Глупо говорить, что я была раздосадована, когда, проснувшись на следующее утро, не обнаружила Джин Ёна на диване, но это было правдой. Зеро, должно быть, тоже ушёл пораньше, потому что я не чувствовала его присутствия нигде в доме, а я всё ещё была очень возбуждена и сверхчувствительна к необычному после вчерашней огромной дозы вампирской слюны.
— Погодь, — сказала я потолку. — Вчера Зеро пытался заставить Джин Ёна превратить меня в вампира?
— Я полагаю, он думал, что тебе лучше быть вампиром, чем мёртвой, — произнёс голос Атиласа.
Я прижала подбородок к груди, чтобы посмотреть ему в глаза, и увидела, что он откинулся на спинку стула, вежливо закинув ногу на ногу. Его подбородок всё ещё был слегка приподнят, как будто он тоже смотрел в потолок, но его глаза встретились с моими.
— Похоже, у него это вошло в привычку, — сказала я. — Разве Джин Ён не так же превратился?
— Похоже, что каждый из нас склонен повторять одни и те же ошибки снова и снова, — сказал Атилас и, возможно, слегка вздохнул.
— Ну, по крайней мере, ты знаешь, что я не настолько фейри, чтобы переживать из-за этого, — сказала я, садясь. Блин. Всё, что я чувствовала, — запах одеколона Джин Ёна. В плохом настроении я натянула толстовку и застегнула молнию, насколько это было возможно, чтобы прикрыть пропитанную одеколоном одежду. — Где Джин Ён?
— Уверен, что не знаю. Что ты делаешь, Пэт?
— Пытаюсь избавиться от запаха, — раздражённо ответила я. Джин Ён не имел права заставлять меня пахнуть так, как он, а затем исчезать утром, не сказав ни слова. У нас были дела, которые нам нужно было сделать.
Я позволила себе несколько минут мрачно поразмышлять о том, что я не смогла бы сделать сегодня, потому что Джин Ёна не было рядом, прежде чем выдохнуть и перейти к тому, что я могла бы сделать вместо этого.
Атиласу я сказала:
— Ой, я думаю, нам пора провести ещё один сеанс с твоим маленьким мозговым червём.
— В прошлый раз результаты были не блестящими, — сказал он после короткой паузы.
— Блин, ну не скажи! Я многому научилась, и тебе не нужно беспокоиться о том, что я попытаюсь восстановить твои воспоминания. Я просто пытаюсь восстановить свои собственные. Это был несчастный случай.
— На редкость примечательный несчастный случай.
— Боишься, что я вытащу из твоего мозга то, чего ты не хочешь? Ну здрасьте, приехали!
— Давай лучше скажем, что я не хочу пробовать сегодня, — сказал Атилас. — У нас будет достаточно времени для этого в самом ближайшем будущем.
— В ближайшем будущем у нас не будет времени на многое, если Вышестоящие и отец Зеро захотят что-то сказать по этому поводу, — отметила я. — И если вы думаете, что король не обратит внимания на то, что все и их сирены устраивают беспорядки на набережной, то вам стоит задуматься ещё раз. Мы до сих пор не знаем, кто за этим стоит.
Серые глаза Атиласа внимательно посмотрели на меня.
— Предполагается, что ты отдыхаешь и восстанавливаешь силы. Будь добра, перестань подпрыгивать на диване.
— У меня слишком много энергии, — пожаловалась я. – Уж извиняй, что я чувствую себя немного не в своей тарелке, в то время как мир вот-вот рухнет и заберёт всех с собой!
— Если ты хочешь потратить энергию, возможно, ты могла бы приготовить чай, — предложил он, и резкость в его голосе предупредила меня, что не стоит испытывать судьбу.
— Я не хочу заваривать чай, я хочу попытаться разобраться в своих воспоминаниях, — сказала я. Во мне было тяжёлое, беспокойное чувство, которое давило на меня всем беспокойством мира, который менялся вокруг меня, всё больше приближаясь к неизбежности грядущих испытаний. — Отец Зеро становится слишком любопытным, и Вышестоящих делают всё возможное, чтобы втянуть нас в новый цикл — когда это начнёт происходить, у нас не будет времени разбираться с убийцей. Мы просто будем пытаться остаться в живых. В любом случае, Зеро ушёл, а это идеальное время, чтобы…
— Сегодня не время, — сказал Атилас, и в его голосе зазвучала сталь: он был абсолютно непреклонен. — Я бы хотел выпить чай без болтовни питомца, которая отвлекала бы меня. Удались.
Я в шоке откинулась на спинку стула, мои пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Я очень давно не слышала от него такого тона, и он всё ещё был способен заставить моё сердце замереть в груди. Сегодня он почти походил на того Атиласа, которого схватили между этажами, — на того Атиласа, который без колебаний убил меня шесть раз. Что, блин, с ним происходило? Неужели Зеро сделал что-то по-своему равносильное броску его сквозь стену за то, что он подобрался ко мне слишком близко?
— Лады, — тихо сказала я. — Я принесу тебе чай. У меня тоже есть для тебя отличные пироженки.
Он не ответил, так что я оставила его спокойно разглядывать потолок и удалилась на кухню.
Я вскипятила воду в чайнике и принялась за песочные коржи, бросая взгляды на Атиласа и каждый раз снова отводя глаза. Он тоже остро ощущал нехватку времени? Не это ли мучило его в последнее время? Я чувствовала это в окружающем меня мире — движение Между; растущую угрозу со стороны отца Зеро; вечно парящее присутствие Короля За, который всегда скрывается из виду, но не из сердца; растущее напряжение в моём собственном доме — и за этим постоянным, надоедливым ощущением стояло напоминание о том, что, когда всё закончится, я снова останусь одна.
Зеро стал бы королём — вероятно, Атилас был бы рядом с ним. Если бы я была жива, то сидела бы здесь, в своём доме, одна. Джин Ён был бы…
Джин Ён, конечно, был бы в другом месте. Я уже сказала ему, что не собираюсь с ним встречаться: после этого он не стал бы здесь околачиваться. Оказавшись вдали от меня, он вспомнил бы, какой он красивый и насколько привлекателен для других женщин, и оценил бы ту, с которой было бы легче ладить.
Я и сама чувствовала себя довольно взвинченной и мрачной, когда принесла Атиласу чай. Он всё ещё был погружён в свои мысли, поэтому я налила ему чай и разложила бисквит. Не стоит его сейчас беспокоить.
Когда я попыталась проскользнуть между стульями Атиласа и Зеро, направляясь к лестнице, рукав моей толстовки зацепился за его твидовый рукав, и это едва заметное трение замедлило меня. Я заколебалась, остановилась.
— Тебе не обязательно слушать всё, что говорит Зеро, — сказала я ему, не глядя на него. Казалось, он хотел побыть один, но ему не нужно было чувствовать себя несчастным и одиноким. — Это нормально — хотеть быть рядом с другими людьми. Это нормально — быть вежливым с ними, пока ты с ними, даже если в конце концов ты собираешься уйти. Ты должен, по крайней мере, наслаждаться тем временем, которое осталось.
На самом деле он мне ничего не ответил, но мне показалось, что я услышала, как он пробормотал:
— А должен ли я? — себе под нос, и тихонько рассмеялся, глядя мне под ноги, пока я поднималась по лестнице.
Сварливый старикан. Какой бы ни была причина, по которой у него был плохой день, его, вероятно, лучше оставить в покое и угостить хорошим чаем с бисквитом. Когда он почувствует себя лучше, я спущусь вниз и попробую ещё раз.
А пока, если бы Атилас не собирался мне помогать, я бы сделала это сама. С тех пор, как я начала работать с Атиласом, у меня в голове постоянно возникали всякие мелочи — не очень много, то тут, то там. У меня было чувство, что если бы я смогла воссоздать достаточно событий той ночи, то, возможно, смогла бы вызвать воспоминания на поверхность: те маленькие кусочки, которые сами собой всплывали из моей памяти, были естественным результатом дежавю и нарушения процесса подавления воспоминаний, которым я занималась в течение многих долгих лет. На самом деле, я бы не удивилась, если бы в конце концов все воспоминания всплыли сами по себе, но у нас действительно не было времени, чтобы ждать, когда это произойдёт.
Я направилась в свою комнату, но оставила дверцу книжного шкафа открытой. Я хотела, чтобы всё было как можно точнее, но я также не хотела застрять в своей комнате с кошмаром, если в итоге я действительно вызову его, а не свои воспоминания о той ночи. Мне было внушено, что этот кошмар был не просто обычным кошмаром, и, учитывая опасную власть, которую реальность, казалось, оказывала на многие мои сны, я не хотела протягивать ей руку помощи, чтобы она убила меня.
Я остановилась в дверях своей комнаты и глубоко вздохнула.
Прежде всего, мне нужно было положить подушку на правый край кровати. С той ночи, когда погибли мои родители, я спала ногами к окну, а головой к двери, но раньше я ложилась ногами к двери, как нормальный человек. После того, как Кошмар начнёт подступать к изножью кровати, просто ожидая, когда вы откроете глаза, вы начинаете пытаться сделать что-нибудь, что убедит его оставить вас в покое. Изменение направления моего сна на какое-то время срабатывало, и теперь это в основном вошло в привычку, хотя не действовало уже много лет.
На то, чтобы сменить подушку, ушло всего несколько секунд; я не стала возиться с одеялом, хотя и сняла ботинки. Я стараюсь содержать свои ботинки в чистоте, но обычно на них остаётся что-то вроде крови и кишок, и я предпочитаю по возможности держать их подальше от своей постели. Возможно, сегодня это было бы преимуществом, но я решила, что смогу работать с вещами, которые физически присутствуют в меньшей степени.
Например, когда я позволила себе утонуть в матрасе, я подумала, что Атилас и его маленький мозговой червяк были неплохой подсказкой — не такой хорошей, как у отца Зеро, но я не особенно хотела подсказку, которая могла бы меня убить, — и не было необходимости в чём-то реальном, в конечном итоге. Если бы он действительно был здесь, наверху, всё, что он бы делал, — делал мягкие, неприятные замечания и оставлял для меня неприятные сюрпризы в уголках моего сознания.
Я почти слышала его голос — тот мягкий, стальной голос, который мне не нравился.
Погодьте-ка. Я действительно его слышала.
Он говорил:
— Тебе действительно следует перестать просить о вещах, которые не сделают тебя счастливой, Пэт. Жизнь становится намного приятнее, когда человек принимает то, что лежит на поверхности, и не копает слишком глубоко.
— Чья бы корова мычала, — сказала я вслух, и как только я это сделала, я почувствовала, как в дверях моего дома собирается Между: собирается, сопоставляется в одно целое, которое было очень похоже на реального человека. Мои глаза всё ещё были закрыты, но я поняла, когда фигура закончила формироваться и вошла в комнату, недостаточно весомая, чтобы быть реальной, но пугающе настоящая.
Я открыла глаза.
Он стоял там, где всегда стоял Кошмар, — Атилас, тихий, вежливый и аккуратный, — и, возможно, именно этот неприятный факт заставил всю комнату задрожать и закачаться в искажении реальности и восприятия, прежде чем всё вернулось в норму. Когда всё снова улеглось, передо мной был Атилас, почти осязаемый и реальный, и вместо комнаты вокруг меня у меня внутри всё затрепетало.
— Мне это не нравится, — сказала я. Я почувствовала, как у меня морщится подбородок, и сжала челюсти, чтобы остановить это. Я сделала это — я должна была это сделать, потому что здесь больше никого не было, — так почему же я чувствовал себя такой уязвимой и бессильной?
— Я, кажется, предупреждал тебя, — сказал он. — Про то, что скрывается под поверхностью, и так далее.
— Ты всегда предупреждаешь меня.
— Ты никогда не слушаешь.
— Я всегда прислушиваюсь, — сказал я ему. — Я принимаю к сведению.
— Так вот, что ты делаешь?
— Я ещё не умерла, — отметила я, но нить глубокого дискомфорта всё ещё тянулась внутри меня, ускоряя сердцебиение и наслаивая страх, кусочек за кусочком. Мне казалось, что я не смогу этого остановить, даже если захочу.
Атилас сделал шаг ко мне, затем другой.
— Удивительное обстоятельство, — сказал он. — Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.
— Может, это и твоя философия, но не моя, — сказала я. — Оставайся на своей половине комнаты, хорошо? Тебе не обязательно сюда подходить.
— Я думаю, тебе пора поспать, — сказал Атилас, снова приближаясь.
— Ты же не пытаешься заставить меня уснуть, — сказала я, дыша слишком часто и неглубоко. — Ты собираешься попытаться убить меня, не?
— Я думаю, пришло время, не так ли? Я всегда говорил, что было ошибкой не убить тебя.
Его слова не должны были показаться знакомыми, но они были знакомыми: как будто я уже слышала от него что-то подобное в прошлом и тогда не поняла этого. Инстинкт побуждал меня вскочить и убежать, разорвать кусочки Между, которые остались в стенах моей спальни, убежать куда угодно, только не быть здесь.
Но это не вернуло бы мне воспоминаний. Это просто привело бы меня к настоящему Атиласу, который не стал бы мне помогать, или к Зеро, который защитил бы меня, сглаживая видимость, о сохранении которой этот Атилас так заботился.
Проблема была в том, что я не была уверена, что обретение моих воспоминаний в конечном итоге не убьёт меня, а Атилас здесь, наверху, был достаточно реален, чтобы перемещать воздух, когда он двигался, посылая волну за волной паники по мне в виде дрожи.
— Говорил? — спросила я. — Я этого не помню.
— Давай не будем лгать друг другу, Пэт, — мягко сказал Атилас.
Если бы он мог убить меня — если бы эта его версия могла это сделать, если бы я могла умереть здесь — я бы позволила ему убить меня.
И хотя все мои мысли и инстинкты кричали мне дать отпор, убежать, я позволила ему обвить руками мою шею, его серые глаза смотрели в мои без тени сожаления.
Я не уверена, что ожидала почувствовать давление этих пальцев на своей шее или непонятную апатию, разлившуюся по моему лицу, когда мне перекрыли доступ кислорода. Лицо надо мной потемнело, покрылось коричневыми и горчично-жёлтыми пятнами, и я почувствовала, как моё тело свело судорогой, когда оно попыталось сделать то, чего я не смогла заставить его сделать.
Не знаю, потеряла ли я сознание или просто заснула, но на мгновение всё исчезло.
И я вспомнила.
Я проснулась в поту, воздух в моих лёгких, во рту был тяжелым, горячим и металлическим. Далеко отсюда, в другом мире или в другом слое мира, я почувствовала, как дрогнули мои веки; они были закрыты, но я всё ещё могла видеть. Я могла видеть комнату вокруг себя, и всё в ней было залито мягким лунным светом. Воздух застревал у меня в горле, а простыни запутались вокруг моих ног, слегка блестевших от пота, выступившего из-за ночного тепла. Я пыталась высвободиться из-под простыней, вдыхая горячий, солёный воздух, моё сердце бешено колотилось в груди в дикой панике, которая не имела ни причины, ни смысла. Я заставила себя не торопиться, чтобы разобраться во всём. Даже когда я, наконец, опустила ноги на пол, я не сразу встала.
Не знаю, пыталась ли я всё ещё контролировать биение своего сердца или была так напугана, что просто не могла заставить себя двигаться, но движения получались медленными и скованными. По моей спине струился пот, но ногам было холодно, пальцы на ногах поджимались.
Было что-то настолько ужасно неправильное, настолько абсолютно чуждое, что я даже не могла найти способ признаться, насколько я была напугана. Итак, я встала и заставила себя двигаться, мало-помалу, пока, наконец, не оказалась в дверях своей комнаты и не отодвинула засов на потайной двери.
Мои первые шаги были неуверенными и отрывистыми, мне не хватало освещения от уличных фонарей, и мои глаза могли различать только смутные очертания комнаты. Глубокое и постоянное чувство страха, охватившее мои конечности, было настолько всепоглощающим, что, когда я наступила на что-то липкое и мягкое, мне потребовалось мгновение, чтобы почувствовать, как влага просачивается сквозь мои носки.
Я споткнулась о что-то мокрое, потом спохватился, и мне показалось, что в темноте диван был более комковатым, чем следовало бы. Тёмный ужас в глубине моего сознания нарисовал голову в тени над спинкой дивана, которая просто наблюдала за мной и ждала, когда я сделаю ещё один шаг. Это могли быть Папа или Мама, которые просто сидели там в темноте, заснувшие и ещё не отправившиеся спать в кровать, но в тот момент я не могла заставить себя поверить в это.
Я продолжала двигаться мелкими, плавными движениями, которые скользили и смещались подо мной, влага просачивалась между пальцами ног, пока я не оказалась достаточно близко, чтобы в панике броситься к выключателю на дальней стене, который, казалось, впился мне в плечи настоящими когтями.
Я ухватилась за приставной столик, о который в прыжке ушибла бедро, и оглянулась через плечо, когда свет замерцал, становясь ярче. На ковре не было ни одной красной ниточки; в комнате не было ни одного уголка, который не был бы испещрён тёмно-красными пятнами или брызгами липкой жидкости. Я опустила взгляд на свои носки, дрожа так сильно, что у меня даже зубы застучали в висках: носки тоже были в красных пятнах, краснота растекалась по сгибу моей стопы до лодыжки. Что-то свисало с моей левой ноги; во время моего последнего рывка оно тоже зацепилось за основание приставного столика. Я всхлипнула и вытерла его о ковер, но оно не снималось, и я не могла заставить себя протянуть руку и снять его.
Хотя я знала, что это было. Мои занятия анатомией с Мамой не оставили у меня сомнений в том, что то, что прилипло к моему носку, было частью чьего-то тонкого кишечника. Куда бы я ни посмотрела в комнате, я могла видеть другие части штуковин, которые недавно называла и изучала: штуковины, которые не должны были находиться вне кожи и почему-то казались удлинёнными и деформированными из-за отсутствия герметичности.
Когда мне снилось это воспоминание, оно всегда заканчивалось прямо здесь, и я чувствовала отчаянную панику в глубине своего сознания — с того самого места как я почувствовала, как у меня подёргиваются веки, — паника и сейчас пыталась покончить с этим воспоминанием.
Я освободилась от этой части себя и полностью отдалась воспоминаниям, позволив ужасу и ужасной тошноте захлестнуть меня. Я не плакала, но, возможно, заплакала бы, если бы не была такой холодной и отстранённой, что даже ужасу приходилось проникать сквозь слои льда, чтобы добраться до меня.
Дом, казалось, изменился вокруг меня, но я не была удивлена; другое чувство, о котором я всегда забывала, но которое возвращалось, когда мне это было нужно, дотянулась в часть дома Между и потянуло за его края, как будто могло стать согревающим одеялом. Я сделала это неосознанно, но что-то в доме уловило, обострилось и, казалось, увидело меня.
Я услышала невероятно громкие шаги на первой ступеньке в гостиной внизу.
Я судорожно, с болью выдохнула, без тени сомнения уверенная, что по лестнице поднимается что-то ужасное и смертоносное. Я мгновенно выключила свет и побежала обратно в свою комнату, поскальзываясь и разбрасывая скользкие внутренности, и захлопнула за собой дверцу книжного шкафа, со всем ужасом осознавая, что мне не хватает времени.
Не знаю, сколько времени я пролежала там под одеялом, притворяясь спящей, прежде чем поняла, что я больше не одна в комнате. Дверь не открылась, но я была не одна, и в этом было столько всего неправильного, что мой мозг не хотел это признавать. Инстинктивно я осталась в том же положении, в каком была: спящей. Просто спящей. Опасности нет. Я не проснулась. Ничего не вижу. Я просто сплю, ты можешь идти.
А потом он тихо сказал:
— Знаешь, притворяться спящей действительно бесполезно.
С ужасающей неизбежностью я открыла глаза и увидела его в изножье кровати: он был меньше, чем когда-либо был в моём кошмаре, но, возможно, он казался больше, когда я была маленькой.
Меньше и гораздо более знакомым.
У меня всё поплыло перед глазами, зубы почти стучали от шока. Я слышала, как я, настоящая «я», прошептала «Атилас», но «я» в памяти понятия не имела, кто такой Атилас. Он был здесь, но я, младше, не знала ничего, кроме того факта, что я вот-вот умру. Захватывающее, пугающее и беспощадное воспоминание продолжалось, и теперь я не думала, что смогла бы остановить его, даже если бы попыталась.
— Кто ты такой? — спросила я.
Лунный свет, казалось, исходил от ножа, который он держал в руке, выглядывая из темноты крови, которая всё ещё капала на мой ковёр.
— Это имеет значение? — спросил он, и тени и лунный свет отразились от ножа на его лице. Игра света и теней превратила его глаза в бездонные серые озёра с глубокими тенями под ними. Он выглядел древним и холодным, почти как скелет. — Тебе не нужно знать моё имя. Тебе не стоит его знать.
Голос моего юного «я» задрожал, когда я спросила:
— Ты собираешься убить меня?
— О, я думаю, что нет, — сказал Атилас. — Мы заключили сделку, твои родители и я: я задал им вопрос и получил ответ. Было бы… трудно убить тебя.
— Они… они мертвы? — спросила я.
Он с любопытством посмотрел на меня.
— Я очень тщательно порвал их на части. Ты, должно быть, видела это.
Я обхватила себя руками, слишком замёрзшая, чтобы попытаться убежать, слишком замёрзшая даже для того, чтобы заплакать, и мои плечи болели от крепкой хватки.
— Почему ты убил их? — спросила я его, чувствуя тошноту, ужас и ещё большее недоумение, чем что-либо другое. — Они не… они не сделали ничего плохого.
— Не сделали, — согласился он, и я увидела улыбку, промелькнувшую на его губах. — Очень любопытно. Я встретил только одну пару, которая заслуживала пощады — конечно, ни одного из них нельзя было оставить в живых. Не тогда, когда они заслуживали пощады. Восхитительная ирония, не правда ли? Ты рада, что жива?
— Я не знаю, что это значит, — сказала я, не переставая дрожать. — Почему они должны были умереть? Почему я осталась жить?
— Я предоставил им выбор, — сказал он, и рука, державшая нож, чуть шевельнулась; жест, свидетельствующий о тщетности действий. — Они хотели спасти тебя — очень хороший выбор, как мне показалось. Я думаю, ты, моя дорогая, доставишь немало проблем. Конечно, я ничего не могу с этим поделать! Я связан своим словом.
— Каким словом?
— Тебе следует оставаться дома, — мягко сказал он, и мягкость, с которой он это произнёс, казалось, проникла в моё сознание. — Я действительно советую тебе как можно дольше не показываться на глаза — на самом деле, тебе следует постараться оставаться в своей комнате. Никогда не знаешь наверняка… что ждёт тебя снаружи?
— Я не собираюсь оставаться внутри, — сказала я, чувствуя, как в моей груди поднимается волна гнева, страха и слёз. Он сказал, что не сможет убить меня, и даже если это было неправдой, я собиралась убедиться, что кто-нибудь заставит его заплатить за убийство моих родителей. — Я собираюсь выйти и найти тебя. Я собираюсь убедиться, что ты умрёшь за то, что сделал.
Он слабо улыбнулся, но его лицо было ужасно серым.
— Ты сделаешь это? Я думаю, ты скоро забудешь. Я верю, что у тебя это уже неплохо получается.
— Я не забуду, — сказала я, но то, что я могла видеть, уже смягчилось. Он повернулся, две капли крови грациозно описали дугу в воздухе, и он исчез сквозь стену, а затем из моего сознания, прежде чем капли упали на пол.
Прежде чем они упали на землю, я вырвалась из воспоминаний с криком, который должен был быть паническим, но вместо этого был криком боли.
Не, не, не. Это не мог быть Атилас. Это не мог быть он. Я просто воспользовалась его внешностью, чтобы оживить воспоминания, встряхнуть их. Зеро сказал, что это не мог быть он. Я проснулась и обнаружила Атиласа в комнате, когда Зеро и Джин Ён были с убийцей…
Я увидела его, когда проснулась…
Нет, я услышала его. Услышала его в темноте. По его просьбе я воздержалась от включения света.
Я села, свернувшись калачиком, чтобы унять огромную, ноющую боль, которая пробиралась от желудка к горлу. Только не Атилас. Это не мог быть Атилас, потому что я научилась доверять Атиласу. Я научилась любить Атиласа.
Но я запомнила его лицо — помнила его до сих пор, даже сейчас, в ужасающих подробностях. Атиласа, который был способен разорвать на части целый этаж людей и тех, кто держал его в плену, кто оставил после себя ещё один бардак, мимо которого я могла пройти с закрытыми глазами.
В моём кармане зажужжало сообщение, заставив моё сердце вздрогнуть от неожиданности, и я отстранённо вытащила телефон, погружаясь в воспоминания и с ужасом осознавая, что в доме внезапно стало тихо и опасно.
Я смотрела на телефон добрых несколько минут, прежде чем смогла осмыслить то, что видела, а затем поняла, что сообщение было от Пять-Четыре-Один.
Улыбка, или, может быть, гримаса, дрогнула на моих губах. Как вам такой удачный выбор времени? Пять всё ещё просматривал документы, которые Атилас заставил собрать для него Туату, что было довольно иронично в данный момент. В сообщении говорилось: «Пэт. У меня есть для тебя имя. Приходи ко мне, когда сможешь. Захвати что-нибудь из этих маленьких чёрных штучек, у меня они закончились».
— Больше никакой лакрицы, — сказала я и не узнала свой собственный голос. В воздухе вокруг меня повисло неприятное ощущение, и я снова почувствовала, насколько опасно тихо в доме. Дрожь пробежала по моей спине, вызывая желание, чтобы Джин Ён или Зеро были где-нибудь поблизости.
Что я должна была сделать? Вылезти из окна и найти их, чтобы рассказать о том, что я вспомнила? Это не могло быть правдой, но я это помнила, и это должно было быть правдой.
Я отчаянно хотела и так же отчаянно боялась спросить самого Атиласа, правда ли это.
Я могла бы сейчас уйти — просто спуститься по лестнице в гостиную — и спросить его, что это значит. Я сделала короткое, сдавленное движение, которое прекратилось, как только началось, и я поняла, что не стану его спрашивать. Потому что, если бы я спросила Атиласа, он бы мне сказал. И я с ужасающей уверенностью знала, что именно он мне скажет.
Казалось, я не могла пошевелиться, ни в ту, ни в другую сторону: ни встать и побежать, ни спуститься по лестнице. Почему я не могла ничего сделать или почувствовать, кроме ужасной боли во всём теле? И почему в доме было так тихо?
Я потянулась к Между фундамента дома. В зияющем ужасе моей слишком полной памяти мне нужно было знать, где находится Атилас.
А потом я услышала это — или, может быть, я этого не слышала. Возможно, я это почувствовала.
Я услышала, как Атилас поднялся со своего места внизу: почувствовала или услышала мягкий скрип кожи, когда он встал, шуршание ковра, когда он повернулся на носках лицом к лестнице.
Я услышала первые его шаги на лестнице и дрожащей рукой сунула телефон обратно в карман, парализованная желанием бежать, но бежать было некуда, и это не оставило бы меня такой же открытой для опасности, какой я уже была.
Атилас не знал, что я вспомнила. Если бы я убежала, он бы точно узнал. Если бы он посмотрел на меня, подумала я, дрожа, он бы понял.
Я подавила все инстинкты, которые кричали мне бежать, и заставила себя выпрямиться, расслабиться и снова лечь на свою смятую постель. Верхняя лестничная площадка в гостиной треснула под тяжестью чьего-то шага, и я в отчаянии закрыла глаза и попыталась успокоить вздымающуюся и опускающуюся грудь, так как дышала слишком часто.
Как и много лет назад, я притворилась спящей. Я естественным образом наклонила голову в ту сторону, которая не была обращена к стене: я не могла заставить себя показать это дополнительное слабое место. Затем я расслабилась, насколько могла, слишком поздно вспомнив, что всё ещё смотрю не в ту сторону. Я не могла позволить ужасу происходящего проникнуть в себя, иначе я бы снова начала дышать слишком часто, и теперь я слышала, как Атилас ходит по гостиной наверху.
Порыв ветра коснулся руки, которая лежала у меня на животе, и я сосредоточилась на своём дыхании. В дверях, должно быть, стоял Атилас.
Я не знаю, как долго он стоял там, наблюдая за мной; как долго я лежала, просто пытаясь дышать достаточно глубоко, чтобы казаться спящей. Я позволила себе немного пошевелиться, как будто начала просыпаться, затем снова устроилась поудобнее.
— Ах, — раздался от двери вздох Атиласа. — Теперь это навевает воспоминания, не так ли?
В животе у меня словно камень упал.
Оу, блин. Я не знала как, но он знал, что я знаю.
Он тихо сказал:
— Знаешь, на самом деле нет смысла притворяться спящей.
Мои глаза открылись, и я увидела, что воспоминания о той ночи наложились на правду сегодняшнего дня. Атилас стоял в изножье моей кровати, там, где всегда стоял Ночной Кошмар, и слова, произнесенные Ночным Кошмаром, были у него на устах.
— Что ты сказал? — спросила я его, мой голос был едва слышен. Он даже не пытался скрыть это, не пытался убедить меня, что я не права, и от этого у меня по венам пробежал холодок, как ни от чего другого. Он почти навязывал мне это воспоминание, как будто заставил бы меня вспомнить его, если бы я уже этого не сделала.
Губы Атиласа улыбнулись, но глаза — нет. Он повторил это в точности так же, как и раньше, слово в слово.
— Знаешь, притворяться спящей на самом деле бесполезно.
Это было лицо Атиласа, но голос звучал как у Ночного Кошмара, и на мгновение я увидела глубокие тени за его спиной: тени, которые создавали Кошмар в моих снах.
— Не стой там, — сказала я, и мой подбородок слегка задрожал, потому что было уже слишком поздно. Но я ничего не могла поделать с умоляющими нотками в своём голосе и жгучей мыслью, что, если бы он попытался убедить меня, что это был не он, я бы предпочла в это поверить. — Не стой там, Атилас.
Он снова сказал:
— Выходи, — и в его голосе слышалась смерть.
— Я же сказала тебе, не стой там, — сказала я, и у меня перехватило горло. Я должна была испугаться — возможно, я и испугалась, совсем немного, — но в основном я была ошеломлена, оцепенела и до боли в животе была опустошена. Я была опустошена из-за своих родителей. Опустошена тем, что Атилас даже не попытался убедить меня, что это был не он. Я была потрясена, обнаружив, что за болезненным предательством скрывается противоречивая нить любви: нить, которую я не могла отделить от другой.
Я сказала:
— Ты не должен был… ты не должен был стоять там.
К тому времени, как я добралась до конца предложения, я уже тяжело дышала, потому что это было гораздо больнее, чем я ожидала. Может быть, я бы смогла понять, если бы он был просто убийцей, убивавшим людей по каким-то своим извращенным мотивам — или даже ради короля или отца Зеро. Но я знала, что дело не только в этом. Более того, я знала, кто ещё погиб от его рук — я знала так много людей, которые погибли от его рук.
— Кажется, было ошибкой подниматься сюда, — сказала я ему, когда отдышалась. Я села, и комната закружилась вокруг меня, как на колесиках.
— Похоже на то, — сказал он, но произнёс это так спокойно, что я могла подумать, будто он пришёл сюда именно с той целью, чтобы заставить меня узнать то, что я только что узнала. — Жаль, что ты не смогла оставить меня в покое, Пэт. Боюсь, я не могу позволить тебе рассказать господину о том, что ты узнала.
— Ты сказал, что не можешь убить меня.
— По-моему, я уже говорил, что это было бы неудобно делать, — сказал он. — Но это было несколько лет назад, а сейчас ситуация изменилась.
— Да неужели? Хочешь объяснить это так, чтобы это имело смысл?
Он почти улыбнулся, как будто это был обычный день, когда я вела себя дерзко, чтобы посмотреть, как далеко я могу зайти с ним, и это тоже причиняло боль. Он сказал:
— Задай вопрос, Пэт.
— У меня нет вопросов.
— Это очень необычно для тебя.
— Зачем ты это сделал? — спросила я.
Я услышал едва слышный вздох, когда он выдохнул.
— Ах, вот оно что. Тебе следует быть более конкретной, моя дорогая…
— Не называй меня так.
Другая эмоция попыталась отразиться на его лице, но была безжалостно подавлена, оставив его гладким и невыразительным. С умопомрачительной резкостью он сказал:
— Будь. Более. Конкретной. Пэт.
— Почему ты убил моих родителей? Почему ты убил родителей Морганы? Почему ты сделал что-то для короля или отца Зеро? — я ждала, пока не всхлипнула, но не смогла удержаться и добавила, почти умоляя: — Это из-за отца Зеро, не? Тебе пришлось? Он заставил тебя сделать это, чтобы сохранить трон для Зеро, и ты не смог…
— Не пытайся сделать из меня хорошего человека, — резко сказал он. — Это не сработает. Я убил твоих родителей — разорвал их на части, пока ты спала. Родителей маленькой зомби тоже. Ральфа — остальных. Всех остальных.
— Зеро сказал, что ты не мог этого сделать, — произнесла я онемевшими губами. — Он сказал, что ты не способен убить его сводного брата — я сама видела это воспоминание! И ты был дома в тот день, когда нашли только что убитого серийного убийцу!
— Вы ошибаетесь, — сказал Атилас. — Я, конечно, убил мальчика — он собирался убить господина. С другой стороны, я не убивал няню господина; это было очень неосмотрительно с моей стороны, и я, конечно, не стал бы снова проявлять милосердие. Воспоминание, которое ты у меня украла, — что ж, давай просто скажем, что нам повезло, что оно было именно таким! Всё могло бы сложиться… совсем по-другому, если бы тебе удалось вытащить какие-нибудь смежные воспоминания.
— В смысле, ты убил его? Я видела тебя… Я чувствовала, как ты…
— Не воображай, что ты знаешь обо мне что-то благодаря одному воспоминанию! Я убил сводного брата Лорда Сэро до той встречи; нож был отдан мне и должным образом оставлен на месте преступления, когда я закончил. Я так и не узнал, кого видел мой господин в ту ночь, когда нашёл меня барахтающимся в собственной крови, но это точно был не я: я был едва в сознании. Если я найду этого человека, они получат ту же услугу, которая была оказана мне, чтобы избавить меня от моего непослушания — они, несомненно, обвинили бы меня в том, что я подложил нож, если бы мой господин не проснулся и не увидел их.
— Ага, я видела, как тебя немного поколотили, — сказала я. Легкомыслие прозвучало неубедительно, но я ничего не могла с собой поделать. Если бы я этого не сказала, то расплакалась бы, или закричала, или, может быть, взвыла бы от чувства предательства, от которого у меня перехватило горло и защипало в глазах. — Отец Зеро действительно здорово с тобой обошёлся.
— Я не был таким послушным, каким мог бы быть, — сказал он, пожимая плечами. — Я был ещё молод и время от времени проявлял склонность к бунту. Отец моего господина просто дал мне понять, к чему это может привести. Он не торопился со мной, как и с няней господина: своевременное напоминание.
Атилас снова посмотрел на столбик кровати, и я снова увидела его слабую улыбку.
— Это… повлияло на мой выбор стиля, как оказалось. Как и нож, который был оставлен рядом с моим телом в попытке обвинить меня в смерти сводного брата моего господина: ты знаешь, я пользуюсь им только с определёнными людьми.
— С какими определёнными людьми? — спросила я, стараясь не захлебнуться от гнева, или слёз, или, может быть, просто от ужаса. — С людьми, которым ты действительно хотел причинить страдания? Что тебе сделали мои родители?
— У них была ты, моя дорогая, — сказал он. — И твоё существование было досадной занозой в заднице для двух очень влиятельных людей. В конце концов, я предоставил твоим родителям выбор.
— Ты не разрываешь людей на части, потому что они представляют проблему для твоего босса. Ты сказал «с определёнными людьми».
— Всё ещё сопротивляешься, — сказал он, и между его бровями пролегла едва заметная морщинка. — Интересно, почему ты так упорно сопротивляешься, когда всё это помнишь?
— Ты был со мной, — сказала я, несмотря на глухое биение своего сердца. — В ту ночь, когда у Джин Ёна и Зеро взорвалось тело, они чуть не поймали чувака, и ты был здесь, со мной.
Вот она, эта слегка удивлённая усмешка на его губах.
— Я думаю, ты помнишь, что я не хотел, чтобы ты включала свет, когда проснёшься, Пэт.
— Но ты же был тут.
— Я действительно был тут, когда ты проснулась, и, должен добавить, весь в крови. Это случайность, что Джин Ён так восхитительно поддаётся внушению: если бы он не сел на мой стул весь в крови, я бы, возможно, не заметил, что там уже была кровь. Мне пришлось подстроить всё тело так, чтобы оно взорвалось, просто чтобы дать себе время уйти и в достаточной степени затуманить чувства вампира. Это было… на волосок от гибели.
— Кажется, это был не единственный риск, — сказала я. — Ты убил не того чувака, который переходил дорогу, причём дважды.
— На редкость неудачное решение с моей стороны, — сказал Атилас. — И было немного обидно, что пришлось вызывать семью, чтобы навести порядок в участке — Вышестоящие проделали там хорошую работу, и это, безусловно, стало бы приятным развлечением. Но я не мог позволить, чтобы меня застукали так рано — не тогда, когда нужно было проделать столько работы.
— Позволить, чтобы тебя застукали? — я поперхнулась. — Как будто ты решил над кем-то подшутить? Что, я полагаю, ты собирался сдаться властям, когда закончишь свою работу?
— Конечно, нет, — сказал он. — Явиться с повинной было бы нелепо: мой господин наверняка убьёт меня, если узнает, чем я занимался за его спиной.
— Ты тоже убил Мистера Престона?
— Боже милостивый, конечно, нет. Без сомнения, Вышестоящие устроили это — он пытался стать осведомителем, не так ли? Меня не интересуют осведомители.
— Только Эрлинги? — с горечью сказала я.
— Действительно, — сказал он, склонив голову. — Похоже, в этом направлении всё сложилось на удивление удачно: если бы я, например, действительно убил старика, это обошлось бы нам весьма дорого. Можно сказать, счастливый случай. Как бы то ни было, Предвестник всё ещё шныряет по дому и благоволит Лорду Сэро — если судить по близости — это неплохо.
— Да, можно сказать, что он тоже благоволит мне, — сказала я. — И знаешь, что я думаю?
— Я совершенно уверен, что ты мне расскажешь, — сказал он с коротким, сдерживаемым смешком, который прозвучал почти болезненно.
— Кажется, ты убил слишком мало наших, — сказала я, испытывая острое желание стереть эту улыбку с его лица. — Превращать людей в Запредельных было не самой умной идеей, которая приходила тебе в голову: думаю, ты пожалеешь о том, что Моргана и Ральф тоже по большей части мертвы. Я думаю, вы с отцом Зеро скоро узнаете, что всё ещё есть несколько Эрлингов, которые могут встать на ноги и бороться.
Он пожал плечами.
— Возможно, встать и сражаться. Сражаться хорошо? Это… менее определённо.
— Однако, этого достаточно, чтобы ускорить процесс Испытаний Эрлингов, — сказала я. — И я не думаю, что отец Зеро или король очень рады этому.
Атилас замолчал.
— Возможно, и нет. И все же, в конечном счёте, я полагаю, что отец господина будет считать себя вполне удовлетворённым.
— Ты, наверное, хочешь начать интересоваться, что подумает Зеро, — сказала я и увидела, как улыбка полностью исчезла с его лица.
— Как я и сказал, — пробормотал он. — Мой господин, несомненно, убил бы меня, если бы узнал, что я сделал. О, можешь быть уверена, что он не пощадит меня, Пэт! Утешься!
— Не… — я замолчала и начала снова. — Не разговаривай со мной в таком тоне. Мы не друзья. Ты не имеешь права дразнить меня.
— Я не забыл, — сказал Атилас и снова вздёрнул подбородок.
— Да ну? Думаю, какое-то время так и было?
— Я предупреждал тебя, не так ли? Я предупреждал, чтобы ты мне не доверяла. Ты можешь винить только себя, если тебя обманули.
— Я думаю, это тебя обманули, — сказала я и обнаружила, что плачу. — Я думаю, ты привык ко мне. Я думаю, ты начал…
Я не могла видеть его из-за слёз, застилавших мне глаза, но я слышала его голос, серый, как камень, абсолютно холодный.
— Способность людей обманывать самих себя поистине поражает.
— Всё это… всё, что ты просил детектива раскопать… — сколько бы я ни думала об этом, я не могла заставить себя осознать это. Я облизала губы и попробовала ещё раз. — Ты заставил его раскопать всё это обо мне и Моргане, и… я просто…
— Пэт, мне кажется, ты пытаешься выиграть время. Я не настолько неопытен, чтобы позволить своей жертве заманивать меня в ловушку, пока меня не застукают, спасибо.
Я подавила смешок, а может, рыдание, и вытерла слёзы с глаз.
— Теперь я твоя добыча, не так ли? Большое спасибо.
— Ты всегда была ей, — сказал он, и его взгляд стал твёрдым, как кремень. — Не льсти себе, что ты была полезна мне или господину больше, чем на мгновение. Отцу господина больше не нравится, что ты жива, и мне поручили работу, которую я должен выполнить.
— С моими родителями тоже так было? Ты должен был убить меня, но вместо этого убил их?
Атилас на мгновение отвел глаза.
— У них был такой же выбор, как и у других. Спасти своего ребёнка или спастись самим — они решили спасти тебя. Насколько я помню, они были одной парой из двух, которые так поступили. Я должен был сдержать своё слово, иначе ты бы умерла в ту ночь.
Я не уверена, почему я это сделала, но я спросила его:
— Ты сделал всё это, потому что отец Зеро заставил тебя это сделать? Всё это?
— Не думай, что мои малейшие действия были совершены по воле отца Лорда Сэро, — сказал он. — Обещания были даны и скреплены печатью, и я не останусь без вознаграждения за свою службу. Я получу… всё, что мне причитается.
— Я не позволю тебе причинить Зеро вред, — сказала я, чувствуя, как у меня снова начинает дрожать подбородок. Конечно, я не могла его остановить: я, вероятно, даже не смогла бы помешать Атиласу убить меня, если бы он действительно собирался это сделать. — Ты не можешь делать для него такие вещи, когда знаешь, что он этого не хочет.
Он рассмеялся; тихий смех, который был скорее тенью, чем звуком.
— Это ради Зеро: он станет королём мира За.
— Да ну? Думаешь, он запрыгает от радости, когда узнает?
В усталых глазах Атиласа мелькнула слабая улыбка.
— Я совершенно уверен, что нет, — сказал он. — Но это тебя не касается, Пэт.
— Ещё как касается.
— Я не думаю, что ты понимаешь.
— Всё в порядке, я понимаю, — сказала я. — Ты убил моих родителей, Моргану и Ральфа, и вы с отцом Зеро собираетесь попытаться заставить Зеро занять трон, который он не хочет занимать.
— Я не это имел в виду, — пробормотал Атилас. — Я очень боюсь, что мне придётся убить тебя, моя дорогая. На твоём месте я бы не стал утруждать себя вызовом Зеро: он не добрался бы сюда вовремя, даже если бы я не снял то отслеживающее заклинание, которое он, кажется, всегда накладывает на тебя.
— Это было чертовски глупо с моей стороны, — сказала я, у меня пересохло во рту.
Мне не нужно было заклинание: я никогда не нуждалась в нём. Я не знаю, всегда ли Зеро это знал, и это был просто ещё один способ сохранить дистанцию между нами — притворяться, что ему это нужно, чтобы я сказала ему, когда он мне понадобится, — или он действительно был таким невежественным, каким казался Атилас.
— Кажется, ты пожалеешь, что угрожал мне, — добавила я.
— Я о многом жалею, моя дорогая, — сказал он и направился ко мне через комнату, быстро и хищно.
— Зеро! — закричала я. — Зеро!
На большее у меня не было времени, потому что в этот момент длинные пальцы Атиласа сомкнулись на моей шее, и сквозь смутную, расплывчатую вялость, распространявшуюся от шеи и дальше, я поняла, что он не просто душит меня.
Я увидела, как у меня перед глазами налились кровью вены, и почувствовала, как от носа до верхней губы разливается удушающее онемение, когда мои последние мысли стали свободными и бессвязными. Зеро должен был прийти. Он должен был прийти сюда первым, потому что, если бы он этого не сделал, Джин Ён добрался бы сюда первым. А если Джин Ён доберётся сюда первым, Атилас убьёт его в мгновение ока.
Ещё один удар сердца, и ещё одна вспышка красных прожилок.
Оглушительная тишина. Бездонное удушье.