Иногда я думаю, какими окажутся последствия наших поступков для будущего. Ответ пугает. Самое простое изменение в решении способно перевернуть жизнь. Сломать мир.
Я не хочу стать причиной.
Табита Вистерия
Мэл ускользнула с праздника ещё до того, как ночь дожила до конца. Веселье скисло, стоило услышать новость — Захиан Нур и Алина Ахерон. Помолвка, прошёптанная по коридорам, как языки пламени, лижущие стены Королевства Огня. Знает ли Алина? Хочет ли? Мэл сомневалась. Она знала о Принцессе Огня немного, но достаточно, чтобы быть уверенной в одном: у Алины Ахерон никогда не было роскоши выбора.
Она искала Эша, прочёсывала море лиц и блики свечей, но он исчез, как дым на ветру. И, не найдя, покинула пир, с настроением чёрным, как небо над шпилями дворца.
Переступив порог своих покоев, Мэл резко остановилась. Воздух был неправильный, пустой, оголённый. Её вещей не было. Сундуки, что прежде загромождали пространство, хаос книг и карт на длинном столе — исчезло всё. В гардеробе не висело ни одного платья, не было ни сапог, ни туфель.
Позади шевельнулся звук, тихий, почти нерешительный. Инстинкт вспыхнул; Мэл развернулась в прыжке, готовая ударить, губы оголили оскал.
Горничная пискнула и шарахнулась.
— Простите, Ваше Высочество, — затряслась она, — не хотела вас пугать.
Взгляд Мэл сузился:
— Где мои вещи?
Служанке было не больше двадцати, золотые волосы заплетены в две аккуратные косы. Она сглотнула:
— Их перенесли в ваши новые покои, Ваше Высочество.
— В какие новые? — слова прошипели сквозь зубы; раздражение скрутило живот. И тут же дошло — разумеется. Теперь она замужем. Пространство, что она считала своим, больше не принадлежит ей одной. Теперь она делит его с мужем.
Рык сорвался из горла. Она шагнула ближе, заперев служанку взглядом:
— Где Вера?
В коричневых, по-драконийски, глазах метнулось что-то — слишком быстро, чтобы разглядеть, но недостаточно, чтобы скрыть.
— Она нездорова, Ваше Высочество.
Мэл не поверила ни на миг. Перед глазами вспыхнула сцена в саду — молчаливый обмен знаками между Верой и королевой. И вот теперь горничная внезапно «слегла».
— Твоё имя? — голос гладкий, но под ним сталь.
— Клара, Ваше Высочество.
Мэл приблизилась, глубоко вдохнула. От девчонки тянуло дымом и кедром, а под этим — мёдом, густым, терпким — тем самым, что драконийцы пихают во всё: и в питьё, и в лекарства.
Глаза Мэл потемнели:
— Скажи-ка, Клара, — наклонила голову, наблюдая, как под кожей учащается пульс, — почему ты пахнешь в точности как моя другая служанка, Вера?
В глазах Клары мелькнул страх, но Мэл уловила игру, словно девчонка отрепетировала выражение. У настоящего страха есть запах, вес. Это — дымка.
— Все служанки пахнут одинаково, Ваше Высочество, — осторожно ответила Клара. — Молодые незамужние живут в общих спальнях.
Мэл задержала на ней взгляд ещё миг, затем отступила, позволив девчонке поверить, что ложь сработала. Не сработала. Мэл уже достаточно пожила среди драконийских слуг, чтобы знать: у каждого запах свой, тонкий, но различимый. А у Веры и Клары — один и тот же.
— Хорошо, — холодно сказала Мэл. — Веди меня в мои покои.
Пока — оставим. Есть дела поважнее. Сегодня — первая брачная ночь, и она знала, чего от неё ждут. Верховная жрица объяснила это со всей серьёзностью. И мать тоже. Если Принц Огня захочет… потребует, что тогда? Она не могла перерезать ему горло, покуда её семья в Королевстве Огня. Бегство слишком рискованно. И пророчество… Можно ли использовать любой клинок? Должна ли это быть ночь, полная луна? Ответов не было. И попытка одна.
Они петляли по коридорам в драконийское крыло. Воздух здесь тяжелел, напитывался гарью и старым камнем. Покои короля и королевы высоко, ближе к небу: улети на драконе, коли беда. Комнаты Эша и Алины на этом уровне, но не рядом.
Они миновали длинную галерею, раскрытую во внутренний двор на несколько этажей ниже. Мэл остановилась и перегнулась через каменные перила. Двор был аскетичен. Странно для драконийцев — любителей роскоши и высекания своей мощи в мраморе и стали. Здесь — всего пара плетущихся по стенам растений и фонтан в центре.
Пальцы Мэл сжались на бортике: в каменном узоре переплелись две фигуры. Дракон. И…
— Виверна, Ваше Высочество, — сказала Клара, заметив, как Мэл напряглась.
Губы Мэл сплюснулись:
— Зачем им фонтан с дерущимися драконом и Виверной?
Клара покачала головой:
— Они не дерутся. Они обнимаются.
Мэл моргнула.
— Фонтан — дар, — пояснила Клара уже мягче. — От короля вивернийцев Королевству Огня к браку принца Хэдриана и принцессы Этни.
Брак огня и ночи. Когда-то его праздновали.
Мэл медленно выдохнула:
— Потому этот угол и держат пустым.
Клара нахмурилась:
— Не понимаю, Ваше Высочество.
Мэл отвернулась от перил:
— Это часть дворца, которую они не хотят видеть. Не желают вспоминать, что когда-то мы были едины.
Клара опустила взгляд; руки её сжались по швам.
Они шли дальше, пока не упёрлись в двустворчатые двери из светлого дерева с тонкой резьбой. Мэл хотелось задержаться, прочитать узор, но Клара уже толкнула створки.
Мэл шагнула и дыхание сорвалось.
Она ожидала чужого — холода места, которое не твоё. Вместо этого шагнула прямо в память.
Как-то, невозможным образом она оказалась дома.
Комната была широка, как молчаливый полночный сон, и мягко светилась огнём свечей. С одной стороны балкон, дугой над морем, где волны серебрились под лунным взглядом. Стены из тёмного камня: немыслимо в земле огня. Мэл подозревала — камень расписан, нарочно: чтобы впустить ночь.
Высокие арки, стеклянные проёмы, оплетённые тонкой вязью лиан, завитки почти прятали рисунок. Противоположная стена — стеллажи из тёмного дерева: её книги, архивы, всё перевезено бережно в этот чужой мир.
Свечи горели повсюду, разливая тепло по чёрным поверхностям. Даже перила балкона держали огонь — упрямые, невозмутимые — особый драконийский воск не давал ветру их опрокинуть.
В центре кровать: море тёмного шёлка под высоченными окнами, изголовье из эбена — немыслимой тонкости резьба. Мэл замерла, проводя пальцами по узорам.
Её храм. Одинокое дерево приношений. Её замок на фоне неба, исполосованного Вивернами.
Кусок её мира, вырезанный в сердце его.
— Принц велел устроить покои к вашей свадьбе, Ваше Высочество, — сказала за спиной Клара. — Хотел, чтобы вы чувствовали себя как дома.
Дом ударил прямо в грудь. Мэл резко обернулась, но не успела спрятать внезапную влагу в глазах. Она вышла на балкон, дала ночному жару обжечь лицо, силой втолкнула слёзы внутрь. Плакать нельзя.
— Вас это… расстроило, Ваше Высочество? — голос Клары дрогнул. — Он хотел сделать вам приятно. Чтобы вы меньше тосковали.
Мэл кивнула, не оборачиваясь:
— Спасибо, Клара. Ступай.
— Но я ещё не помогла вам с ночной рубашкой…
— Этого достаточно, — сорвалось жёстче, чем она хотела. Она застыла, слушая, как удаляются шаги. Дверь открылась. Закрылась. Тишина.
Медленно повернувшись, она провела пальцами по полкам, по резьбе, по шёлку. Боль в груди была не одной тоской.
Принц сделал… доброе.
Сколько ушло времени? Сколько дней — недель — он собирал это, узнавал о её земле, сверяя мелочи? Это его королевство. Меняться должна она. А он — дал ей это.
Жестокий принц так бы не поступил.
Слухи рисовали его молчаливым призраком, холодным, несгибаемым. Молчали, да. Но жестокий? Нет. Жестокий не стал бы так стараться, чтобы чужая — жена — почувствовала себя легче.
И всё равно когда-нибудь она должна будет его убить.
Дверь тихо скрипнула.
— Я сама справлюсь, Клара, — отмахнулась Мэл, не оборачиваясь. Ответа не последовало. Она резко повернулась ко входу, и дыхание опять сбилось.
У дверей стоял Эш. Немой, как всегда, смотрел. Золотые глаза скользнули по её платью — тёмные, неразборчивые. Будто спохватившись, он кашлянул.
На нём ещё держалась свадебная форма — церемониальные одежды, явно стесняющие. Взгляд Мэл упал на его руку — серебряный ободок на пальце. Он машинально крутил кольцо, словно не привык к весу.
Со вздохом он начал стягивать одежду, снимая их с той же сосредоточенной аккуратностью, что делает всё. Последним снял меч, поставил почтительно у стены, рядом с сапогами. Остался в простой рубашке и брюках, провёл ладонью по волосам, выдохнул, будто день навалился всем весом.
— Я… — он запнулся, откашлялся. — Не трогай мои вещи. — Кивком указал на разобранные доспех и оружие, прежде чем она успела сказать, что не собиралась. — Служанки меньше заподозрят, если… — ещё пауза, как будто слова приходилось выгрызать. — Если увидят их здесь.
Глаза Мэл сузились:
— О чём ты?
Он посмотрел на неё, по-настоящему, со словами готовыми сорваться… и не сказал.
И только:
— Спокойной ночи, принцесса.
Повернулся и исчез в смежной комнате.
Мэл стояла неподвижно. Вернётся? Ляжет ли рядом, когда она уснёт? Мысль беспокоила сильнее, чем ей хотелось признавать. Она резко выдохнула, оттолкнув сомнение. Если он уходит, пусть хотя бы скажет.
Решив, она шагнула в кабинет и толкнула дверь…
И слова увяли.
Комнату обнимал мягкий свет, пахло пергаментом и чернилами. В кресле, закруглённом, как гнездо, свернулся Эш — спал.
Мэл застыла.
Кресло было знакомым по форме. Такие делали и у неё — глубокие, круглые, похожие на гнёзда Виверн. Сама она часто ночевала в таком, предпочитая его постели.
Сейчас он казался моложе, без жёсткой выправки. Дышал почти не слышно, ровно, спокойно.
Как же это просто.
Он не услышит её шагов. Не проснётся, когда она наклонится, и клинок войдёт меж рёбер. Тёплое сердце стихнет под её ладонью и пророчество свершится.
Мэл сняла плед со спинки кресла. Глупый драконий принц. Сон здесь не спасёт от меня.
И всё-таки при всей этой мысли, при знании, что однажды ей придётся его убить, она накрыла его пледом. А потом вернулась в свою комнату.
…
Эш дернулся, вынырнув из сна, воздух вошёл резко, сердце колотилось. Тени сна ещё липли к коже: чёрные, как пролившаяся тушь, волосы; ногти, царапающие плоть; смех, вьющийся дымом, тёмным, звенящим. Грудь стянуло пустотой, когда остатки сна рассыпались.
Он огляделся. Кабинет. Ночевал здесь, оставив спальню жене. Сколько бы искушение ни шептало на краю сознания, сколько бы часть его ни хотела занять место рядом, он не зайдёт.
Жена.
Звание ещё было чужим, неосознанным.
Эш резко выдохнул, отряхивая остатки сна. Он женат. На виверианской принцессе. Понравилась ли ей комната? Нашла ли утешение в подарке, который он вымерял по крупицам? Или перегнул — навязал близость, где ей не место?
Он поднялся и что-то соскользнуло с плеч. Плед. Он не укрывался. Оставил себя открытым ночной прохладе, надеясь усмирить кипящую под кожей нервную силу. Не помогло. Она была за дверью и этого хватило, чтобы сон был беспокойным.
Мэл Блэкберн сидела на столике на балконе, поджав ноги, вся в утреннем свете. Между губ завис виноград, она застыла, разглядывая его.
Эш тоже застыл. Взгляд метнулся от неё к подносам на тёмном столе. Челюсть напряглась. Если служанки заглянули раньше и увидели нетронутую постель… начнут ли шептать? Брачный союз по клятве — всем должно быть ясно, и всё же… шёпот слуг умеет добираться куда не надо.
Мэл откусила ягоду, не моргнув, сок лениво скатился по подбородку.
— Клара принесла, — сказала она, не сводя с него глаз. — Она никому не скажет, что мы спали порознь, муж. Не хотелось бы, чтобы решили: начали не с той ноги.
Муж.
Она дразнила.
Эш подавил вздох, подошёл и сел на противоположный край, оставив расстояние. Она продолжила есть, глядя на море, беззаботно.
Он потянулся за фруктом…
Бледная, с когтем, ладонь шлёпнула по его руке.
Золотые глаза сузились; в груди низко заворчало. Что с ней не так?
— Гнилое, — промямлила она, пережёвывая.
Он едва удержал гримасу, когда вгляделся в содержимое стола. Тарелка к тарелке — и всё тухлое: распухшие чёрные фрукты, мясо на грани распада. Желудок скрутило.
Мэл жевала, ни капли не смущаясь. Понимание вонзилось остриём. Он ни разу не видел, как едят вивернийцы. На пиршествах они вежливо отказывались от драконийской еды и исчезали. Теперь ясно почему. Мэл отмахнулась:
— Клара принесёт тебе еду. А тебе никто не говорил, что ты по утрам страшно ворчлив?
Челюсть Эша скрипнула.
— Ещё сильнее стисни и распилишь стол, — улыбнулась она остро. Клыки блеснули, язвя. — Жалко будет. Мой муж очень старался, обустроив мне это место.
Эш резко выдохнул и уставился на море.
Он слышал, как её улыбка увеличивается.
— Хорошо спал?
Он кивнул.
— Ты каждую ночь собираешься спать в кабинете? — прищурилась она. — Мне бы знать, чтобы организовать завтрак с Кларой. А то станешь ещё ворчливее.
— Не ворчлив.
Она тихо рассмеялась, мягко, и он невольно взглянул.
— Значит, по утрам разговаривать умеешь? — изумление плясало у неё в глазах. — Я уж думала, на тебя наложили чары: до полудня позволено говорить только однословно.
— Несмешно.
Она откинулась, свободная, опасная, улыбка росла:
— Почему ты так говоришь? Я видела, как ты связываешь слова в предложения сестре на ухо.
Эш напрягся:
— Раздражаешь.
Он поднялся уйти.
Часть его хотела объяснить. Хотела, чтобы она поняла, почему слова у него мерные, обрубленные, почему каждое — маленькая битва. Но что, если он скажет… и она рассмеётся? Если посмотрит иначе? Если отпрянет с брезгливостью? Этого он не стерпит.
Он повернулся. Молча.
И она не позвала.