Данталиан
Лёгкие шаги, следовавшие за мной и эхом отдающиеся в пустом коридоре, застали меня врасплох.
Я остановился, всё ещё стоя к ней спиной, но почувствовал, как сердце пустилось вскачь от мысли, что наконец-то, впервые, это она бежит за мной.
— Данталиан, подожди!
Мне стоило больших трудов скрыть улыбку, когда я обернулся, но я уже достаточно натренировался маскировать любые эмоции.
Я встал перед ней, сохраняя тихий и усталый тон. — Что такое, Арья?
Прежде чем я успел моргнуть, она подалась вперёд, обхватила мои щёки ладонями и притянула к себе, заставляя наши губы встретиться.
Это было… неожиданно. Но, безусловно, желанно.
Я не смог сдержать стона, когда мои руки обвили её талию, прижимая к себе. Я почувствовал, как её губы разомкнулись, и воспользовался этим, чтобы скользнуть языком к её языку, ощущая, как аномальный жар разливается до самых кончиков моих пальцев.
Ignis, siste!
Сила отступила и утихла, не успев прожечь её одежду. Я переместил руки на её ягодицы и приподнял её, позволяя ей обхватить ногами мою талию, пока я прижимал её к ближайшей стене.
Я чувствовал, как горю изнутри, словно по венам тёк огонь. Никогда раньше со мной такого не случалось.
Я держал её, сжимая мягкую плоть её бёдер и следуя за страстным, голодным ритмом поцелуя. Её руки были в моих волосах, через мгновение — на плечах; её запах был повсюду, а моё сердце, казалось, вот-вот взорвётся. Я прикусил её нижнюю губу, и сорвавшийся с её уст стон заставил меня почувствовать, как тесно мне стало в брюках.
В нескольких километрах от приюта ударила молния, напугав ребят, которые ещё оставались снаружи и теперь спешили внутрь.
— Данталиан! Твои силы… ты должен их контролировать, — выдохнула она в изумлении, задыхаясь.
— Я знаю. — Я виновато улыбнулся. — У меня получается, большую часть времени. Но когда я с тобой, чувства слишком сильны, чтобы с ними совладать.
Продолжая нести её на руках, я вошёл в первую попавшуюся открытую дверь — это оказался спортзал — и закрыл её за нами. Я поставил Арью на пол и поправил её форму; дыхание всё ещё было сбитым, а губы — такими же опухшими, как и её.
Я прижался своим лбом к её, отказываясь прекращать контакт хотя бы на секунду. Трудно объяснить, как сильно человек может нуждаться в физической близости, когда был лишён её почти всю свою жизнь.
— Почему? — спросил я её.
— «Почему» что?
— Почему ты погналась за мной, почему поцеловала… зачем всё это?
Она закусила губу и отвела взгляд, явно смутившись. — Ты просил дать тебе хотя бы кроху того, что ты чувствуешь ко мне. И я поняла, что до этого момента давала слишком мало, раз ты веришь, будто я почти ничего не чувствую.
Я внимательно изучил её лицо. — И что же ты решила?
— Я не знаю, как всё сложится. Не знаю, смогу ли я всегда показывать тебе то, что в моём сердце, вместо того, что диктует разум. Но я попробую, Дан.
Я задумчиво кивнул. — Меня это устраивает. На данный момент.
— «На данный момент», — она тихо рассмеялась, недоверчиво качая головой.
Я смотрел на неё какое-то время — возможно, слишком долго, потому что она начала смущаться и краснеть. Внезапно я взял её за руку, открыл дверь и вышел в коридор, пробираясь сквозь толпу ребят, вернувшихся с улицы, напуганных молнией.
— Куда мы идём? — полюбопытствовала она.
— В мою комнату. — Заметив последовавшее за этим молчание, я поспешил уточнить: — Просто поговорить, пока что. Я хочу рассказать тебе историю.
— Какую историю?
— Мою.
Добравшись до спального блока, я свернул в мужской коридор и направился к своей комнате, которую делил с Нивеком. Прежде чем впустить её, я убедился, что внутри никого нет, а затем пригласил Арью войти и замер в дверях, наблюдая, как она осматривается.
Она удивилась, не обнаружив привычного беспорядка. — Здесь красиво. Куда чище, чем у нас с Хименой, поздравляю.
Я закрыл дверь и усмехнулся. — Если здесь так, то только благодаря Нивеку — у него своего рода пунктик на почве порядка и чистоты.
Я сел на кровать и жестом пригласил её устроиться рядом, после чего снял пиджак и расстегнул манжеты рубашки, чтобы чувствовать себя свободнее. Но ещё и для того, чтобы выиграть время, потому что я не был до конца готов об этом говорить.
Я делился этим лишь с Эразмом пару лет назад, чтобы заставить его перестать меня ненавидеть и убедить объединить усилия — мы оба были жертвами одной и той же боли. Это было трудно, но это сработало.
Я надеялся, что сработает и в этот раз.
Она села рядом, поджав ноги под себя, и положила ладонь мне на колено, стараясь придать смелости. — Я слушаю.
Я отвёл взгляд, не в силах вынести тех эмоций, что увижу в её глазах позже.
— Забавно, как отец может считать себя таковым только потому, что произвёл тебя на свет. А то, что он не ведёт себя как настоящий родитель, обычно никого не волнует. Тебе всегда твердят: «он всё-таки твой отец», но всем плевать на то, что ты «всё-таки его сын».
Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Демон, который дал мне жизнь, не научил меня ничему, кроме того, как не стать таким, как он. Ему было плевать на меня даже тогда, когда мне было всего несколько часов от роду и я не знал, как защититься от нимф, которые пользовались мной и моим телом, потому что я не умел им противостоять. Его не было рядом, когда в Аду высокоранговые демоны издевались надо мной, потому что я не умел сражаться — ведь меня никто не учил, — и они развлекались, глядя, как мои кости срастаются только для того, чтобы сломать их снова. Я был их забавой, последним в цепочке, одиноким птенцом, с которым можно играть, потому что матери никогда не было рядом — впрочем, как и отца.
Шокированный вздох сорвался с её губ, и она сильнее сжала моё колено, будто желая показать: она здесь, я могу рассчитывать на её утешение.
Но для определённых ран утешение бесполезно; они продолжают жечь и болеть.
— Он всегда ненавидел меня, с самого дня моего рождения. Возможно, потому что я, в отличие от тебя, не унаследовал никакой силы от матери, хотя она была богиней, как и твоя. Я родился дефектным, без божественной искры, и он всегда был в ярости из-за этого. Он рискнул навлечь на себя кару, чтобы быть с ней, ведь союзы между демонами и богами запрещены, и не получил взамен ничего — даже сына-чуда. Первые годы жизни он меня игнорировал, пока не нашёл способ использовать другого своего сына: каждый божий день, в четыре часа дня, он тренировал меня в тёмном подвале. Три долгих года. Всё, чему я научился, и всё, что я умею — это плод боли и крови. Это не был отец, обучающий сына выживанию, — прошептал я с горечью. — Это был монстр, который учил мальчика стать таким же, как он.
— Можно спросить кое-что не по теме? — спросила Арья, и когда я кивнул, продолжила: — Как твоя мать смогла забеременеть? Бог наделил плодовитостью лишь немногих небожителей — кого из симпатии, как мою мать, а кого по необходимости, как Зевса.
— Не могу назвать научную причину, но это как-то связано с тем, что её близнецом был демон. Люцифер всегда благоволил твоему отцу и моему дяде и лично наделил их способностью иметь детей. По какой-то причине дар, который должен был принадлежать только ему, достался и ей. — Я в замешательстве покачал головой, сам до конца не уверенный в этом. — Кто знает: в природе постоянно случаются необъяснимые вещи, что уж говорить об Аде или Олимпе.
— Оу, — пробормотала она. — Понятно. Извини, что перебила.
Я бросил на неё робкий взгляд. — Даже если тебе трудно в это поверить, раньше я был таким же, как ты. Я был «хорошим», который верил в добро. Но у всех хороших людей одна судьба — становиться плохими. Я много лет прожил в одиночестве, следуя пути, который указал мне отец, стараясь лишь сделать так, чтобы он мной гордился. Казалось, он изменился. А потом я понял, что люди остаются собой и не меняются; они лишь показывают тебе то, что ты хочешь видеть.
Я возвращался с ночного задания. Был счастлив, потому что получил свой первый мераки и не мог дождаться, когда покажу его отцу — в то время я всё ещё хотел его признания. В тёмном переулке рядом с моим домом, на ледяном асфальте, лежал ребёнок. По запаху я понял, что он не человек, но и не демон, а его сердце билось с изнуряющей медлительностью. Он был жив только потому, что был гибридом, иначе с такими ранами он бы скончался. Он был весь в крови, но только когда я взял его на руки, чтобы отнести в дом, я заметил его левую кисть.
Меня затрясло от воспоминания о том жутком моменте. Если я закрывал глаза, то всё ещё чувствовал влажный холод на коже и металлический запах крови.
— У него было отрублено три пальца, кровь всё ещё сочилась там, где их отсекли. Я знал, что они не отрастут: он был всего лишь ребёнком, а у гибридов регенерация не развивается в полной мере, по крайней мере, её не хватает на то, чтобы отращивать конечности. Он бы не исцелился. Я понятия не имел, что с ним случилось, но знал одно: он был нежеланным, как и я. В тот момент, хоть он и был ужасен, я впервые почувствовал себя менее одиноким.
Эти большие карие глаза и рыжеватые волосы — прямые, короткие и вечно всклокоченные — мгновенно всплыли в моей памяти. Впрочем, это было несложно. Я бы никогда их не забыл.
— Я заботился о нём. Мы росли вместе, пусть и недолго; я учил его выживать, а он учил меня по-настоящему жить. Он был единственным светлым пятном в моих буднях, даже в те дни, когда быть сыном своего отца было труднее обычного. Он был мне как брат. Я решил назвать его Агап. — На последнем слове мой голос сорвался.
— Данталиан, — прошептала она с сокрушённым видом, поглаживая моё колено большим пальцем.
Я накрыл её руку своей — мне нужно было чувствовать её близость. Нужно было помнить, где я нахожусь и с кем я.
— Однажды отец снова объявился. За какое-то время до этого он предложил мне сделку — задание, награду за которое мы должны были разделить: я получил бы ещё один мераки, а он одолел бы могущественную ведьму, которая подчиняла себе воду. Он всегда был эгоцентриком. Девушка была дочерью не менее выдающейся ведьмы: подобраться к ним было непросто. Единственным способом было заставить её влюбиться в меня. — Я поднял взгляд, и разочарование в её глазах опустошило меня. — Я просил отца лишь об одном: пообещать, что с девушкой не случится ничего ужасного. В то время я не убивал невинных. Я отказывался.
— Скажи мне, что ты ничего не сделал, — прошептала она, пока слёзы катились по её щекам.
Я снова опустил взгляд. — Всё пошло не так. В тот день я оставил Агапа дома — считал, что ему будет лучше одному, чем со мной там, куда я направлялся. Я уже был уверен, что ведьма мне доверяет, и позволил отцу войти в нашу комнату ночью, чтобы он привёл свой план в исполнение. Он попросил меня подать ему кинжал, и когда я это сделал, он перехватил мои руки своими и вонзил его ей в сердце. Силы ведьмы, по закону, перешли к тому, кто был ближе всех. Вепо вошёл в меня. Я оказался в ловушке: я не мог вернуть эту силу или передать её кому-то другому, не умерев при этом.
— Баал сбежал прежде, чем я успел его остановить. Когда мать ведьмы вбежала в комнату, встревоженная шумом, она застала меня на месте преступления — того, что я совершил не по своей воле. Я был такой же жертвой, как и эта девушка, но когда я попытался объяснить ситуацию, она, конечно же, мне не поверила. Её дочь лежала у моих ног с кинжалом в груди, её сила была во мне — как всё могло выглядеть иначе? — Я горько рассмеялся. — Несмотря на мои отчаянные попытки оправдаться, Старейшая прокляла меня. А потом отпустила, пока слухи обо мне разлетались по всему городу. Вскоре они достигли Ада, где мной впервые все начали гордиться. Все, кроме меня самого.
Она прижала ладонь к губам, с трудом сдерживая новые слёзы.
— Но это не конец. Когда я вернулся домой, я хотел только одного: лечь и уснуть. Но посреди гостиной, на ковре, в окружении плюшевых зверей, которых я покупал Агапу, потому что он их обожал… я нашёл обугленное тельце. Запах горелой плоти был невыносим, он пропитал всё вокруг — должно быть, он лежал там уже несколько часов. Пальцы на его левой руке были отрублены. Сомнений быть не могло: отец оставил мне ещё один жестокий подарок. Он отнял у меня единственное существо, к которому я когда-либо был привязан.
Всхлип вырвался из её груди. — Он не мог… не мог этого сделать! Нельзя быть настолько жестоким. Не со своим же сыном.
— Меня вывернуло наизнанку всем, что было внутри. — Я смотрел на покрывало остекленевшим взглядом; тот неистребимый запах до сих пор стоял в носу.
— Я помчался в Ад, нашёл его в кабинете, и никто не смог сдержать мою ярость: я крушил всё подряд. А потом избивал его — так долго, что сломал себе костяшки, и им потребовалось больше суток, чтобы полностью зажить. Он сказал, что сделал это ради двух уроков, необходимых в жизни демона: первый — никогда не доверять чьему-либо слову.
— А второй? — спросила она, дрожа всем телом.
— Что любить — значит иметь слабые места, по которым можно ударить. Что тому, кто одинок, нечего бояться, потому что ему нечего терять.
Наши глаза встретились. Её губы дрожали, глаза блестели от слёз. Она была так прекрасна, несмотря на страдание, написанное на её лице.
Я осушил её слёзы одну за другой большим пальцем, а затем прикоснулся им к своим губам. — С того дня я получил титул «принца-воителя». К которому кто-то, в шутку или нет, до сих пор добавляет эпитет «жестокий».
— А твоя мать? Как она отреагировала?
Я фыркнул. — Моя мать вечно заперта на Олимпе. Думаешь, ей когда-нибудь приходило в голову, что её сыну нужна мама, а не просто родительница? Долгое время я пытался связаться с ней, умолял помочь, но у меня ничего не выходило — даже когда я нуждался в ней больше всего. Я всю жизнь один, хотя у меня было оба родителя.
— Почему ты не сказал правду? Почему позволил им и дальше так о тебе говорить?
— Когда все верят, что ты монстр, проще позволить им так думать, чем переубеждать. Есть поговорка: сделай девяносто девять добрых дел и одно плохое — и люди запомнят тебя именно по последнему. Какой смысл быть хорошим, если при первой же ошибке ты становишься хуже тех, кто всегда был злом?
Она пристально посмотрела на меня. — Ты должен делать это не для других — да к чёрту их и то, что они думают! Ты должен делать это, чтобы спасти самого себя.
— О, Арья… — Горькая улыбка искривила мои губы. — Проблема в том, что во мне больше нечего было спасать.
Слеза скатилась по её щеке. — Это неправда…
— Всё, что я делаю сейчас, я делаю для тебя. Потому что хочу спасти тебя.
— Но почему? — Ещё одна слеза скользнула вниз.
Я коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Потому что миру нужно больше таких людей, как ты, а не как я.
Внезапно она рванулась вперёд и обняла меня, прижимая к себе с той же силой, с какой я ответил на это объятие. Всё будто встало на свои места — по крайней мере, мне так почудилось. Впервые я почувствовал, что нахожусь именно там, где должен быть.
— Я не хочу тебя «чинить», Данталиан. Потому что в тебе нет ничего сломанного, — прошептала она мне на ухо, её голос дрожал от плача. — Ты не сломан, ты не «неправильный», в тебе нет заводского брака. Это просто то, во что люди заставили тебя поверить. Но мы — это не то, что о нас говорят.
Я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и ощутил такой мощный прилив эмоций, что мне показалось, будто сердце замерло на мгновение.
Все те столетия боли, через которые я прошёл, только что обрели смысл.
Они привели меня к ней.