Всякий раз, когда звенел колокольчик над дверью, Эда пыталась угадать: за чем они пришли — расплатиться монетой или собственной душой?
Она окинула взглядом нового посетителя. Тот шагнул через порог, спотыкаясь и торопливо стряхивая капли дождя с подбитого мехом плаща, а затем нерешительно замер у входа. «Богат, — заключила она про себя. — И пуглив, точно заяц».
Это обнадёживало.
— Добро пожаловать в «Антиквариат и диковины Шоу». Я могу вам чем-то помочь?
Джентльмен уставился на неё в упор. Эда натянула вежливую улыбку. Ей не привыкать улыбаться через силу: Бен всегда твердил, что доброжелательному лицу труднее не поверить.
— Я… — Незнакомец судорожно сглотнул. Он затравленно оглядел лавку: уходящие под самый потолок громоздкие стеллажи, низко свисающую люстру, россыпь ковров на лакированных половицах. Вдоль стен теснились шкафчики, латунные глобусы и диковинные сосуды, оставляя для прохода лишь узкую щель. Будь здесь Лори, он бы с упоением принялся потчевать бедолагу рассказами о происхождении каждого предмета, вплоть до дверных петель.
Эда предприняла ещё одну попытку:
— Вы ищете что-то конкретное?
Мужчина стянул шляпу с полями, открыв аккуратную стрижку длиной до подбородка.
— Здесь есть кто-нибудь ещё? Другие покупатели?
— Нет, сэр. Вы наш последний посетитель на сегодня.
Не сказать, чтобы днём тут было не протолкнуться. Курносая дама целый час придирчиво обнюхивала старинные чайные сервизы, а парочка учёных сухарей раскошелилась на древнеуэслийский фолиант. Больше за порог никто не ступал.
Эда догадывалась: этого человека вряд ли прельстят чайники или пыльные книги.
Он приблизился к прилавку — статный, в туфлях с начищенными пряжками и бархатном дублете. Лицо самое заурядное, но дикий, лихорадочный блеск в глазах отозвался внутри жутковатым узнаванием. Она видела этот взгляд сотни раз у сотен самых разных людей.
— Мне нужно зеркало без отражения.
Пульс Эды сорвался на новый ритм — частый и пугливый, как скачущий заяц. Братья не разбрасывались паролем направо и налево; раз незнакомец знал эти слова, они сочли его намерения серьёзными.
Она вышла из-за прилавка:
— Вы понимаете, о чём просите?
— Да. Я… да.
Эда выглянула в эркерное окно. Блэкбридж расплывался шумным, тёмным пятном мокрого камня и масляного чада; сквозь сгущающуюся тьму то и дело покачивались редкие фонари. Из-за неровных наплывов и пузырьков на толстом стекле трудно было разглядеть идущих по улице людей, но ни одна из искажённых фигур, спешащих под дождём, не походила на её братьев.
«Никогда не веди никого к зеркалу одна, — неизменно предостерегал Бен. — Если придут заключать Пакт, а нас нет рядом, гони их прочь. Вдвоём безопаснее».
В стекле зависло отражение Эды — бледный призрак со светлыми волосами. Она до боли прикусила щёку изнутри.
Бен придёт в бешенство. Лори расстроится, а это куда больнее. Но сколько прошло времени с тех пор, как им в последний раз попадался кто-то настолько отчаявшийся — или настолько глупый, — чтобы пойти на Пакт? Эда знала по опыту: стоит дать им время на раздумья, как тут же проклюнется въедливый шёпот здравого смысла. Выстави она его за дверь прямо сейчас — и этот господин опомнится и назад уже не вернётся. Чего доброго, побежит молоть языком в Церковь Веры, хоть это и маловероятно. И что тогда?
Лори звал их «сделочниками». Безнадёжные души, готовые заплатить наивысшую цену за любую мерзость или милость, которой жаждали. Прошли долгие месяцы с тех пор, как объявлялся последний из них.
А время неумолимо утекало.
Эда стиснула зубы и перевернула висевшую на двери табличку стороной «Закрыто».
— Ваше имя, сэр?
— Я предпочёл бы не называть его.
«Умнее, чем кажется на вид».
— Боюсь, ему понадобится имя. Скрывать его бесполезно, — бросила она, задергивая шторы вдоль карниза и отрезая от взоров улицу с окнами. В дрожащем свете люстры тени вокруг глаз незнакомца провалились глубоко внутрь, обратившись пустыми глазницами черепа.
— Ему?
— Демону, с которым вы намерены заключить Пакт.
Мужчина сглотнул, собираясь с духом:
— Я — Бартоломью. Полагаю, ваша фамилия Шоу? — Он смерил её взглядом с головы до пят с неприкрытым пренебрежением, столь свойственным благородным господам. — Вы чересчур молоды, чтобы крутить… подобные дела.
— Мне двадцать, сэр. И в подобных делах я варюсь едва ли не с пелёнок.
Это заставило его прикусить язык. Эда повела Бартоломью вглубь лавки, сквозь лабиринт полок высотой в человеческий рост, и подвела к двум ступенькам у дальней стены. Она достала из кармана ключ, внезапно ощутив холодный укол безотчётного страха.
Она отпирала эту дверь бесчисленное множество раз, но ни разу — в отсутствие Бена или Лори. Их нехватка давила осязаемым призрачным присутствием. Эда знала лавку как свои пять пальцев — в её обязанности входило приглядывать за витриной, пока Лори бегал с поручениями, а Бен работал, — но эта выжидающая тишина казалась чужой. Удушливой. Она физически ощущала её ледяное дыхание на затылке.
Ключ лязгнул в замке. «Не дрожи, Эда, дура набитая».
Дверь распахнулась.
Дыхание Бартоломью участилось. За эти годы через руки Эды прошла целая вереница сделочников; чувство вины неотступно следовало за ней по пятам, но она научилась безжалостно давить его в зародыше. Это было необходимо, и провернуть всё требовалось как можно быстрее. Случись Бартоломью броситься наутёк — братьев рядом нет, перехватить его некому.
Она зажигала настенные бра по мере того, как они спускались по винтовой кованой лестнице. В подвале всегда стояла стужа, и язычки огня ничуть не помогали создать хотя бы видимость тепла. В воздухе тянуло застарелой сыростью, затхлой землёй и первобытным тленом. Место напоминало усыпальницу или катакомбы — склеп, в котором живым было не место.
Эда зажгла последний факел и обернулась к спутнику.
Бартоломью вцепился в перила побелевшими пальцами, не отрывая остекленевшего взгляда от пустоты.
— Это… оно?
Она проследила за его взглядом. Подвал семьи Шоу был абсолютно пуст… если не считать одинокого зеркала, прислонённого к дальней стене.
— Да, — негромко отозвалась она. — Это Врата.
Зеркало вздымалось больше чем на шесть футов в высоту и на три фута в ширину. Его вытесали из единого монолита толстого обсидиана. Все Врата создавались из этого камня века назад — в пору, когда никто ещё не внимал заветам Веры и Отца-Владыки, поклоняясь пантеону языческих богов. Ныне этим идолам возносили молитвы разве что ведьмы да отступники, если вообще хоть кто-то помнил о них.
«Дикая эпоха», — всплыли в памяти слова, которые Лори зачитывал вслух из одной сомнительной исторической хроники. Времена, когда миром правили лживые божества, а их тёмные почитатели ковали для них чудовищные орудия власти. Чернейший обсидиан из глубоких недр северных гор, где истончается ткань меж мирами, служил для них плотью. Кровавая магия, вдохнувшая в камень биение жизни, — вот как рождались Врата.
— Как, именем Отца-Владыки, оно попало к вам? — Бартоломью с опаской сделал шаг вперёд. — Да ещё в такой сохранности. Я думал, Церковь Веры истребила в Уэсланде всё до последнего осколка.
— Это зеркало отыскал мой отец. Никому из нас неведомо, как ему это удалось. — Ногти Эды больно впились в ладони. У неё не было ни малейшего желания поминать Освина Шоу, особенно здесь и сейчас. Лучше покончить со всем разом. — Вы готовы?
Голос Бартоломью предательски дрогнул:
— К чему именно?
«Сойдёт за ответ».
Она шагнула к Вратам. Их раму покрывала дикая, буйная вязь барельефов, вырезанных с такой дотошностью, словно они не были высечены резцом, а сами проросли из вулканического камня: рычащие горные львы, шипящие змеи, цветы с острыми шипами. В переплетении лепестков и стеблей прятались твари куда более странные: ухмыляющаяся морда крючконосого бесёнка, грозные птицы, оскалившийся клыкастый конь. А на самом верху, у самого замкового камня, склонилась в немом молении группа обнажённых фигур.
Эду пробрала дрожь.
Как бы ни поражало величие рамы, подлинная мощь таилась в самом зеркале. Его гладь не отражала ничего: чёрная, словно беззвёздная полночь, безмятежная, как застывшая гладь лесного озера. Сколько бы Эда ни смотрела в него, по спине неизменно скользили ледяные пальцы первобытного ужаса.
Она коснулась кристаллической породы. Тёплая. Там, где теплу браться было неоткуда. В подвале стоял могильный холод, но по ту сторону зеркала царил совсем иной климат.
— Мистер Ночь, я взываю к вам.
Поверхность камня вокруг ладони Эды пошла рябью, будто жидкая вода.
Бартоломью издал сдавленный, надсадный всхлип:
— Это… его имя?
— Единственное, под которым он мне известен.
Зеркало вспыхнуло жирным самоцветным глянцем и заколыхалось, словно смола. Эда отступила назад, встав плечом к плечу с Бартоломью, и попыталась унять взбесившееся сердце. Разумом она понимала: ей бояться нечего. Но её тело так и не научилось подчиняться холодным доводам рассудка.
— Что происходит? Почему так долго? — Верхняя губа Бартоломью взмокла от пота. Он судорожно кутался в плащ, словно надеясь целиком раствориться в складках сукна.
Эда перехватила его за локоть. Мужчина, похоже, решил, будто она просто пытается его приободрить, и пускай. На деле же она всерьёз опасалась, что он рванёт наутёк.
— Он вам не дворовый пёс, сэр. Он явится тогда, когда сочтёт нужным.
— И… он всегда один и тот же? Я думал, через Врата можно призвать любого демона.
— Зеркало, которое вы видите перед собой, существует и на той стороне — в Ином мире. Большинству демонов не под силу удерживать Врата в единоличном владении. — Она скосила на него взгляд. — А мистер Ночь — вовсе не как большинство.
Судя по исказившемуся от ужаса лицу Бартоломью, замечание прозвучало не слишком удачно, но теперь это уже не имело значения. Поверхность зеркала внезапно вспыхнула маслянистой радужкой, похожей на бензиновую плёнку в лучах заката. И сквозь неё ступил мужчина.
Мужчиной он, разумеется, не был. Но сходство оставалось пугающе близким.
— Эда.
— Мистер Ночь.
Дурацкое прозвище, но оно прижилось намертво. Эда была ещё грудным младенцем, когда он впервые шагнул через зеркало. Лори тогда едва исполнилось пять. Если верить Бену, перепуганный мальчуган всякий раз лепетал нервное: «Доброй ночи, мистер», стоило демону направиться к выходу. Так прозвище и прилипло.
Уж по какой причине, но мистеру Ночи эта кличка показалась забавной. С тех самых пор они иначе его и не звали.
— Этот человек желает заключить Пакт, — произнесла она.
Бартоломью вздрогнул всем телом.
Ледяные серые глаза мистера Ночи лениво сместились к нему. Эда живо представила, каково сейчас Бартоломью: впервые в жизни столкнуться лицом к лицу с демоном. Кожа мистера Ночи казалась неестественно бледной, а волосы — и того белее. Они ниспадали до середины спины роскошной белоснежной гривой. Наряд не уступал внешности: чёрная туника и отделанный серебром дублет — ткань выглядела настолько мягкой, что струилась подобно жидкой воде. При резких, точёных чертах лица и вечной тонкой полуулыбке мистер Ночь был неоспоримо красив. В нём не было ничего откровенно нечеловеческого, и всё же в манере держаться сквозило нечто неоспоримо потустороннее. От этого ощущения у Эды волоски на затылке вставали дыбом.
Демон хищно подался вперёд, скрадывая шаги по направлению к Бартоломью:
— Ты свободна, Эда.
Голос тёк сладко, словно патока, но она слишком хорошо знала, как звучат его приказы. Эда ободряюще сжала локоть гостя:
— Я подожду наверху.
— Ну так поведай мне, — вкрадчиво пропел мистер Ночь ей вслед, пока она поднималась по ступеням. — Чего жаждет твоя душа?
Подслушивать ей категорически запрещалось. «Меньше знаешь — крепче спишь, — твердил Бен. — Их дела нас не касаются».
Однако Эда редко отказывала себе в удовольствии потешить мрачное любопытство. Лори обзывал её патологически носатой. Может, и так, но мистер Ночь смотрел на её выходки сквозь пальцы, к тому же он всегда чуял, когда она сует нос не в своё дело. Для неё этого было вполне достаточно.
Эда почти прикрыла подвальную дверь — оставив щёлку буквально в пару дюймов — и опустилась на корточки, прильнув к проёму. В пролёте лестницы как раз виднелся затылок Бартоломью. Но куда отчётливее выступал мистер Ночь, мерно мерявший шагами комнату. Даже в движении он сохранял сверхъестественную неподвижность: ни крупицы лишнего усилия, ни единого случайного жеста, каждый шаг выверен с точностью часового механизма. Его голова покоилась на плечах с противоестественным спокойствием. Куда бы он ни поворачивался, его немигающий взгляд ни на миг не покидал Бартоломью. Это напомнило Эде заколдованные портреты в сумрачных галереях, чьи нарисованные глаза неотступно следят за каждым твоим шагом.
Бартоломью выдавил что-то сорванным, тонким голоском. Единственное, что долетело до Эды, — слово «справедливость». В голове тут же закружился вихрь догадок. Значит, не банальные деньги. Месть? Она подслушивала достаточно часто, чтобы знать: эти два повода правили бал. Если бы только сделочники осмеливались говорить о последствиях вслух, возможно, куда меньше безумцев стремилось бы переступить порог лавки. Подобные сделки редко кончались добром.
Однажды, вспомнила Эда, к ним явился бедняк, умолявший о золоте — о таком куше, который не смогли бы промотать и правнуки его правнуков. Мистер Ночь обратил булыжники в золотые марки; наутро они заполнили тесную каморку нищего в доходном доме, громоздясь под потолок и вываливаясь из распахнутых окон на мостовую сверкающим дождём. Обезумевшие соседи облепили дом как саранча, расхватывая монеты в пьяном угаре, пока не подоспели рыцари Ордена Клинка и не конфисковали остатки. Бедняк, справедливо обвинённый в союзе с нечистью, в ярости и отчаянии примчался назад, в лавку Шоу.
«Ты забыл уточнить, где и как желаешь получить своё драгоценное золото, — бросил ему тогда мистер Ночь. — А теперь проваливай, пока я не выпустил тебе кишки прямо здесь. Если, конечно, ты не жаждешь заключить ещё одну сделку?»
Не прошло и двух недель, как Клинки выследили и вздёрнули несчастного.
Некоторое время спустя в подвал пришла молодая женщина, заливаясь слезами из-за неверного супруга. «Я так люблю его, но его взгляд вечно ищет других. Боюсь, я потеряю его. Сделай так, чтобы он видел лишь меня одну!» Мистер Ночь преподнёс ей зачарованное кольцо. К утру её муж ослеп. В разорённой темноте собственных глаз он видел лишь её фигуру — и сияющий ободок перстня, маячивший перед ним призраком, куда бы он ни повернулся. Безумец назвал это проклятием. И задушил жену прямо в гостиной. Городские листки трезвонили об этом преступлении не один день.
Отвращение Эды боролось с жгучим интересом, пока она разглядывала Бартоломью. Она презирала любого, у кого хватало дурости связываться с чертями, и ненавидела саму необходимость приводить их к мистеру Ночи. Но по крайней мере, когда люди молили о несметных богатствах, неземной красоте или власти, её неприязнь казалась оправданной. Жадность и тщеславие презирать легко. Но явиться сюда ради мести? Чтобы заглушить боль растоптанного сердца или исправить чудовищную несправедливость?
Таких ей было искренне жаль.
Мистер Ночь замер на месте:
— Моя цена. — Он задумчиво провёл пальцем по нижней губе. — Двадцать лет.
Эда шумно втянула воздух сквозь зубы. Двадцать! Не самая чудовищная плата из тех, что он когда-либо заламывал, но пугающе близко к пределу. Клирики Церкви Веры любили разглагольствовать об опасности погубить бессмертную душу в дьявольских сделках, но если души и существовали, демонов они не заботили вовсе. А вот человеческие годы…
— Д-двадцать? Это же грабёж! — Бартоломью сорвался с шёпота. Его голос взвился от негодования.
— Вовсе нет. — Глаза мистера Ночи зловеще блеснули. Огонь в бра тревожно затрепетал. Тени поползли вверх по стенам, растекаясь по потолку чернильной жижей. — Это в точности та цена, которой стоит твоя просьба. Но если ты не готов платить…
— Я… я просто…
— Вы только послушайте, как блеет этот ягнёнок! — рассмеялся демон. — Я, я, я. Именно за этим вы и приходите, не так ли, смертные? Вы жаждете и требуете с таким бесстыдством. Впрочем, пустое. Я далёк от осуждения. — Мистер Ночь неслышно вырос за спиной Бартоломью и по-приятельски опустил ладонь ему на плечо. — Я в силах исполнить твои самые потаённые чаяния. Тебе нужно лишь уступить мне крохотную толику времени взамен. Да и что такое время для вас, людишек? — Голос демона сделался вкрадчиво-ласковым. — Ваши жизни и без того так легко обрываются в любой миг.
Лёгкий взмах руки — и в пальцах демона буквально из воздуха соткался плотный пергамент. Эда сразу узнала витиеватую вязь заголовка, выведенного смелыми размашистыми буквами: Связующий пакт смертного торга. Остальной текст скрывался в полумраке, за исключением главного пункта, неизменного для каждого договора: если демон не исполнит свою часть соглашения, оговоренное число лет будет списано со срока его собственной жизни. Насколько знала Эда, это был один из двух единственных способов, какими сделочник мог вернуть отданные годы назад.
Рыжевато-бурые чернила контракта блестели в пламени факелов. Эда ни разу в жизни не видела, чтобы у мистера Ночи текла кровь, и часто гадала, как именно скрепляются Пакты. Неужели он режет собственную плоть? Обмакивает вычурное перо в чернильницу, полную драгоценной демонической крови, и чинно выводит строки за конторкой?
Мысль показалась до того нелепой, что Эда едва не фыркнула. Но в этот миг мистер Ночь уже склонился над плечом Бартоломью, губами касаясь его уха:
— Подпиши здесь, славный Бартоломью, и ты получишь свою справедливость.
Тишина налилась свинцом. Потрескивало пламя.
— Мне… мне нечем подписать.
Мистер Ночь извлёк крошечный нож цвета вываренной кости откуда-то из складок плаща. Он стоял так близко, словно заключал мужчину в объятия со спины, терпеливо протягивая в руках клинок и свиток. Змей, обвивший намеченную жертву, — не сжимающий кольца до хруста, но и не дающий шанса ускользнуть.
— Твоя кровь — единственная подпись, которая мне нужна. Крошечный надрез, и дело сделано.
«Беги, — мысленно кричала Эда. — Беги немедленно, дурак, и не оглядывайся. Что бы он ни дал, оно не стоит той цены, которую ты потеряешь!»
Но у неё не было роскоши поступать правильно. Будь у неё выбор, она никогда бы не подвела Бартоломью к зеркалу. Эде оставалось лишь закусить губу до крови и смотреть.
Бартоломью шумно выдохнул. И протянул дрожащую руку навстречу лезвию…
Дверной колокольчик залился весёлым трезвоном.
Эда дёрнулась от неожиданности и с размаху шлёпнулась прямо на задницу. Дверь подвала мягко качнулась и закрылась.
Дерьмо!
Она вскочила на ноги, торопливо отряхивая юбки. Поправила косу и бросилась обратно сквозь лабиринт полок. Непокорные кудри терпеть не могли заколки; вокруг ушей уже выбились мелкие, взъерошенные прядки.
Она обогнула массивный платяной шкаф, отделявший торговый зал от прихожей, и Лори тут же вцепился в её причёску — Эда даже не сомневалась.
— Твои заросли снова прорываются на волю, — ухмыльнулся он.
— А ты похож на мокрую крысу.
— Всё равно краше тебя.
Лори был длинным и неуклюжим, сплошь локти да колени. Дождь лишь подчеркнул его худобу: шерстяной плащ облепил плечи, а мокрые завитки волос намертво прилипли к черепу.
Бен задвинул за собой плотные портьеры и встряхнул капюшон, сбрасывая капли. В отличие от гибкого Лори, Бен был плотно сбитым и мускулистым. Квадратная челюсть и грубоватые черты лица выдавали в нём упрямца, и только густая копна волос придавала облику толику мягкости. Эде нравилось думать, что Бен запугал свои волосы до идеальной гладкости ещё в материнской утробе, наотрез отказавшись наследовать фамильные буйные кудри.
— Эда. — Бен вперил в неё тяжёлый, внимательный взгляд. — Что стряслось?
И как он вечно это делает? Пытаться утаить что-либо от Бена — дурацкая затея; нюх у него был как у ищейки, а глаз — как у ястреба.
— Не понимаю, с чего ты вечно решаешь, будто что-то не так…
— Сквозняк. — Он выразительно покосился на потрескивающие свечи в люстре. Тон его резко упал: — Дверь в подвал открыта?
Лори как раз стаскивал через голову плащ, но теперь замер как вкопанный.
Отрицать очевидное не имело смысла.
— Приходил человек. Спрашивал про зеркало.
Бен молча повесил плащ на крючок.
Эда насупилась:
— Он знал пароль, был готов заключить Пакт. Никого рядом не вертелось, я проверяла. Я понятия не имела, когда вы вернётесь, и не собиралась упускать его!
— Ты вечно ноешь, что я тревожусь без повода, и сама же этот повод даёшь! Сколько раз я повторял тебе: никогда…
— Никогда не водить никого к зеркалу в одиночку, да-да. Но вопреки тому, что ты сам себе вбил в голову, Бен, я вполне способна справиться с этим делом. Или ты предпочёл бы тянуть нашу кабалу до бесконечности? Мы не можем позволить себе разбрасываться Пактами на пустом месте!
— Твоя безопасность — более чем веский повод. — Бен сделал к ней два резких шага; Эда машинально попятилась. — Ноги твоей не будет наедине с этим демоном дольше, чем строго необходимо!
— Мистер Ночь не тронет меня. Он никого из нас не тронет. Не посмеет — это прописано в…
— В нашем Пакте, да. Я помню этот пункт.
Эда ощетинилась:
— Не в нашем! Это отец втравил нас в это дерьмо.
Карие глаза Бена полыхнули:
— Эда…
В прихожую кубарем влетел Бартоломью. Огибая полки на вираже, он сшиб подставку для книг, но тут же замер на месте, наткнувшись на них взглядом. Глаза у него стали круглыми, как у вспугнутой лошади.
От неожиданности Бен тут же заслонил собой выход. Сначала Эда испугалась, что брат всё сделал правильно: страх наконец накрыл Бартоломью с головой. Он передумал и пытался сбежать. Придётся угрожать ему. Избить, если понадобится, лишь бы держал пасть на замке. По коже пробежал мороз.
Но затем она увидела его ладонь. По пальцам струилась тёмная свежая кровь.
Его надрезали.
Всё кончено.
Бартоломью шагнул вперёд, пошатываясь на негнущихся ногах. Он баюкал раненую руку в ладони и ошалело смотрел на Эду:
— Я не… не чувствую особой разницы. Разве я не должен чувствовать себя иначе?
— Боюсь, мне это неведомо, сэр. — Она протянула ему свой носовой платок. Это просто благоразумие, твердила она себе: не хватало ещё, чтобы с такой раной он привлекал лишние взгляды на улице. Она наотрез отказывалась считать этот жест проявлением доброты. Ничто в их ремесле не имело отношения к доброте.
Бартоломью взял платок и зажал порез. Когда стало ясно, что больше он ничего не скажет, Лори молча отдёрнул портьеру и приоткрыл дверь. Снаружи дождь барабанил по чёрным лужам. Где-то заливалась лаем собака.
Бартоломью кивнул, расправил плечи и вышел из лавки.
Все трое подошли к окну, провожая взглядом его ссутуленную фигуру, ковылявшую вниз по улице. Бартоломью не сможет рассказать о заключённом Пакте — ни словом, ни на бумаге. Таков был порядок мистера Ночи. В зависимости от условий соглашения, сделочники либо физически не могли, либо попросту не смели болтать о своих сделках. Служба мистеру Ночи гарантировала Эде и её братьям защиту от доносчиков, но как только долг будет закрыт…
Подписант подтверждает аннулирование всех условий и поправок по завершении действия сего контракта.
И тогда ничто уже не защитит семью Шоу от обвинений.
— Вон там, — прошипел Лори. — Опять этот мерзкий ублюдок с усами.
Эда заметила его — высокую, застывшую в тени фигуру на противоположной стороне улицы. Он был в шерстяной шляпе с пером, а огонёк сигариллы багровым отблеском выхватывал густые усы. Тлеющий свет не доставал до глаз мужчины, пока тот не отрываясь следил за удаляющимся Бартоломью.
Тонкие волоски на затылке Эды встали дыбом от дурного предчувствия.
— Я же говорил: Лич приставил за нами соглядатаев, — процедил Лори.
Имя резануло по тишине комнаты, точно разряд статического тока.
— Пусть смотрят, — отрезал Бен. — Если Северин Лич хочет выкурить нас отсюда, он чертовски не торопится. Не позволяй ему запугать тебя.
— И как именно, скажи на милость, можно не обращать внимания на криминального авторитета, который суёт нос в наши дела, Бен?! Ему явно нужны Врата!
— Пусть забирает, — оборвала Эда. — Совсем скоро мы покончим с ними навсегда. Бартоломью отдал двадцать лет, а это значит…
— Весьма желанная прибавка к моему гроссбуху.
Слова утешения застряли у Эды в горле.
Мистер Ночь стоял посреди прихожей.
Собравшись перед ним вот так, они снова казались не более чем нашкодившими детьми в ожидании приговора. Его подавляющее присутствие скалывало с них года, точно ледоруб.
— Хотя должен признать, юные Шоу: на мой вкус, этот дар запоздал. Сколько времени прошло с тех пор, как вы в последний раз приводили ко мне жаждущую душу?
— Условия предельно ясны, — процедил Бен, одеревенев. — Мы обязаны приносить тебе пятьдесят лет каждый год. Время до закрытия квоты ещё есть.
Демон улыбнулся, не размыкая губ:
— Возможно. Но осенняя жатва уже на пороге. Послушайся крошка Эда тебя, Бенджамин, и сегодня ты был бы на двадцать лет беднее.
Бен густо покраснел.
Демон был прав, разумеется. Они ещё никогда не подбирались так близко к пику сезона с незакрытыми долговыми годами.
В полумраке комнаты мистер Ночь сливался с тенями. Лишь бледное, насмешливое лицо оставалось отчётливым, повиснув в воздухе бестелесной маской.
— Ваш долг почти выплачен сполна. Осталось наскрести жалкие десять лет! Какая жалость будет оступиться прямо сейчас.
Эда боялась мистера Ночи, но ненависти к нему не питала. Уж точно не той глухой ненависти, что снедала Бена и Лори. Демон творил то, что творил, лишь потому, что такова была его природа. Люди заключали Пакты просто потому, что у них была такая возможность. Ровно так же, как поступил их собственный отец.
Освин Шоу сам нашёл зеркало. Он призвал мистера Ночь и заключил Пакт, расплатиться по которому был не в силах — заломил больше лет, чем способна вместить одна человеческая жизнь. И в своём безумии согласился выплатить мистеру Ночи требуемый оброк за счёт чужих жизней. Скольких бы ни потребовалось.
Но стоило ему сдохнуть — и долг по наследству перешёл на детей.
— Ваша кабала почти подошла к концу, юные Шоу. Свобода уже на пороге. — Свечи в люстре заплясали, когда силуэт мистера Ночи заколебался и распался чернейшим угольным дымом. Серебряные глаза на миг вспыхнули цветом яростного пламени. — Вам стоило бы радоваться.
Свет выровнялся, и демон исчез.
Тени были вотчиной мистера Ночи — краеугольным камнем его могущества, — и он прекрасно знал, как это выбивает смертных из колеи. Эде ни разу не доводилось видеть воочию прочие его силы. Да в том и не было нужды. Пактов, что он скреплял, хватало с головой, чтобы понять: ему подвластно то, что далеко за гранью её разумения.
Бен зашагал к лестнице; плечи его вздымались, натянутые туго, как тетива лука. Лори с тяжким вздохом поплёлся следом.
— Лори…
— Не сейчас, Эда.
Дождь хлестал по окнам. Эда ещё долго стояла одна в кругу дрожащего свечного света, с тревогой наблюдая, как за его границами корчатся тени. Она сжала кулаки.
Ещё десять лет. Всего десять.
Мистер Ночь прав — они не имеют права оступиться сейчас. Не теперь, когда два десятилетия рабства наконец подошли к своей развязке. Каково это, гадала она, — жить вне его тени? Вырваться на свет, потерянными и чистыми, точно неоперившиеся птенцы? Эда не знала.
В груди шевельнулась надежда, следом за которой тут же пополз липкий жгутик страха.
Новая жизнь. Чистый лист. Шанс узнать, кто они такие.
И на их пути оставался всего один Пакт.