Обратная дорога к отелю выходит странная. Не в том смысле, что за мной охотится эмиссар. Скорее в том смысле, что у меня так много вопросов, что я не знаю с чего начать.
Джейкоб кружит вокруг Лары, требуя рассказать каждую деталь комнаты за занавеской, в то время как мы с Лукасом идем бок о бок, и я жду, что он что-нибудь скажет, но он молчат.
— Так, мы будем об этом говорить? — наконец спрашиваю я.
Лукас бросает на меня взгляд поверх очков.
— О чем, об этом?
— Вы ведь член Общества «Черная кошка»!
— Я — историк.
— Вы их историк. Но вы ведь сами говорили, что даже не верите в приведений!
Лукас снимает очки и принимается вновь протирать их.
— Кажется, я упоминал, что предпочитаю историю.
— У него есть какие-нибудь сверхъестественные способности? — окликает меня Джейкоб. Я задаю вопрос, а Лукас морщит нос.
— Помимо крайней преданности исследованиям? Нет. Я не экстрасенс, не медиум, и не промежуточник, как вы говорите.
— Вы знали, кем я была?
Он задумывается на мгновение.
— Нет. Но когда ты проводишь столько времени, сколько я, среди…ну, людей с паранормальными наклонностями, ты замечаешь определенные признаки.
Я оглядываю себя.
— Какие это, например?
— Например, то, как ты идешь, как будто ты всегда прислушиваешься к чему-то, чего не слышат другие. Ты явно чувствительна к местам с привидениями, ты проводишь довольно много времени, разговаривая с кем-то, кого можешь видеть лишь ты сама, и у тебя есть манера довольно внезапно исчезать.
Я киваю, обдумывая услышанное.
— Справедливое замечание. Кстати, его зовут Джейкоб. Тот, с кем я разговариваю.
Джейкоб машет рукой.
— Привет, я Джейкоб Эллис Хейл, — говорит он Лукасу, протягивая руку, — лучший друг и соучастник преступлений, а еще у меня отличный вкус на комиксы.
Лукас его, конечно же, не слышит, но я передаю послание.
— Я удивлен, что ты позволила призраку преследовать тебя, — говорит Лукас, когда мы сворачиваем на Бурбон-стрит.
— Это нетрадиционно, — говорит Лара, — но время от времени он бывает полезен.
Джейкоб смотрит на Лару так, словно у нее только что выросла вторая голова. Должна признаться, я тоже изрядно удивлена. До сегодняшнего дня Лара была ближе всего к тому, чтобы сделать Джейкобу комплимент, когда называла его Джейкобом, а не Призраком. Теперь, в течение тридцати минут, она была с ним мила — дважды.
— Я определенно этого не одобряю, — уточняет она. — Но я думаю, что сейчас у нас проблемы посерьезнее… — она замолкает, когда мы подходим к отелю
— Кардек, — произносит она, читая вывеску. — В честь основателя Спиритизма?
— Именно, — говорит Лукас, впечатленный, судя по всему.
— Вау, — произносит Лара, разглядывая лобби, — они действительно заморочились с этой темой.
— Погодите, пока не увидите нашу комнату.
— Твои родители закончили съемки на сегодня, — говорит мне Лукас, — так что до встречи утром. Берегите себя, Кэссиди, Лара.
— Никто никогда не прощается со мной, — бормочет Джейкоб, когда Лукас поворачивается, чтобы уйти.
— Погодите! — кричу я. У меня еще дюжина вопросов, но я решаю остановится на самом важном. — Вы ведь ничего не скажете моим родителям, да? О… — я указываю на нас.
Лукас приподнимает бровь и одаривает меня полуулыбкой.
— Я? Я всего лишь гид.
Мы смотрим как он уходит, и я вспоминаю первое впечатление о Лукасе Дюмоне, ученом-скептике, таким же, как папа. Наверное, никогда нельзя знать наверняка.
— Как думаешь, может и твой отец тайком стал членом секретного паранормального общества? — спрашивает Джейкоб, и я фыркаю.
— Сомнительно, — отвечаю я, пока мы идем по лобби.
На полпути к лестнице я замечаю табличку, висящую на двери в комнату для спиритических сеансов.
НАШ МАСТЕР НАС ПОКИНУЛ. КОМНАТА ДЛЯ СПИРИТИЧЕСКИХ СЕАНСОВ БУДЕТ ЗАКРЫТА ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УВЕДОМЛЕНИЙ. ПРИНОСИМ ИЗВИНЕНИЯ ЗА НЕУДОБСТВО.
Интересно, почему он ушел.
— Вот любопытно, — говорит Джейкоб, — вероятно, это как-то связано с нашим спиритическим сеансом.
А. Точно. Всё это вселение_настоящего_Эмиссаром_Смерти, в то время как ты просто хотел устроить обычное шоу. Я понимаю, как это, должно быть, неприятно. Наверху мама и папа сменили свои костюмы исследователей на свободную летнюю одежду. Папа даже шорты надел.
— Повеселились, девочки? — спросила мама.
Мы издаем несколько мычащих звуков, тем самым давая понять, что «да».
— Чем занимались? — интересуется папа.
Ну, думаю, мы напали на след тайного общества, которое занимается изучением паранормальных явлений, и мы повстречались с его живыми членами.., кстати, ваш гид один из них!.., а после мы провели конференцию с его мертвыми членами, чтобы они смогли помочь нам выяснить, как изгнать Эмиссара Смерти, который преследует меня, и, надеюсь, это сработает, и я не умру. Снова.
— Ничем особенным, — небрежно говорю я. — Просто шатались по кварталу.
Я бросаю камеру на кровать, а Лара прислоняет рюкзак к стулу. Ее сумка не полностью застегнута, потому Мрак подходит и начинает в ней рыться. Ему почти удается открыть мешок с могильной землей, когда я понимаю, что происходит. Я бросаюсь к нему и поднимаю его. Последнее что нам нужно, чтобы кот относился к нашим магическим атрибутам, как кошачьему лотку. Мрак протестующе вздыхает, а затем обмякает в моих руках, как тот самый вышеупомянутый мешочек с могильной землей. Если бы только у могильной земли была шерсть, и она могла недовольно мурчать.
Я поднимаю его, и смотрю в зеленые сонные глаза.
— Ты мой храбрый защитник? — интересуюсь я.
Мрак мгновение смотрит на меня, а потом широко разевает рот, и на секунду мне кажется, что он обнажает ряды крошечных острых зубов. Но я понимаю, что это всего лишь зевок. Который заканчивается отрыжкой. Папа смеется, а я со вздохом сажаю кота на подстилку, где от тут же растекается лужицей.
— Хорошо, что у тебя есть я, — говорит Джейкоб. — Я почти уверен, что твой кот бесполезен.
Мрак дергает одним ухом, уже засыпая.
— Ну, не знаю, как вы, — говорит мама, вынимая ручки из своего неряшливого пучка на голове, — но сегодня я проголодалась! Пойдем, поищем ужин?
* * *
Есть такой ресторан, который папа называет «дыра в стене». Думаю, это должно означать маленькое уютное заведение, о существовании которого узнаешь лишь потому что тебе сказал о нем некто, кто бывал там ранее сам. Вроде Общества, но ради еды. Сегодня вечером мы ужинаем в Мариньи, это район к северу от Квартала. Чтобы попасть в ресторанчик, не нужно искать дыру в стене, но вход довольно похож на эту самую дыру. Мы проходим сквозь ворота, и спускаемся по заросшему внутреннему дворику, пересекаем порог, который похож на стену, в которой кто-то пробил вход. Но еда… еда потрясающая.
Миски с гумбо, креветочным этуффе, джамбалайей и другими блюдами с запоминающимися музыкальными названиями, полными остроты. Я забываю про правило одного кусочка, и набрасываюсь на еду, пробуя всё подряд. Лара берет вилку и изящно откусывает от каждого блюда по кусочку, несмотря на беспорядочный характер блюд, она не проливает и не роняет ни зернышка. Бьюсь об заклад, она бы съела бенье, одетая во всё черное и на ней не оказалось бы ни пятнышка сахарной пудры.
Весь ужин держу в ладони амулет от сглаза, готовясь к неприятностям, вздрагивая при малейшем скрипе стула или странном ракурсе освещения. Но Лара улыбается и болтает, как ни в чем не бывало. Она так хорошо притворяется, что всё в порядке. Я наблюдаю за ней, желая, чтобы у меня получалось это куда лучше. Но мне грустно от того, что у нее так много опыта в этом. И хотя мы знаем друг друга всего пару недель, мне кажется правильным, что она здесь. Даже Джейкоб смягчился по отношению к ней, и я не раз ловлю, как они с Ларой обмениваются взглядами, не убийственными, а такими, что свойственны друзьям. От этого я чувствую себя счастливой и наполненной.
— Я повстречала свое первое приведение в Лондоне, — говорит мама Ларе. — Когда я была примерно твоего возраста. Не в Тауэре, или на одном из кладбищ. Я ехала на двухэтажном автобусе.
Я подаюсь вперед, понимая, что никогда не слышала этой истории.
— Он просто сидел там, — продолжает мама, — смотрел в окно, ожидая своей остановки. Он попросил меня нажать на кнопку остановки, и я нажала, а он встал и просто ушел, а я крикнула ему на прощание «хорошего дня». А мой отец лишь посмотрел на меня и спросил, «С кем это ты разговариваешь?»
Мама расплывается в улыбке.
— Мальчика там, конечно, не было. Больше я его так и не видела. И с тех пор мне никогда не попадался такой призрак, но это было так волнующе. Словно уголок занавеса, что скрывает совершенно новое для этого мира место, слегка отодвинулся.
Я прикусываю губу, мечтая о том, чтобы когда-нибудь показать ей то, другое место, взять ее с собой через Завесу.
— Вы поэтому пишете книги? — интересуется Лара.
Мама потягивает свой напиток, и немного напевает себе под нос о чем-то задумавшись.
— Знаешь, может быть, так оно и есть. Истории заставляют мир казаться чуточку больше.
Лара кивает и смотрит в тарелку.
— Свое первое приведение я увидела в церкви Святой Марии.
Папа слегка хмурится.
— Это ведь больница, не так ли?
— Да, — оживленно отвечает она, — однажды я очень сильно заболела. Скарлатиной.
Мама прикрывает рукой рот.
— Твои родители, должно быть, очень беспокоились.
Лара поднимает голову, быстро моргая.
— О, да, конечно. — она снова опускает взгляд. — Мне, очевидно, стало лучше, но меня продержали там некоторое время, и однажды ночью я не могла уснуть. Кто-то пел. Довольно громко и в коридоре. Но, как оказалось, никто кроме меня этого не слышал. — она смотрит в пространство с отсутствующим выражением глаз. — Поэтому я поднялась и отправилась на поиски.
— Чтобы отчитать их, — поддразнивает Джейкоб.
Взгляд Лары устремляется на него, но она не прекращает говорить.
— Перед дверью была занавеска, и когда я отодвинула ее, голос зазвучал отчетливее. Поэтому я пошла на него. И я нашла ее за углом, в конце коридора, она смотрела в окно и напевала. В ее руках был ребенок, и сквозь них струился лунный свет, словно большой прожектор, и я могла видеть их насквозь.
Я слегка дрожу. Но Лара лишь выпрямляется и улыбается, и довольно оживленно добавляет.
— Конечно же, я потом поняла, что, должно быть, у меня была лихорадка, и всё это был лишь сон. В конце концов, я была очень больна. Но я так и не смогла забыть ту женщину, и ее пение, и даже ребенка у нее на руках.
За столом воцаряется тишина. В конце концов, Джейкоб нарушает тишину.
— Знаете, я всегда думал, что самая жуткая вещь на свете — это детское пение, но я беру свои слова обратно. Вот это самая жуткая вещь на свете
Мы с Ларой смеемся, а мама с папой смотрят на нас так, словно мы сошли с ума.
После ужина мы возвращаемся через лабиринт садов и ворот, и попадаем обратно в Квартал. Улицы наводнены людьми, и я оглядываю их, затаив дыхание, в поисках широкополой шляпы или маски в виде черепа. Джейкоб обходит всех, заглядывая им за спины. Лара тоже оглядывается по сторонам, продолжая слушать истории мамы с папой об окрестностях Нового Орлеана.
Я всё еще думаю об истории Лары. Знала ли она, что делать? Даже тогда знала ли она, что перешла Завесу, что та женщина была призраком, пойманным духом, ожидающим, что ей помогут найти свет? Тогда она не могла знать, верно? И всё же, было сложно представить версию Лары Чаудхари, которая чего-то не знает. Сложно представить, чтобы она когда-либо была напугана или же сбита с толку.
— Послушай, — говорит мама, обнимая меня за плечи. — Ты это слышишь?
И вдруг я снова на взводе, пальцы так и тянутся к талисману в кармане, пока я слушаю. Я постоянно слышу бормотание Вуали, неясную мелодию из шепота и песен, но чем ближе мы подходим, тем явственнее мотив. Ритм ровный, словно стук сердца или барабана. Лара, папа и Джейкоб тоже его слышат, их головы поворачиваются на звук.
— Что это? — спрашиваю я.
Но мама лишь ослепительно улыбается и говорит:
— Давай выясним.
Она хватает меня за руку, и мы выходим.
Когда я была маленькой, мы с мамой ходили гулять по полям и ласам за нашим домом. Там не было тропинок, или некоего специального курса. Если уж на то пошло, она так часто меняла направление, что было невозможно уследить за ее передвижениями. Мы никогда не уходили далеко от дома, но в то время мир казался таким диким и большим, и я боялась уходить слишком далеко, боясь не найти дорогу назад. А вот маме это нравилось. Она верила, что всё это было частью приключения. Она говорила, что лучший способ найти себя — это позволить себе потеряться.
Сложно заблудиться в сети улиц, но легко потерять друг друга. Я ловлю руку Лары, Джейкоб тоже, а папа следует за нами по пятам, и мы вместе следуем за барабаном и трубой, за дерзким криком рожка и металлическом звоном свистков. Громкость нарастает, словно прилив. Музыка хаотичная, яркая и живая. Она усиливается, когда мы заворачиваем за угол, и внезапно оказываемся лицом к лицу с парадом. Не джазовые похороны, как раньше, нет белых костюмов, нет мрачности церемонии, ни грома, я вижу лишь сверкающие духовые инструменты, блестящие костюмы и скелеты.
Я напрягаюсь, мгновенно насторожившись. Но скелеты лишь вздымаются, словно воздушные змеи на ярко-алых нитях, танцуя в воздухе, челюсти открыты, словно они смеются. Ладонь Лары крепче сжимает мою, но, несмотря ни на что, мне не страшно. В воздухе нет угрозы, или ощущения опасности. Нет пробирающего до костей холода или опустошающего страха. Просто ошеломляющий напор энергии и жизни.
Мы стоим там мгновение, двое родителей, две девочки и призрак, наблюдая за парадом. С каждым шагом, он кажется увеличивается в размерах. Люди присоединяются к нему, кричат и танцуют, процессия превращается в уличную вечеринку.
— Что они празднуют? — я пытаюсь перекричать рев толпы.
— Жизнь! — отвечает мама. — Смерть! — добавляет она. — И всё, что между ними.
— Мы можем присоединиться? — спрашиваю я, и мама сияет, словно думала, что я никогда не спрошу об этом.
Мы присоединяемся к шествию. Парад кружится вокруг нас, увлекает за собой, и мы позволяем ему это. Хочется закрыть глаза и растворится в звуках, но мне не хочется, чтобы меня затоптали
— Жизнь — это праздник, дорогая дочь, — говорит мама, надевая цепь из золотистых бус мне на шею. — Празднуй каждый ее день.
Папа хватает корону из перьев и водружает ее на голову Лары, мгновение она кажется удивленной, и это так необычно, что Джейкоб начинает хихикать, а я всё жду, что она снимет ее, чтобы пригладить волосы. Но она этого не делает. Она лишь улыбается. И, конечно, немного поправляет корону, когда та съезжает набок, и удерживает на голову, потому что не хочет потерять ее во время танца.
И здесь, в самом центре парада, она не Лара Чаудхари, одинокая девочка, которая повзрослела слишком быстро. Она просто Лара, умная, сообразительная и самоотверженная. А Джейкоб Эллис Хейл не просто мальчишка-призрак, который три года назад утонул в реке, пытаясь спасти игрушку младшего брата. Он мой лучший друг, который танцует невпопад. А меня не преследует Эмиссар Смерти. Я обычная девчонка, которая танцует на улице с семьей и друзьями.