Кружка растворимого кофе передо мной остывала, но сил поднять её к губам не находилось. Даже мысль о том, как мало у меня осталось пакетиков, не заставляла тратить его впустую, даже чтобы вытопить лёд в крови. Последний вздох пара поднялся, закручиваясь в утреннем свете. Я смотрела на него, пока с меня капала растаявшая снежная каша и грязь на стул и на пол.
Нева выдёргивала из волос длинные стебли травы, потом упёрлась лбом в ладони и сделала несколько ровных вдохов. Кайтриона и Олвен выглядели не лучше: после того как мы пробивались сквозь хвосты бури и рисковали шеями на крутой тропе, мы сожгли тело Колдуньи Хемлок у неё в саду.
— Скажем пару слов? — предложила Олвен, когда её магия поглотила последние смертные останки.
— Зачем? — отозвалась Кайтриона, стряхивая с лица золу и снег.
— Она заслуживает почтения, — резко сказала Нева.
Вместо того чтобы огрызнуться, Кайтриона тихо выдохнула. Вся её осанка будто размягчилась, словно она расстегнула пластину доспеха.
— Я о том, что поминальные молитвы помогают душе найти Богиню и родиться заново. Лорд Смерть забрал её душу. Ей не молитва и песня нужны — её нужно освободить от него.
— Тогда дадим обещание, — сказала Нева. — Клянусь именем Богини, костями в моей сумке, всеми грибами в лесах, звёздами, что пылают в ночном небе…
— Нева, — прервала я.
— Ладно, — сказала она. Приложила руку к груди, подалась вперёд. — Мы достанем его, Хемлок.
— Достанем, — сказала Кайтриона.
— Достанем, — эхом повторила Олвен.
— Мы… определённо попробуем, — сказала я. Видя их взгляды, добавила: — Немного подстраховываюсь. Вины за это у меня и так хватает.
Мне хотелось быть такой же смелой, как они, чтобы ветер унёс нашу клятву к четырём сторонам света. Но после того, как я видела, как Лорд Смерть гнул бурю под свою волю и вырывал душу из тела Хемлок, удержать подступающие сомнения было почти невозможно. Если же верили они, я могла опереться на их силу, пока не соберусь сама.
Если верили они, я не побегу от боли и борьбы, как всегда делал Нэш.
— Ладно, — согласилась я. — Достанем.
Мы разошлись, роясь в выгоревших обломках жизни Колдуньи Хемлок в поисках чего-нибудь полезного. Но всё, что не пожрал огонь, было разбито и разодрано утренней резнёй.
Я вышла из остова её домика с тяжёлым вздохом. Запах дыма въелся в воздух и кожу. Оглядела участок.
Чуть поодаль Нева и Олвен присели над чем-то в снегу и спорили, склонив головы. Подойдя, я увидела: незаконченная сигила.
— А вот эта часть знака что значит? — спрашивала Олвен у чародейки, показывая на несколько прямых линий, расходящихся от завитка в центре.
Тяжёлые шаги Кайтрионы захрустели по снегу у меня за спиной; она подошла как раз к тому моменту, когда Нева пояснила:
— Такое добавляют, чтобы призвать свет, но тут, где линия заворачивает внутрь, а потом идёт прямо, — это уже похоже на сигилы для создания оружия. Вот сюда хвостик — получаются стрелы, перечеркнёшь — меч… Выходит, оружие из света?
Она оглянулась на меня, ища подтверждения. Я склонила голову: картинка сложилась.
— Согласна. Только сработало бы вообще?
— Если Моргана и другие чародейки не смогли уничтожить его одной магией… — голос Невы сошёл на нет. — Но почему свет?
Слова Косторезки всплыли у меня в памяти. Я рассказывала остальным о нашем разговоре, но после всего, что случилось, отодвинула мысль — даже глядя, как нити тьмы обвиваются вокруг его кулака.
— Он управляет тенями… — сказала я. — Это дар, которым Богиня отметила его. Может, дело в этом?
— Верно, — отозвалась Нева и опустила плечи. — Верно…
Я знала это чувство, но видеть её, обычно неунывающую, такой подавленно, пришлось скрести по донышку своих запасов бодрости, чтобы найти слова.
— Его можно убить, — сказала я. — Мы сможем его остановить. Хемлок не погибла зря.
— Это у нас… нотка оптимизма? — приподняла бровь Нева. — От нашей очаровательной пророчицы конца света, Тэмсин Ларк?
— Чтоб меня, — поморщилась я. — Я предпочитаю «гоблин уныния».
— А пока что — что нам делать с ним? — спросила Олвен, кивнув на одинокую фигуру на краю участка, глядевшую на утёсы.
Ветер терзал волосы Эмриса и цеплялся за его промокшую куртку, но он стоял, принимая это. Плечи сутулились, будто он сворачивался внутрь себя.
— Тот всадник и правда был его отцом? — спросила Нева.
Я кивнула, убирая выбившуюся прядь с лица. Стоило позволить себе об этом подумать, позволить кадрам смерти Хемлок прокрутиться снова, и я узнавала и другие лица. Других Опустошителей из нашей гильдии.
Я просто не знала, что всё это значит, кроме универсальной истины: засранцы неизменно находят друг друга.
— Он исчерпал свою полезность, — сказала Кайтриона. — Я за то, чтобы сейчас же его отпустить.
Нева скосила на меня взгляд:
— Не могу прочитать, что ты думаешь.
— Потому что я и сама не знаю, что думаю, — вздохнула я.
Я могла бы прямо сейчас сказать, что ему пора уходить, но слова никак не вытаскивались из ледяной глубины груди.
Куда бы он пошёл? К матери, может быть. Затаиться. Уж точно не в имение Саммерленд — там отец его найдёт.
Часами позже вопрос всё ещё кружил в голове, пока я наблюдала за ним из-за столика в пабе. Он сидел у головы барной стойки-дракона, подпирая щекой ладонь. Налил себе виски, но, судя по стакану, выпил не больше, чем я своего.
— О чём думаешь, Олвен? — спросила Нева, наконец, разрезав вязкую тишину.
Жрица выпрямилась в кресле, пытаясь изобразить успокаивающую улыбку, и протянула Грифлету кусочек рыбы, выуденной из холодильника паба.
— Я думаю о магии смерти, — сказала Олвен. — О том, как она преобразила душу Хемлок — она же испортила её, верно? Я думала, он собирает только души порочных мёртвых, тех, кому дорога в Аннун.
— Возможно, он не может собрать магию смерти из таких, как они, — сказала я, — но, похоже, его корона позволяет подчинять все души. Включая души живых.
То, как Лорд Смерть повёл всадников и душу Хемлок, лишь укрепило меня в уверенности: Кабелл под властью его магии.
— Тогда почему он не подчинил нас всех в Авалоне тем же способом? Он столько сил вложил в то, чтобы заставить нас провести ритуал… — Нева осеклась, заметив моё выражение. — Я не говорю, что Кабелл не в его власти. Я просто не понимаю его выбор.
— Кабелл был… не собой, — сказала я. — Он мог быть более уязвим для такой магии.
— Он не смог бы повлиять на авалонцев, чтобы никто из нас этого не заметил, — сказала Кайтриона, ведя пальцем по древесной прожилке на столешнице. — Особенно — на одну из наших сестёр.
Призрак этого слова — сестры — завис в наступившей тишине.
— Не знаю, — сказала Олвен, бросив на меня извиняющийся взгляд. — Если он способен властвовать над душами внутри наших живых тел, зачем было убивать Хемлок, чтобы пополнить ею свои ряды?
От вопроса у меня заныло под ложечкой.
— Потому что он жаждет мести. Хочет унизить чародеек так же, как они унизили его. Хочет их убить. Причин миллион.
Скептическое хмыканье Кайтрионы значило не меньше, чем если бы она произнесла отказ вслух.
— Что? — прижала я её к ответу; то же тягучее ощущение, что и в нашу прошлую ссору, вернулось. — Не согласна?
Кайтриона дёрнулась и выпалила «Ай!», когда Нева весьма неделикатно пнула её в голень под столом. Чародейка сурово нахмурилась и посмотрела так, что у меня душа съёжилась в коже.
— Я лишь имела в виду… — Кайтриона откашлялась. — Что, возможно, есть в охоте нечто, что зовёт его другую природу. Псовую. И так Лорд Смерть держит его в узде.
— Нет, — сказала я твёрдо. Я знала, на уровне костей, что это неверно. — Его человечность восстала бы против этого.
Но Кайтриона выглядела не убеждённой.
— Ты сдаёшься на нём? — тихо спросила я, стараясь, чтобы её взгляд не раздавил меня.
— Нет—нет, — торопливо сказала она. — Конечно, нет.
Щелчки замков на входной двери оборвали мрачный допрос. Внутрь вихрем холода влетела укутанная с ног до головы Косторезка, а следом — человек-Бран.
Она стряхнула снег с сапог и одной рукой размотала шерстяной шарф. В другой кулаке у неё висел бархатный мешочек, по дну которого расползалось тёмное пятно. Жидкость капала на пол, но тревожнее было то, что содержимое мешка всё ещё шевелилось.
Я искренне, всем сердцем не хотела знать.
Фиолетовые линзы её очков запотели от тепла. Она приподняла их, оглядела нас по очереди.
— Старуху Хемлок всё-таки взяли? — спросила она без злобы, передавая пальто и шарф Брану. — Жаль.
Она отослала спутника лёгким взмахом кисти, и тот снова обернулся вороном, спугнув Грифлета под стол. На этот раз Косторезка придержала дверь для ворона, а потом дала ей с грохотом захлопнуться. Замки снова щёлкнули.
Я задала вопрос, о котором должна была подумать ещё прошлой ночью:
— Ты знаешь, что он ищет? Что, по его мнению, прячут чародейки?
— Обменяю ответ на свой вопрос, — сказала она. — Я знаю, что исходная смертная оболочка Лорда Смерти была уничтожена Морганой и прочими. И вот мне любопытно: кого он освежил для нынешней кожи?
Должно быть, наши лица выдали всё, потому что она фыркнула, искренне удивившись:
— Серьёзно? Артур? — Косторезка накрутила на палец локон. — Я-то всегда представляла, что он распух, как переспевшая ягода, вот-вот лопнет. Или хотя бы подгнил.
— Ничуть, — сказала Нева. — К сожалению. Принести тебе швабру?
Косторезка вздрогнула, глянув на лужу чернильной жижи, сочившейся из мешка:
— Рекомендую не трогать и не вдыхать пары, если можете. — Она подняла бархатный мешок повыше. — Разберусь и скоро вернусь.
— А ответ на мой вопрос? — потребовала я.
— Нет, не знаю, — пропела она детским голосом, явно радуясь.
Я стиснула зубы:
— Сосуд лучше бы был готов.
— А вы лучше бы заплатили за еду и напитки, — отозвалась она через плечо.
Эмрис поднял сложенную пятидесятидолларовую купюру, чтобы она видела, и сунул её к кассе.
— Знала, что не зря держим тебя рядом, Мажор, — сказала я.
Его губ коснулась мрачная улыбка. Прежде, когда мы пикировались, в глазах у него вспыхивал азарт — в спорах это было самым сводящим меня с ума: казалось, он наслаждается этим. Но теперь, осушив половину своего янтарного, что-то в его взгляде захлопнулось.
Мне плевать, подумала я. Плевать.
— Не знал, что твою симпатию так легко купить, — сказал он. — Подкинул бы тебе пару жалостливых баксов пораньше.
Моя ненависть — живая тварь внутри меня, а всё живое можно ранить, можно заставить кровоточить. А то, что он намекал… Это слово — жалость. Анатема всей моей жизни. За все наши перепалки — так низко он ещё не опускался.
— У тебя что, тяга к смерти? — спросила Нева тоном теплее льда ровно на градус. Она медленно поднялась. — Я с радостью помогу.
— Прольёте здесь хоть каплю — и будете изгнаны из моего паба до обратной стороны вечности, — предупредила Косторезка, но Нева уже успела повернуться ко мне и беззвучно шевельнуть губами: опарыши.
Люк за стойкой распахнулся, когда Косторезка провела ладонью по глазу дракона. Я следила за грохотом её шагов по ступеням, барабаня пальцами по бедру. От тёмной лужи потянуло запахом маринованной рыбы. Грифлет поспешил к пятну, с неприкрытым интересом косясь в его сторону.
— Что это за дьявольская вонь? — спросила Кайтриона, осторожно приближаясь. — Яд? Токсин?
— Мы это проверять не станем, — сказала я.
Мы утащили вниз, к теплу, набранные напрокат пледы; не придумав лучше, я накинула свой на разлив. Отшатнулась, когда жидкость прожгла ткань, сожрав тонкое переплетение, как пламя бумагу. Мгновение спустя доска пола целиком провалилась. Из отверстия жалко потянулась тонкая струйка дыма — как дух, вырвавшийся из тела.
Мы с Невой склонились над обожжённой дырой.
— Ого, — сказала она.
— Ого, — согласилась я.
Я пол-дела ожидала увидеть снизу сердитое лицо Косторезки, глядящее на нас из мастерской, но там были только старые булыжники и земля.
— Имейте в виду: плед был подарком баварского принца, — раздражённо отозвалась Косторезка.
— Уверена, твой принц его заменит, — наконец сказала я.
— Сложно будет, учитывая, что он умер двести лет назад, — сказала Косторезка.
Первым из-за стойки показался Сосуд Вивианы, аккуратно водружённый на деревянный пьедестал. Сердце у меня рванулось и тут же упало: пьедестал кренился, сосуд соскальзывал к краю.
Мир размылся и замедлился. Я будто поплыла в тягучей воде, бросаясь к нему. Слишком далеко, я слишком далеко.
Но Кайтриона уже была там со своей наточенной реакцией. Череп замер в дюйме от пола, балансируя на кончиках её пальцев. Мы уставились, вытаращив глаза.
— Что ж, — окинула её взглядом Косторезка. — Полагаю, мне стоит тебя поблагодарить.
Но не поблагодарила.
— Позвольте, — хладнокровно сказала Кайтриона.
— Поставь сюда, — велела Косторезка, кивнув на ближайший стол.
Кайтриона поставила пьедестал и отступила, позволяя ей так же осторожно, очень осторожно водрузить сосуд в центр.
Собранный заново, череп казался скорее серебром, чем костью.
Это не сработает, издевнулась мысль. Пессимизм поднимался во мне, как прилив, и после такой ночи я уже не была уверена, что смогу держать голову на поверхности.
— Вот, — сказала Косторезка, вытаскивая из кармана платья маленькую противную свечу. Сегодня на ней было платье с пышной юбкой из чёрного шёлка — и ощущение, что на меня смотрит жуткая викторианская кукла, только усилилось.
Пальцы Кайтрионы на миг задержались на изгибе черепа, прежде чем она взяла крошечную свечку.
Когда Кайтриона опустила её внутрь сосуда, Олвен чиркнула магией, фитиль вспыхнул. Обе разом втянули воздух, когда сигилы сосуда засветились и поплыли по стенам.
— Пока всё отлично, — сказал Эмрис, не вставая от стойки.
Олвен обменялась последним взглядом с Кайтрионой. Она провела ладонью по изогнутому краю пьедестала, закрыла глаза и мягко загудела, запуская заклинание-отзвук — так же, как в Авалоне.
Пьедестал заскрипел, чуть покачиваясь, — верхняя часть пошла медленными кругами. Светящиеся знаки скользнули по Неве, по стенам, по Косторезке, пока, наконец, вращение не ускорилось настолько, что таинственный язык чар обратился в реки тёплого бегущего света.
Волоски на руках встали дыбом, когда гул Олвен стал глубже, шероховатее. Завораживающая мелодия тянула ко мне — и плач, и молитва. Вскоре края звуков заострились, стали словами без настоящего происхождения и смысла. Казалось, сама Олвен была сосудом, проводящим звук сквозь века.
Или из далёкого мира.
Сердце у меня обратилось в камень. Я посмотрела на Косторезку, выискивая хоть какую-то реакцию, но её лицо оставалось бесстрастным.
Сосуд был создан магией смерти и котлом из Аннуна. А Олвен пользовалась магией Богини. Странно было видеть, как эти две силы работают в паре, и всё же друиды некогда практиковали магию Богини. С сосудами они нашли способ выстраивать их в одну линию, и это столкновение — встреча смерти и живой памяти — было прекрасным и страшным разом.
Олвен открыла глаза; лицо её исчертили линии жгучей надежды.
— Как нам попросить показать пропавшую память, если мы не знаем, о чём она? — нахмурилась я. — Есть же всего несколько причин, ради которых Лорд Смерть стал бы так добиваться фрагмента черепа, верно?
— И ещё меньше причин, по которым он не раздавил бы кость сразу, — сказала Кайтриона. — Сделал бы — если бы там прямо указывалось, как его уничтожить. Значит, это что-то, к чему он считал, что ещё вернётся.
— Вы слишком всё усложняете, — сказала Нева. Наклонившись так, чтобы смотреть сосуду прямо в «глаза», спросила: — Показал бы ты нам самую важную память о Лорде Смерти, что хранишь?
Свет продолжал струиться вокруг, и лишь тонкий писк пьедестала отвечал ей.
Ничего. Я опёрлась бедром о стол и вздохнула. Олвен прикусила губу до белизны. Кайтриона только фыркнула и покачала головой.
— Вы уверены, что починили его правильно? — спросил Эмрис у Косторезки. Смело — с учётом её взгляда.
— Моя работа — совершенство, как всегда, — сказала Косторезка. — А вот вы задали неверный вопрос. Формулировка слишком субъективная — заклинание не способно сделать такой выбор. Нужно точнее.
— Каких воспоминаний у тебя не хватало до этого? — предложила я.
— Он не настолько разумен, чтобы это понять, — сказала Косторезка. — К счастью.
— Можно попросить все воспоминания, касающиеся Лорда Смерти, — попыталась я ещё.
— Их будут сотни, — сказала Олвен. — Его упоминали и в уроках, и в песнях, и я всё равно не уверена, что пойму, какого не хватало.
— А, — сказала я. — Верно.
— Каких воспоминаний Лорд Смерть боится больше всего? — предложил Эмрис. — Нет, это тоже субъективно.
— Именно, — согласилась Кайтриона. Брови у неё сдвинулись — будто она вот-вот скажет что-то, но в итоге сдержалась.
— Что? — спросила Олвен.
— Вивиана была очень практичной, — сказала Кайтриона. — Говорила: они с Морганой — одно целое: она — разум, Моргана — сердце. И всегда предостерегала не действовать одной лишь эмоцией и не стыдиться просить помощи, когда она нужна.
— Здравый совет, — кивнула Косторезка.
— Да, всё так, — сказала Олвен, — но я не улавливаю…
— К тому времени, как тьма пришла в Авалон, все старшие жрицы уже ушли, — продолжила Кайтриона. — А пути к прочим Иным землям закрылись. Мы знаем: она хотя бы подозревала, что это Лорд Смерть набирает силу, но не знала, как его остановить. Она обратилась бы к единственному существу, что могло знать ответ.
Улыбка вспыхнула на лице Олвен:
— Ах, какая ты умница! Мы уже спрашивали об этом, но отозваться было нечему.
— Именно, — сказала Кайтриона. — Если отзовётся сейчас — значит, это то, что пытался спрятать Лорд Смерть.
— Всё звучит захватывающе, — сказал Эмрис. — Но можно делиться с остальным классом?
Кайтриона повернулась к сосуду:
— Мы хотим увидеть все пророчества Мерлина о Лорде Смерти.
— Закройте глаза, — велела Олвен.
Мой взгляд сам потянулся к Эмрису — из чистого саморазрушительного импульса, — но его глаза уже были закрыты, и я последовала примеру.
Когда Олвен запела вновь, песня будто просочилась через кожу, отозвалась в костном мозге. Тёплая трель сбежала по позвоночнику.
Тьма за закрытыми веками не спешила рассеиваться. Пальцы сжались у меня по бокам, пока обломанные ногти не впились в ладони.
Не работает, подумала я мрачно.
И именно тогда я это услышала.
Шаги, шаркающие по камню. Капанье невидимой воды. Фитиль, который схватил огонь и вспыхнул.
Подземный ход под башней проявился мягкими мазками, расходясь от одной дрожащей точки света. Потом показалась слоновая кисть руки, державшей её — кожа тонка, с синими жилами на тыльной стороне. И, наконец, она сама. Олвен хрипло всхлипнула.
—
Лицо женщины было видно лишь наполовину — капюшон плаща цвета полуночного неба скрывал его, пока она быстро шла по тёмному коридору. Черты — красивые, но смягчённые временем. Из длинной косы на плече выбивались белоснежные пряди.
Сплетение корней на полу и стенах отпрянуло при её приближении, скользнуло назад по камню, словно приструнившиеся змеи. Она ускорила шаг — к цели.
Глубоко вдохнув, дождалась, пока стена корней, охранявшая вход в боковой ход, разойдётся, и двинулась к тёмному силуэту впереди. Кора Древа-Матери шевельнулась, когда заключённое внутри тело изогнулось, выталкиваясь в размягчённую древесину и сок, чтобы повернуться к гостье. В темноте вспыхнули белые шары глаз. Треск коры, когда существо распахнуло рот, пробежал у неё по спине дрожью.
— Это тени… или мне мерещится… — прохрипело существо. — Это Вивиана из Авалона… сгорбленная и уставшая от лет?
— Мерлин, — её тон был уничтожающим. — Ах, как ты… загнил.
— Я звал прежде… но ты не пришла… — продолжил Мерлин. — Я шептал твоё имя… теням… но они не… привели тебя ко мне.
— У меня были дела поважнее, чем слушать последние остатки твоего разума, — холодно сказала она. — Но теперь ты мне пригодишься.
Он издал мерзкий, свистяще-хриплый смешок.
— Какой узел… великая Вивиана… не сумела развязать… что ныне вынуждена… искать помощь… у такого… как я? — выдавил Мерлин. — Не тьма ли… что просачивается по острову…? Не яды ли, что выпиты корнями… до дна…?
Вивиана была высокой женщиной и держалась, как королева. Но вопрос заставил её невольно отпрянуть.
— Она уже добралась до Древа-Матери?
Мерлин промолчал.
— Не будь глупцом, — сказала Вивиана. — Если это дойдёт до сердца острова, ты сам будешь им поглощён.
— Это… будет… конец, — сказал он.
Лицо Вивианы окаменело от гнева.
— Значит, это он? Твой бывший господин?
— Не господин… проводник…
— У меня нет времени спорить о том, что ты притаился в тени ложного бога, — сказала Вивиана. — Я спрашиваю тебя, как Верховная Жрица и последний хранитель Авалона, видел ли ты, пастырь королей, хранитель легенд и пророк снов, видения грядущего?
Мерлин фыркнул так, что из крошащихся зубов посыпались жуки. Но лесть и уважение вытянули из него ответ:
— Я видел многое… когда пути обратятся в лёд… когда мир затрясётся и заплачет кровью… когда солнце будет пожрано тьмой, — сказал он, закрыв чудовищные глаза.
— Снова твои адские загадки, — вспыхнула она.
— Миры воспоют пришествие… цепи смерти будут разбиты… новая сила родится в крови, — закончил он. — Ты знаешь… о чём я. Конец… пришёл. Он получит… то, что некогда было… обещано… ему.
Вивиана резко вдохнула:
— До этого не дойдёт. Но если ты скажешь, как его остановить. Разве тебе не шепнул ответ ветер? Разве не приснился он тебе? Ты слишком умен, чтобы не выудить способ уйти от него.
Глаза Мерлина оставались закрыты. Губы — недвижны.
— У тебя были века на то, чтобы пережёвывать, как ты предал этот остров, — сказала Вивиана, — тот самый, что принял тебя, когда смертный мир с готовностью вырвал бы у тебя сердце из груди. У тебя нет ни малейшего желания искупить вину?
И всё же друид молчал. Отвращение Вивианы было написано открыто, её трясло от сдерживаемой ярости. Она выхватила нож из-за пояса и шагнула ближе:
— Тогда я вырежу тебя наружу и сожгу дотла, как должна была сделать много лет назад…
Лезвие чиркнуло — и с его щеки сползла на пол корявая щепа коры. На лице вскрылся гнойный карман из сока и гнили.
— Это… всё? — смех друида был низким, жалостливым. — У тебя никогда не хватало… духу делать… что должно. Потому ты и потеряла… Леди Моргану… и потому теперь… потеряешь всё остальное… что тебе дорого…
Вивиана отпрянула от самого имени Морганы — ноздри раздулись от гнева. От боли.
— Я найду ответ другим путём, — поклялась она. — А ты… останешься пустой оболочкой того, кем был.
Плащ взметнулся по полу, когда она развернулась и зашагала по коридору.
— Смотри… на меня с отчаянием… — продолжал Мерлин своим жёстким, надсадным голосом. — Ведь я… Зеркало Чудовищ… моё серебро поёт о вечности… я запираю всё… во взгляде своём.
Шаги Вивианы замедлились — лишь на миг.
— Зеркало… вне твоей досягаемости… навеки, — взревел он ей вслед, и с каждым словом стекали злость и слюна. — А ты… ты умрёшь с криком… как и все прочие!
—
Глаза у меня распахнулись, я всплыла из памяти.
Я упёрлась ладонью в стол, пока волна головокружения не отступила. Разуму понадобилось больше секунды, чтобы принять солнечные блики паба после мрака подземных ходов в воспоминаниях Вивианы.
Олвен смахнула слёзы и, отвернувшись, взяла себя в руки. Кайтриона выглядела более потрясённой, чем я когда-либо видела её.
— Это была единственная память? — спросила Нева, когда пьедестал дрогнул и сбавил ход. Сосуд глядел на нас пустыми глазницами — воплощение последнего «обещания» Мерлина.
— Думаю, вопрос лучше так, — сказала я спокойнее, чем чувствовала на самом деле: — что, во всех многочисленных преисподних, такое это ваше Зеркало Чудовищ?