьких детей были для него не заметнее призраков. Лавка стояла запертой. Освин днями и ночами строчил письма и штудировал книги Эммелин, пока огарки свечей не оплывали в золу. «В один прекрасный день он просто ушёл, — рассказывал Бен. — Заплатил старухе Мэри по соседству, чтобы та присматривала за нами и кормила. Его не было несколько недель. Пока он внезапно не вернулся».
Вместе с зеркалом.
— Так и знал, что ты здесь.
Лори шлёпал к ней по грязи, плотнее запахивая плащ на шее. Дождя этим утром не было, но низкое серое небо над Блэкбриджем вечно грозило ливнем.
Эда скрестила руки на груди:
— А ты разве не должен быть дома? Бен уже ушёл на работу.
— Лавка не развалится. Мне нужно было перехватить курьера.
— А-а. Значит, опять донимаешь Национальную библиотеку?
— У них богатейшая коллекция на закрытых торгах, и трактат «Языческие ритуалы Уэсланда» значится в описи — я дважды сверился. — Он сердито шмыгнул носом. — Просто нас постоянно перебивает по цене какой-то коллекционер-засранец.
— Может, уступишь ему наконец? — Заметив оскорблённую физиономию брата, она прибавила: — Мы не можем скупать столько нового товара каждую четверть года. Неужели одна книга того стоит?
— Стоит! И меня оскорбляет, что ты вообще об этом спрашиваешь. Это Бену положено быть унылым филистером с воображением как у чайной ложки, но не тебе же! Я же толковал, какая это редкая вещь…
— Умоляю, только не заводи шарманку по новой. Ты мне всю охоту к книгам отобьёшь.
Он пихнул её в плечо; Эда толкнула его в ответ. Лори повернулся к могилам, и ухмылка сползла с его лица. Он вытянул одну из мокрых лилий с могилы матери и переложил её на плиту Освина.
Раздражение в груди взвилось, точно пламя от кузнечных мехов:
— Я принесла их не для него.
— Он наш отец, Эди. Он был хорошим человеком. Просто… сбился с пути.
Эда зло усмехнулась:
— Так вот как ты это называешь — бросить собственных детей ради охоты за проклятым зеркалом? Он тоже «сбился с пути», когда заключил сделку, которую не мог оплатить, и обрек нас расхлёбывать это дерьмо после своей кончины?! И всё ради того, чтобы вернуть её!
— Замолчи. — Карие глаза Лори полыхнули яростью. Они были точь-в-точь как у неё самой, и в них Эда увидела собственное отражение: румяные щёки, россыпь веснушек и растрёпанный золотистый вихрь волос вокруг плеч. — Ты была младенцем. Ты ни черта не помнишь.
— Зато вы оба мне рассказали, — отчеканила она. — Как вы с Беном наткнулись на него в прихожей среди ночи. Он был весь в сырой земле, а рядом — баба, ещё грязнее, в погребальном саване. Даже пятилетний сопляк сообразил бы, что вернулась она совсем не такой, какой уходила…
— Заткнись! — сорвался Лори. — Я помню свои слова! И знаю, что он натворил. Он сходил с ума от горя, Эда. Он оступился! Ты не имеешь права судить его вечно. Он сделал это из любви!
— Это была не любовь. Это было безумие.
Ей до тошноты надоело пережёвывать одни и те же споры. Братья помнили отца до того, как тот повредился в уме, и эта память застилала им глаза слепой нежностью. Эда не страдала подобной слепотой. Она видела лишь голые факты: Освин принёс всё в жертву ради воскрешения жены. Он сторговался с мистером Ночью ради вещи настолько противоестественной и чудовищной, что демон ухватился за шанс и заломил безумную, немыслимую цену.
Тысячу лет.
Освин не сумел бы расплатиться и за всю жизнь, не говоря уже о тех семи годах, что ему в неведении оставались отмерены. Он дал согласие сделать поручителями собственных детей — оформить страховой залог. И всё ради того, чего даже столь могущественный демон, как мистер Ночь, на самом деле дать не мог. Освин получил желаемое: наперекор законам мироздания Эммелин вернулась к нему. Вот только это больше не была Эммелин.
Слова мистера Ночи нахлынули на Эду тёмной приливной волной: «Вы жаждете и требуете с таким бесстыдством».
Она обхватила себя руками за плечи и зашагала прочь с окаменевшим лицом:
— Люди эгоистичны до мозга костей, Лори. А наш отец был хуже всех. Некоторые попросту не заслуживают прощения.
Брат поспешил следом:
— Я в это не верю, и тебе не след. Нельзя судить всех с такой беспощадной холодностью.
«А почему бы и нет? — хотелось огрызнуться ей. — Оглянись вокруг, братец. Что хорошего осталось в этом святыми проклятом городе?»
Эда грезила о том, как вырвется из сковавшего её мрака, в то время как алчные, неблагодарные горожане добровольно лезли в эту бездну на брюхе. Она презирала их. И отчаянно в них нуждалась. Они смиренно брели за Беном и Лори к зеркалу, словно прихожане на молебен, в тайной надежде исполнить самые безумные из своих вожделений. Жалко это выглядело или просто чудовищно нелепо — то, что демон откликался на их вопли, покуда Отец-Владыка хранил ледяное безмолвие?
Эда знала силу мистера Ночи. Видела её в блеске ртутных глаз, чувствовала, как она обжигает кожу морозным покалыванием всякий раз, когда демон оказывался рядом. Он был неоспоримо реален. Чего нельзя было сказать об Отце-Владыке — сколько бы другие ни твердили об обратном, сама Эда никогда не ощущала Его присутствия. Не знала тепла Его десницы ни в одну из тех редких минут, когда отваживалась вознести молитву.
А ведь когда-то Он звался совсем иначе.
«В начале времён Он правил плечом к плечу с шестью собратьями, и вкупе они сотворили земную твердь, море и небесный свод, — учил Священный кодекс. — Но когда соратников Его совратили земные пороки, Он выковал золотой клинок, рассёк завесу меж мирами и низверг предателей во тьму. Под Его дланью род людской обрёл ремесло и благочиние. Смертные поклялись чтить Его заветы, дабы не пасть проклятыми в Иной мир, где изгнанные лжебоги и поныне ждут своего часа в чернейшей скверне».
Эде с трудом верилось, будто первые демоны когда-то были совращёнными богами древнего Уэсланда. А уж байка о том, что грешники после кончины низвергаются прямиком в Иной мир, казалась и вовсе вздором: мистер Ночь явно не коротал вечность, отмахиваясь от страдающих людских душ как от назойливых мух. Но если милосердный бог и впрямь приглядывал за обитателями Уэсланда, в одном сомневаться не приходилось: семью Шоу Он отверг с порога. От одной мысли о том, сколь сильно они ненавистны тому, кто вроде как обязан любить Своих чад без условий…
Эда оглянулась на могилу отца.
Не верить вовсе было куда менее больно.
— Что до вчерашней ночи, — вновь подал голос Лори, — ты должна понять Бена. Он ведь просто…
— Смотри! — оборвала она на полуслове.
Замедляя бег перед кованой храмовой оградой, на мостовую выезжала конная процессия. Всадники плотным кольцом окружали богатую карету, красуясь в красно-серебряных гербовых ливреях Ордена Клинка. У каждого при седле покачивался палаш из серебряного сплава, слепяще сверкавший в белёсом утреннем свете. Лишь алхимикам, присягнувшим Церкви Веры, дозволялось сплавлять серебро со сталью столь искусно, чтобы клинок оставался смертоносным оружием. В горне обычного кузнеца подобный металл выходил чересчур мягким.
— Какого чёрта здесь забыли Клинки? — прошипел Лори.
Сердце Эды заколотилось о ребра взмыленным рысаком:
— Дыши ровно. Мы просто горожане, пришли помянуть родню.
— Ага, а ещё мы держим в подвале чертовски незаконный демонический артефакт! Что, если они пришли по нашу душу? Вдруг кто-то донёс?!
«Держи себя в руках». Эда перехватила его за запястье — ладонь Лори оказалась ледяной и липкой от пота. За оградой четверо всадников замерли в сёдлах, безучастно взирая на то, как вокруг них собираются ротозеи. Какой-то сорванец возбуждённо дергал мать за рукав, подпрыгивая на месте.
— Вряд ли. Они лишь эскорт. — Едва сорвались с её языка эти слова, как дверца экипажа распахнулась. Из кареты ступил на брусчатку сухощавый мужчина среднего роста и неторопливо откинул с головы капюшон из богатого пурпурного сукна.
Клирик.
— Похоже на священника, — выдавил Лори. — Или епископа… Думаешь, он прибыл принять приход после того, как епископа Эмери не стало?
«Не стало» — чересчур изящный эвфемизм для гибели от срамной лихорадки после неумеренных забав с портовыми шлюхами, однако сути это не меняло.
— Должно быть.
Лори обмяк от накатившего облегчения.
Когда они поравнялись с калиткой, Эда с невольным изумлением оглядела новоприбывшего святошу. Молодой. И на диво хорош собой. В её скромном опыте церковники поголовно были дряхлыми бородавчатыми старцами с подслеповатыми, слезящимися глазами. Эда почти не выбиралась за пределы Кроугейта, но даже она знала: чтобы дослужиться от рядового иерея до епископской мантии, требовались долгие десятилетия истового радения. Этому же человеку на вид едва перевалило за двадцать семь. Бледный, с россыпью веснушек на скулах и яркой медью густых волос, аккуратно зачёсанных набок. Черты лица казались слегка островатыми, но если вечное амбре каналов — затхлое, с отчётливым душком сырой плесени — и оскорбляло его тонкий нюх, он виртуозно это скрывал. На нём красовался кремовый подрясник с аметистовыми вставками и золотым галуном, а поверх покоился дорожный плащ в тон, скреплённый у горла массивным аграфом. Фибула изображала открытую ладонь, рассекающую солнце, — священный знак Веры.
Среди промозглой серости и бурой уличной грязи он выглядел ослепительно чистым.
Прежде чем Эда успела толкнуть калитку, взгляд гостя настиг её:
— Позвольте мне, сударыня.
В том, как столь сановный прелат придержал для неё створку, почудилось нечто противоестественное. Эда вымучила благодарную улыбку, протискиваясь мимо. «Он нас не знает. Бояться нечего».
Лори густо залился краской:
— Благодарю вас, сэр… то есть, святой отец. Премного благодарны.
Она едва сдержалась, чтобы не заехать брату локтём под дых.
— Вы оба из прихожан Кроугейта? — Глаза епископа оказались чарующего василькового оттенка.
— Да, — ввернула Эда, опережая Лори, пока тот от нервов не начал молоть языком лишнее. — Мы живём чуть восточнее, вниз по протоке. Я Эда. А это мой брат Лори.
— Лоуренс.
— Весьма польщён. Я — епископ Флориан Фейн. — Прелат прижал руку к груди, где сверкнул гранёный флакон коллоидного серебра. Эда покосилась на склянку с плохо скрытой тревогой. Настоящее зелье, ясное дело: творение Алхимического клуатра — достопочтенного братства чародеев, присягнувших Церкви Веры и её незыблемым догматам. Эде доводилось встречать их в центральных кварталах: они неспешно сновали по мостовым в струящихся бледно-голубых мантиях.
— Святой отец, вы к нам приход окормлять прибыли? — донеслось из толпы бабье повизгивание.
Послышался одобрительный гул; вокруг экипажа уже сбилась плотная кучка зевак. Клинки с каменными лицами взирали на сброд с высоты сёдел, но разгонять людей не спешили.
Епископ Флориан ничуть не смутился пристального внимания, одарив паству кроткой, благостной улыбкой:
— С великой отрадой спешу подтвердить сие, почтенная. Да упокоит Господь душу епископа Эмери. — Он благоговейно прижал указательный палец ко лбу в жесте благословения. Некоторые в толпе тут же истово повторили знамение. — Ныне я предстал пред вами, проделав долгий путь из самого Олдерпорта. Такова горячая воля Его Святейшества Патриарха: наречь преемника пред тем, как Господь призовёт его в Свои обители. Следующий Клирический конклав пройдёт прямо здесь, под сводами древнего Блэкбриджа! — В толпе возбуждённо ахнули. — В преддверии столь благословенного торжества я всецело посвящаю себя служению вашей пастве, ибо направляющая длань Церкви Веры требуется здесь как никогда остро. Блэкбридж — гордый и древний град, старший во всём Уэсланде! Но в тени столь великой истории поныне бродят нечестивые отголоски минувших веков.
Конклав. Прошли долгие десятилетия со времени последнего сбора, и целые эпохи — с того, что предшествовал ему. Подобная честь выпадала городам лишь поочерёдно. Избрание нового Первосвященника — преемника самого Патриарха — гарантированно поставит весь Блэкбридж на уши, едва молва разойдётся по площадям. Быть может, истинное благочестие в этих трущобах и повывелось, но уж повода для хмельного разгула чернь никогда не упускала.
Эда слушала Флориана Фейна с затаённым любопытством. В нём сквозило неуловимое, почти гипнотическое обаяние. Мягкая улыбка. Уверенный, звенящий медью голос. А может, всё дело крылось в том, что он был молод и слишком привлекателен для строгого сана.
— Древние Врата и по сей день оскверняют землю нашего благословенного острова. По твёрдому убеждению Патриарха, именно по этой причине вы, добрые горожане, претерпеваете от тлетворного дыхания дьявольских сделок горше, нежели любой иной великий град Уэсланда. — Тон прелата неуловимо переменился, наливаясь сталью: — Если нечестивые Врата используются для совращения страждущих в Блэкбридже, виновные будут немедля преданы праведному суду. В том клянусь пред вами.
По щекам Эды пробежал мертвенный холод. Рядом с ней Лори натянулся струной. Мысли закружились, как сорвавшееся с обода тележное колесо. Из столицы никогда прежде не присылали прелатов такого ранга. То, что Патриарх винил в нищете и пороках Блэкбриджа демонические козни, а не сгнившие трущобы, казнокрадство и голод, откровением не было. Но это означало лишь одно: Клинки начнут рыть носом землю. Основанный на святых заветах Веры, Орден Клинка надзирал за исполнением законов по всему Уэсланду, но истребление демонической скверны оставалось их первейшим, святым долгом. Неудивительно, что великий маршал выделил конвой под руку епископа. Только не накануне Клирического конклава.
Эда до крови прикусила щёку изнутри. Нам нужно провернуть этот последний Пакт. И как можно скорее.
Епископ Флориан благосклонно воздел длани, и тревожный шёпот толпы мгновенно стих:
— Не страшитесь, дети мои. Я намерен не покладая рук трудиться бок о бок с доблестным Орденом Клинка, дабы вернуть праведную Веру на улицы Блэкбриджа — не токмо ради величия Конклава, но ради спасения самого города. Мы не дрогнем. Ваше искупление уже близко!
Робкие хлопки в толпе вмиг переросли в восторженную овацию. Для слуха Эды эти рукоплескания звучали омерзительным погребальным гулом.
Люди облепили прелата, точно мухи падаль. Епископ радушно пожал чью-то узловатую руку, наклонился потрепать по щеке замурзанного мальчонку.
— Уходим, — одними губами выдохнула она, вцепляясь Лори в запястье и силой протаскивая сквозь сгрудившуюся толпу. Немигающие взгляды закованных в сталь Клинков буравили спину ледяным сквозняком, предвещающим свирепую бурю.
Эда была прикована к лавке — к самому Блэкбриджу — всю свою сознательную жизнь. Горькая летопись страданий её семьи въелась в каждый булыжник мостовой. Если в подлунном мире существовал хоть один уголок, где Церковь Веры не давила с небес каменным крестом, а из подполья не тянули жадные лапы торговцы душами, она поклялась найти его. Бегство из этого проклятого города станет первым решением, которое она примет по собственной воле — после бесконечной жизни, где за неё всё решали другие.
Но до тех пор им предстояло завершить начатое.