Раньше я верила в богов. Я знала, что мы — от них, сотворены их руками. Но теперь я знаю, на что они способны. Они не желают нам помогать или защищать нас. Им нужно проливать нашу кровь — для забавы. Я видела, как Он пытался шептать на ухо Хэдриану. Мы больше не в безопасности от них.
Я давно перестала молиться.
Табита Вистерия
Храм Смертоносных Теней венчал самый высокий холм — безмолвный страж Королевства Тьмы. В отличие от пышных храмов иных земель он был скромен — дань жрицам, отвергшим тщеславие. Вивериане почитали богов в тишине повседневной преданности, приносили уважение, а не зрелище.
Мэл всегда находила здесь утешение. Про Кая такого сказать было нельзя. Её брат, при всей силе и дерзости, не умел скрывать, как у него бегут мурашки при виде жриц — их тихие, всезнающие взгляды тревожили его. И всё же он следовал за ней всегда, не позволяя ей совершать эти паломничества одной.
Здесь не было высоченных алтарей, не стояли золотые идолы — лишь один безлистный ствол; искривлённые ветви тянулись в небо, как костяные пальцы. Боги посадили его на заре мира — и с тех пор он стоял, непоколебимый.
Там Кай и нашёл Мэл — на коленях у корней, лбом к земле.
Сам храм — в нескольких шагах — был скромен, но изящен. Полированные каменные колонны выстраивались у входа, обсидиан блестел в бледном свете. Но Мэл была снаружи: ладони глубоко в земле, она шептала молитвы, древнее времени.
Кай лениво прислонился к колонне и крутил в пальцах почерневшее, надкусанное яблоко.
— За это получишь, — тихо, но твёрдо сказала Мэл. — Еду приносят только в дар.
Кай закатил глаза:
— Уже дрожу.
Она подняла голову и метнула через плечо выразительный взгляд — неестественный пурпур её глаз поймал тусклый свет. Он ухмыльнулся, но промолчал. Мэл вздохнула, покачала головой и вернулась к делу.
Пальцы вдавились в влажную землю; она опустила в неглубокую лунку грушу. Присыпала и прошептала:
— Смертоносные Боги, внемлите моей молитве. Укройте меня. Ведите по тропе, что назначили.
Кай откусил яблоко как раз в тот миг, когда Мэл коснулась двумя пальцами лба, затем приложила их к белой коре священного дерева. Поднявшись, она стремительно повернулась и выхватила яблоко у него из рук.
— В храме не едят.
Кай трагически вздохнул:
— Никогда не пойму богов и их бесконечные правила. И не пойму, зачем ты всё ещё молишься, когда они явно не отвечают.
Мэл прошла мимо и шагнула под своды входа. Хоть здание было простым, для неё это было красивейшее место в мире. По голым стенам вились лозы пепельного чёрного и призрачно-белых цветов; их приглушённые тона смягчали резкость архитектуры.
В центре горела чаша вечного голубого огня — священный дар теневой Виверны, зверя, которого не видели неисчислимые века. Легенды твердили, что это была тень самого первого виверианского короля — дух тьмы, обретший форму. С тех пор ни один другой правитель не был благословлён таким спутником.
Мэл всматривалась в пламя и терялась в его зыбкой глубине.
— Мы молимся не чтобы требовать, — прошептала она. — Мы молимся ради надежды.
Кай остался не впечатлён:
— И на что ты надеешься?
Мэл не ответила на вопрос:
— Полагаю, ты уже слышал, что со мной будет.
Тепло мгновенно ушло с его лица.
— Я этого не допущу.
Мэл обернулась — в его тёмных глазах тлела тихая ярость.
— Ты не остановишь этого, Кай. Король сказал…
— Король, — перебил он, привычно толкнув пальцами изгиб её рогов, как в детстве; улыбка не дошла до глаз, — наш отец. А значит, его можно переубедить.
— А меня — нет.
Кай застыл.
— Это не твоя ноша, — голос осип, стал грубее. — Наши королевства могут объединиться без того, чтобы тебя приносили в жертву.
— Кай…
— Нет, Мэл, — он мотнул головой. — Я не позволю тебе выходить за Огненного придурка только потому, что какие-то глупые шёпоты о ведьмах не дают отцу спать.
Мэл невольно улыбнулась. Он был великолепен, её брат: яростный, защитник, готовый идти против мира ради неё. Она взяла его за руки и мягко сжала.
— Я люблю тебя, Кай. Но если мой брак поможет нашим королевствам… возможно, это то, что боги мне уготовили. — Кай стиснул челюсти, но она продолжила: — Королевство Огня и Королевство Тьмы никогда ещё не сражались как одно. Если им суждено доверять друг другу, им нужен королевский представитель, который сделает шаг вперёд и перекинет мост.
— А если они не станут тебе доверять? Если увидят в тебе врага?
Мэл отвернулась. Она и так знала, как на неё смотрят в собственном королевстве: как взгляды задерживаются слишком надолго; как шёпоты тянутся за ней, как призраки. Она — четвёрторождённая, аномалия, девочка с проклятыми глазами, которая никогда не была «своей».
Может быть, ради этого она и родилась.
Может быть, в этом её предназначение.
— И всё? — выдохнул Кай уже тише. — Ты правда веришь, что родилась лишь затем, чтобы быть женой? Его женой?
Мэл снова встретила его взгляд — и в её глазах появилось новое, острое.
— Нет, Кай. Не женой.
Огонь храма возложил ей на голову голубой нимб; тень её рогов вытянулась по камню.
— Королевой.
Долго Кай просто смотрел. Потом выдохнул — и едва слышно:
— Значит, решение принято.
Мэл раскрыла губы, но ветер — мягкий, настойчивый — изменил ход, принеся шелест тканей по камню. Она знала до того, как повернулась: жрицы пришли.
Кай напрягся рядом; тело стало струной. Он никогда не умел скрыть своего дискомфорта в их присутствии — и Мэл понимала почему: их незрячие взоры, призрачная поступь, тяжесть божественного, давящая на всё вокруг. Она их не боялась. Здесь, под несмыкающимися глазами богов, она всегда была дома.
Жрицы двигались как туман; длинные серые одеяния облегали, как вторая кожа, глушили даже шорох шагов. Они не носили ни серебра, ни камней; никакого украшения — лишь священная повязка на глазах: полоса ткани, отрезанная от собственного платья священным клинком при посвящении.
Видеть — значит уклониться от веры.
Днём они странствовали слепыми, руки — навстречу невидимому, ожидая ответа богов. Ночью же, когда луна кровила и резала небо алыми мазками, повязку снимали — и их обнажённые глаза, страшные и мудрые, становились единственным светом в темноте храма.
Вперёд выступила Верховная жрица. Голос её был гладок, как вода, но под ним звучало что-то глубже — древнее, словно шедшее из костей самой горы.
— Принцесса.
Мэл склонила голову и окинула взглядом фигуру — высокая, затканная тенью, будто соткана из сумерек. Они были страшны по-своему — не затронутые людскими страстями, привязанные лишь к шёпоту богов.
Когда-то Мэл мечтала быть одной из них.
Потом узнала цену.
Стать жрицей — значит отречься от неба.
«Мы слушаем богов, но не можем до них дотянуться, — сказала ей когда-то Верховная. — Наш долг — к земле: вести тех, кто хочет услышать, но не может. Потому нам нельзя летать на Вивернах».
И Мэл поняла: ей не быть одной из них.
— Верховная, — тихо произнесла она. — Я пришла на молитву.
— Иди, дитя, — Верховная уже разворачивалась к храму, так естественно оставляя Кая за скобками, как дышала. — Твой отец приходил к нам утром. Он рассказал о твоём решении. Нам многое нужно обсудить, прежде чем ты ступишь за границы — прежде чем войдёшь в Королевство Огня.
Позади шевельнулся Кай; голос у него был густой, срывающийся:
— Мэл.
Просьба в её имени резанула глубже любого клинка.
— Вернись со мной в замок. Мы найдём другой путь. Лучший. Обещаю.
Мэл выдохнула; слова давили на рёбра. В ней жила часть — хрупкая, жаждущая — которая хотела, чтобы её спасли. Хотела рухнуть брату в объятия, переложить ношу, стереть всё.
Но была и другая.
Та, что родилась «неправильной»; росла, преследуемая шёпотом о собственной природе. Та, что жаждала доказать: она — больше, чем ошибка. Больше, чем проклятый ребёнок.
Потому что если она — принцесса с проклятыми глазами, девчонка, которой «не должно было быть» — сможет стать той, кто спасёт всех…
То, может быть — может быть — она не будет тем чудовищем, которого всегда в себе боялась.
Мэл медленно повернулась к брату.
Поклонилась.
И, не сказав больше ни слова, шагнула в ждущие тени храма.