Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 2

Я заморгала, глядя снизу вверх на темный силуэт; перед глазами все плыло в хороводе искр. Я едва различала очертания рослого мужчины, но прежде чем зрение прояснилось, тяжелый кованый сапог с размаху врезался мне под ребра. В животе взорвалась слепая вспышка боли, вышибив из легких весь воздух до капли. Я глухо хрипнула, когда дух со свистом вырвался из груди, и уткнулась лицом в мокрый ледяной наст. Ни вдохнуть, ни пошевелить мыслью — мир сжался до раздирающей муки в брюхе и обжигающего укола снега в скулу.
Он медленно опустился надо мной на корточки; его дыхание, перекошенное кислым перегаром, вырывалось тяжелыми белесыми клубами прямо мне в лицо. Я дернулась, пытаясь отползти, но грубые пальцы впились в волосы, заломив голову назад так, что сухожилия на шее натянулись до судорожного хруста. Я судорожно ловила ртом воздух, и стужа с каждым саднящим глотком полосовала пересохшую глотку.
Из-за пояса он выдернул темное лезвие — хищное, изогнутое полумесяцем. Охотничий клинок, точь-в-точь как у отца. От одного его вида кровь застыла в жилах. Он прижал сталь к уязвимой выемке под подбородком; железо показалось противоестественно горячим, несмотря на кружащийся снег, и вдавилось в кожу ровно настолько, чтобы бешено бьющийся пульс заколотился о холодный металл.
Черты лица наконец обрели резкость. Старик — глубокие рытвины морщин на багровой, обветренной коже, шея вздулась налитыми кровью жилами, готовыми вот-вот лопнуть. Белки безумных, слишком широко распахнутых глаз, черная пучина горя во взгляде и белая пена слюны в уголках потрескавшихся губ.
— Исчадие блудливое, — прошипел он с душащей ненавистью.
— С-Самиэль?.. — выдавила я сквозь круговерть снежных хлопьев. Взгляд прояснился лишь для того, чтобы увидеть полыхающую в его глазах жажду расправы.
— Ты сгубила моего мальчика, — прорычал он.
Я попыталась возразить, но он с такой силой рванул меня за волосы, что из груди вырвался крик. Лезвие взрезало кожу; по горлу полоснуло внезапным огнем — жгучим и ледяным разом. Я почувствовала, как по шее липко и медленно поползла тонкая струйка крови.
— Нет… Самиэль… умоляю, — захрипела я, судорожно скребя ногтями по его руке, по колючей шерсти рукава. — Ты не понимаешь… Я спасла его. Инфекция… она не пошла дальше… он дышит, он жив только пото⁠—
Он зашелся дребезжащим, изломанным смехом, от которого к горлу подступила тошнота.
— Жив? Жив?! — изо рта разило сивухой. — Да эта участь хуже могилы! Думаешь, спасла его, дрянь? Ты прокляла его! Ты всех нас втоптала в проклятие!
Клинок вонзился глубже — жар вспыхнул с новой силой, ослепительно-белый, будто плоть готова была лопнуть под нажимом.
— И как ему теперь существовать на этой гнилой земле? — слова Самиэля сочились ядом. — Кто пойдет за него? Кто ляжет с ним в постель? Кому сдался обрубок с половинкой ноги? Никому! Пустое место, калека, никчемный червь под ногами! Чем ему работать? Как на хлеб добывать? Паразит! Лишний рот на шее! Вот что ты натворила!
Я силилась побороть ужас, сжавший горло мертвой хваткой. Заставила голос звучать твердо:
— Он бы сдох в муках, Самиэль. Он был заражен, он бы обратился в тварь… другого выхода не было…
Но рассудок покинул его, остатки разума выжгло — внутри осталась лишь слепая ненависть, спаянная с яростью в нечто чудовищное. Брызги его слюны окропили мне щеку, когда он наклонился еще ближе.
— Ты отняла у него честь! — взъярился старик. — Ты втоптала в грязь наше достоинство! Уж лучше кости в земле, чем волочить такое позорище! Лучше сдохнуть, чем навлечь срам на весь род! Твоих рук дело, ведьма… нечисть… проклятая тварь…
Я вцепилась ногтями в его запястье, пропарывая кожу до крови, но лезвие лишь сильнее впилось в горло, неся невыносимую муку. Пульс бешено колотился о безжалостную кромку, тонкий ручеек крови уже заливал ворот платья. За спиной Самиэля костер осел до углей, и обугленные останки отсеченной ноги его сына еще едва заметно дымились в яме.
Я перевела безнадежный взгляд на темные окна таверны Лори; в груди свернулся ледяной ком бессильного отчаяния.
— Ты сдохнешь за это, — прохрипел Самиэль, и его прерывистое дыхание обожгло мне щеку. — Ты сполна заплатишь за моего мальчика…
Я почувствовала, как качнулся клинок, зажмурилась и приготовилась к хлесткому удару по горлу, к тому, что холод и мрак поглотят меня без остатка. Я крепко зажмурилась, беззвучно взывая к семерым богам…
Глухой удар. Не внутри меня, но сквозь меня — точно далекий раскат грома. Лезвие исчезло с шеи. Я услышала, как оно с мягким хлопком упало в сугроб. Пальцы Самиэля на моих волосах ослабли ровно настолько, чтобы я смогла вырваться. Заскользив ладонями по снегу, я отползла назад.
— Ублюдок! — взревел Самиэль за моей спиной.
Я оглянулась — и увидела Лори. Он стоял чуть поодаль от догорающего кострища, сжимая обеими руками тяжелую дубину. Лицо его окаменело от чувства, которого я никогда прежде на нем не видела: бешенства. Холодного, беспощадного бешенства.
Затылок Самиэля темнел от крови там, куда пришелся удар. Старик покачнулся, затем метнулся к ножу, наполовину ушедшему в снег. Лори опередил его. Дубина снова взмыла в воздух и с глухим хрустом обрушилась на плечо Самиэля. Тот рухнул на колени, взметнув белую пыль.
Он стоял на коленях, глядя снизу вверх на Лори, точно преступник на эшафоте в ожидании топора:
— Убей меня, кабатчик, — губы его перекосило от лютой злобы. — Давай. Добей, не тяни.
Голос Лори прозвучал остро, полоснув по двору сквозь вой ветра:
— Проваливай домой, Самиэль. Сегодня никто не сдохнет.
Охотник метнул через плечо дикий, волчий взгляд в мою сторону — так звери смотрят на отнятую добычу. Он сплюнул кровь на наст и тяжело, шатаясь, поднялся на ноги.
— Она его сгубила, — пробормотал он. Но ближе подходить не рискнул. Лори снова вскинул дубину, расправив плечи, и старик дрогнул: отшатнулся на шаг, развернулся и вывалился за калитку. Его фигура растворилась в белесой мгле, поглощенная метелью.
Лишь когда силуэт старика растаял в темноте, Лори опустил дубину. Он нагнулся, поднял упавший клинок и неловко заткнул изогнутое железо за пояс. Когда он посмотрел на меня, ярость сошла с его лица, сменившись такой обнаженной, щемящей тревогой, что у меня перехватило дыхание.
Он протянул руку; изо рта вырывался густой пар:
— Встать сможешь?
Я помедлила, затем кивнула. Моя ладонь скользнула в его руку — пальцы Лори были ледяными, но сомкнулись вокруг моих бережно и крепко. Он рывком поднял меня на ноги, удержав, когда колени подогнулись. Его рука осторожно обняла меня за талию, и мы вместе заковыляли к таверне, оставив позади истоптанный снег и ночь.
Внутри Лори подвел меня к креслу у очага и прислонил дубину к стене, под руку. Угли еще тлели, едва пульсируя багровым светом, точно затухающее сердце; он опустился на колени, раздувая угасающее пламя. Вскоре огонь занялся и взметнулся вверх; его треск нарушил давящую тишину, а хлынувшее тепло принялось выгонять могильный озноб из костей.
Затем он повернулся ко мне — и судорожно втянул воздух.
Должно быть, вид у меня был жуткий. Лицо и шея залиты кровью, рассеченная губа пульсировала, из разбитого носа все еще сочилась темная сукровица. Скулу раздуло, к ней было больно прикоснуться. Я смутно подумала, не раздробил ли мне Самиэль кость. Под ребрами и в животе, куда пришелся удар сапога, тупо и тяжело ныло.
Не проронив ни слова, Лори скрылся за стойкой и вернулся с охапкой чистой ветоши. Я прижала тряпицы к лицу, радуясь возможности занять дрожащие руки хоть чем-то. Он снова захлопотал у очага, согревая воду в помятом чайнике. Когда повалил пар, Лори перелил кипяток в неглубокую миску и осторожно поставил ее на стол передо мной.
Мягким движением он забрал окровавленный холст из моих пальцев. Смочил свежую ткань в горячей воде и принялся осторожно промокать мое лицо; его прикосновения были невесомыми, успокаивающими.
Внезапно Лори замер, коснувшись большим пальцем рассеченной нижней губы. Я опустила глаза, делая вид, будто не замечаю, как его взгляд застыл на моем рту.
Он прочистил горло и отдернул руку:
— Все не так страшно, как кажется, — пробормотал Лори словно самому себе. — Крови много… но кости целы. Синяки, правда, будут тяжелые.
Пальцы его отвели сбившийся локон от моего виска и заправили за ухо. Я приоткрыла рот, желая сказать хоть что-то — сама не зная что, — но слова застряли в спазме, перехватившем горло, и я смогла лишь кивнуть, крепко стиснув зубы, чтобы сдержать внезапно подступившие слезы.
— Ты цела? — тихо спросил он.
Я кивнула, но подбородок предательски дрогнул. В носу нестерпимо защипало, глаза обожгло влагой. Я стиснула челюсти, загоняя слабость обратно вглубь, не желая раскисать перед ним.
— Он обезумел от горя, — Лори помедлил, отжимая тряпку. — Но трогать тебя он не имел права. В этом нет твоей вины, Элоуэн.
Горький, сухой смешок сорвался с моих губ:
— Неужели нет?
Его ладонь накрыла мою руку — кожа все еще хранила уличный холод:
— Нет.
Слова давались с трудом, путаясь и раня:
— А если он прав? Я думала, что спасаю их… но что, если… что, если я обрекаю их на долю, которая страшнее смерти?
На последнем слове голос сорвался и дал петуха.
Он сжал мои пальцы:
— Это не так. Он хотел жить. Ты сама видела это в его глазах. И плевать, что мелет его отец. Эйрон не хотел умирать, — произнес он с яростной, обнаженной убежденностью. — Никто не хочет умирать.
Я выдернула ладонь из его пальцев:
— Не мне решать, кому жить, а кому умирать.
Челюсть Лори сжалась; он поднялся и снова повернулся к камину, подбрасывая в огонь свежее полено. Какое-то время он хранил молчание. Когда он заговорил вновь, голос звучал глуше и жестче:
— Быть может. Но семеро богов наделили этой силой тебя, Элоуэн. У остальных ее нет. И лишь тебе и богам решать, как ею распорядиться.
Он стоял ко мне спиной, плечи напряжены, а контуры его фигуры очерчивало пламя. Я смотрела на него — и вся боль, весь ядовитый осадок вины застыли в груди тяжелым свинцом.
Огонь звучно треснул, швырнув в жерло трубы сноп кружащихся искр.
Лори вдруг повернулся ко мне: «Хочешь помыться?» Его вопрос застал меня врасплох.
Ванна. В самую глухую зимнюю пору. Мы почти никогда не переводили дрова на подобную роскошь — когда тепло означало выживание, так не поступали. От одной мысли о лохани, полной дымящейся воды, щеки обожгло стыдом, но слово «нет» застряло в горле. Оно просто не шло с языка. Сама мысль о том, чтобы погрузиться в жар, смыть с себя грязь и корку засохшей крови, отозвалась в груди невыразимой, щемящей болью.
Лори, казалось, понял мое молчание без слов. Тень улыбки тронула его губы: «Посиди здесь».
Он скрылся на кухне и мгновение спустя вернулся с миской пустой похлебки и увесистым горбушком хлеба — тем самым ужином, который я раньше отдала отцу. Он осторожно опустил еду передо мной, затем потянулся к полке над моей головой и снял пыльную бутыль. Пробка протяжно скрипнула, и между нами поплыл терпкий дух виски. Лори плеснул на палец в стакан и поставил его рядом с миской.
— Я скоро вернусь, — обронил он и исчез, поспешив вверх по узкой лестнице в каморку, которую держал над таверной.
Я подождала, пока над головой не скрипнут доски потолка, и лишь тогда взялась за ложку. А затем набросилась на еду, точно изголодавшийся зверь. До последней капли подобрала жижу черствой коркой и облизала пальцы, смахивая крохи. Сытости это не принесло — по правде говоря, почти совсем, — но сосущая пустота в брюхе хотя бы притупилась.
Я обхватила стакан обеими ладонями, сделала глоток, позволяя огненной горечи растечься по телу, и уставилась в огонь.
Привычная тоска шевельнулась в груди — на сей раз тяжелее, глубже, чем когда-либо прежде. Одиночество. Ноющая тяжесть, похожая на ледяной голыш, застрявший под ребрами.
Быть может, Самиэль не лгал. Быть может, я приносила больше горя, чем добра, когда судорожно цеплялась за каждый угасающий осколок жизни. Но что это была за жизнь — искалеченная наполовину, голодная, жалкая возня ради выживания в умирающей деревне? Быть может, добить из жалости — куда большее милосердие?
«Он не хотел умирать». Голос Лори глухим эхом звенел в ушах.
Я видела это на лице Эйрона — тот же слепой, животный ужас, что и на лицах бесчисленного множества других. Они цеплялись за жизнь, даже когда от нее не оставалось ничего, кроме муки. Даже когда впереди не брезжило будущего, ради которого стоило дышать, они жаждали остаться. Так кто я такая, чтобы отнимать у них этот шанс, если человека еще можно спасти?
Не знаю, сколько я просидела вот так: виски давно кончился, пальцы сжимали пустой стакан. Очнулась я лишь от скрипа сапог за спиной. Я вздрогнула, и стекло звякнуло о столешницу.
— Прости, — Лори пятерней взлохматил волосы. — Не хотел тебя пугать.
Я лишь покачала головой.
— Твоя ванна готова.
— Не стоило, — тихо проронила я. — Мне пора домой.
Он кивнул на окно. За мутным стеклом буран превратил мир в сплошную стену белизны: «В такую-то метель?» Он сделал жест рукой: «Пойдем».
Не проронив ни звука, я поплелась следом.
Мне еще ни разу не доводилось бывать в его комнате. По углам гуляли сквозняки, о безупречной чистоте говорить не приходилось — в наши дни чистоты не осталось вовсе, — но здесь царил порядок. В одном углу стояла узкая кровать с аккуратно сложенным одеялом, в другом чернела узкая чугунная печка. На стене висела единственная выцветшая картина: женское лицо, но краски настолько померкли от времени, что черт было почти не разобрать.
Старую бадью он явно приспособил под стол: широкая доска теперь стояла прислоненной к стене рядом, а на полу сиротливо валялись какие-то бумаги да щербатая кружка. Лохань не была полна до краев — в деревне не нашлось бы лишней воды и поленьев для подобного мотовства, — но нацеженное парило, отдавая мягкое тепло стылой комнате. На деревянном ободе висело чистое, протертое до дыр полотенце.
Лори вложил мне в ладонь обмылок. Мыло пожелтело от старости, потрескалось по краям и едва заметно отдавало топленым салом. Я уже и не помнила, когда держала мыло в руках. В груди вспыхнула благодарность — острая, до боли.
— Не спеши, — мягко произнес он. — Здесь тебя никто не потревожит. Ложись в мою постель. Я переночую внизу.
Он повернулся к выходу, но я перехватила его за руку: «Спасибо», — шепнула я. И в этих словах было больше искренности, чем во всем, что я говорила когда-либо в жизни.
Он лишь кивнул, потер затылок и опустил глаза с той знакомой, безоружной робостью, от которой рядом с ним становилось так спокойно. «Главное… приди в себя», — обронил он. Затем зашагал вниз по лестнице; каждая ступень жалобно поскрипывала под тяжестью его сапог.
Я торопливо скинула одежду, боясь растерять драгоценное тепло воды. Грубое домотканое платье упало на пол, следом полетели истертые штаны и все остальное. От запаха, ударившего в нос, щеки опалило стыдом. Как же давно мне не случалось отмыться по-настоящему.
С тихим, прерывистым вздохом я опустилась в воду. Лохань оказалась тесной: пришлось подтянуть колени к самой груди, вода едва закрывала бедра. Ума не приложу, как в ней умудрялся помещаться Лори — он был куда выше и плечистее меня. Открытая кожа над поверхностью тут же покрылась пупырышками гусиной кожи.
Я намылила руки, провела по телу, затем запустила пальцы в волосы, смывая мыло водой из медного ковша, оставленного Лори. Но ощущение грязи не уходило. Безумный взгляд Самиэля стоял перед глазами — его ненависть въелась в меня, точно сажа, забивая поры. Сколько бы я ни терла кожу, чище не становилась. Будто весь страх и все омерзение деревенских осели на мне тяжелой, несмываемой коростой.
Скольких бы я ни вырвала из когтей Инфекции, меня лишь сильнее презирали за спасение. До чего же мне осточертело все это — опасливые взгляды исподлобья, шепотки за спиной, дрожащие пальцы, складывающие семиконечную звезду всякий раз, стоило мне пройти мимо. Порой хотелось плюнуть на них на всех. Отвернуться. Позволить им сгнить заживо, раз уж они так отчаянно к этому рвутся.
Но я знала: я не смогу отступиться. Как бы сильно ни хотелось бросить все к чертям, глубоко внутри я помнила: мое ремесло имеет цену. Пусть зовут ведьмой, пусть клеймят отродьем Бездны. Пусть плюют мне под ноги. Каждая спасенная жизнь что-то значила. Должна была значить.
Отсеченная плоть не делает человека никчемным. Цепляться за дыхание, биться за него — именно это делало нас людьми, удерживало человеческое во мне самой. Спасать их, раз за разом, пусть даже этот мир ненавидит меня за каждый вздох… Только так я не давала собственным осколкам души сгнить до костей.
Я замерла, глядя на ком грязного тряпья, брошенного на полу. Мысль о том, чтобы снова натянуть его на себя — задубевшее от чужой крови и застарелого пота, — вызвала волну тошноты. Перегнувшись через край бадьи, я сгребла одежду в воду и принялась стирать.
Вода мгновенно помутнела, закружившись вокруг коленей грязно-бурыми разводами, но мне было все равно. Я ожесточенно терла каждый шов, каждую въевшуюся складку, стирая тонкий обмылок в прозрачную пластинку. Руки двигались сами по себе, а мысли… мысли неотвратимо уплывали в сторону.
Лори. То, как он смотрел на меня сегодня, после всего случившегося. Ни тени страха, ни слова упрека — лишь та неизменная, слепая вера, которой он одарял меня всегда, даже когда я этого ни капли не заслуживала.
Он стоял посреди бурана, сжимая дубину с таким видом, будто без раздумий раскроит Самиэлю череп ради меня. Жесткая линия сжатых губ. Проснувшийся в нем огонь. Я никогда не видела его таким — яростным, готовым растерзать обидчика, перешагнувшим через привычный образ кроткого трактирщика за стойкой.
И при этом — как бережно он стирал кровь с моего лица. Как едва заметно подрагивали его пальцы, когда он заправлял прядь мне за ухо, словно прикасался к драгоценности.
В груди едкой, жгучей горечью вскинулось раскаяние. За всю его преданность я не отплатила ему ничем — даже не соизволила дать ответ на его вопрос. Он открыл передо мной сердце, предложил всего себя так искренне и просто, как только умел, а я отплатила ему гробовым молчанием. Даже не отказала — просто… пустотой. Будто мне было плевать.
Мне не было плевать — вот только в сердце не жило того чувства, которого он ждал. Того, на которое он надеялся. Рядом с ним было надежно, просто и безопасно. Мне хотелось, чтобы он так и оставался тем славным, понятным другом с мягкими глазами, который не требует от меня того, чего я дать не в силах.
Лори не будил во мне трепета, какой должен вызывать мужчина: никакого замирания сердца, никакого удушливого желания. Он не зажигал во мне огонь. Такова была горькая правда. Пульс не сбивался от его взгляда. Я просто не видела его таким. Но Лори… Лори видел меня. Разглядел во мне человека тогда, когда все отвернулись. Нести бремя чужой ненависти и страха было невыносимо тяжело, а Лори напоминал мне, что я все еще живая. Что я тоже стою спасения.
Я в последний раз выжала ткань платья и перешагнула через обод бадьи; босые ступни опустились на шершавые доски. Рука потянулась к полотенцу.
Быть может, плевать, что между нами нет искры? Быть может, важно лишь то, с какой теплотой звучит его голос, когда он произносит мое имя? То, как уверенно он удерживает меня на краю, не давая распасться на куски, когда весь остальной мир рвет меня на части? То, что он дает мне убежище, где можно забыть о вечном, гложущем стыде?
Лори заслуживал куда большего, чем сухое «спасибо» за все, что он сделал для меня, я знала это твердо. Я была должна ему. Быть может, этой ночью я смогу хоть ненадолго укрыться его верой в меня? Закутаться в нее, точно в плотный шерстяной плед. Притвориться, будто остального мира больше нет.
Быть может, Самиэль вышиб из моей головы рассудок, потому что внутри вдруг проснулась странная потребность — не трепетное девичье томление, а нечто глухое, отстраненное и ледяное. Зияющая дыра, которую требовалось заткнуть хоть чем-то, пусть на краткий миг.
Я перешагнула через полотенце, оставив его валяться на полу. Нагая, я ступила на холодные доски и неслышно двинулась к лестнице. Сердце не колотилось в панике. Кровь не бросалась в лицо. Внутри была лишь… выжженная пустота. Отчуждение.
В коридоре царила тьма; общий зал внизу тонул в неверных багровых отсветах камина. Я увидела его за тем же столом, куда он усадил меня раньше: Лори подпирал голову локтем, пальцы сжимали стакан с виски, в опущенных плечах сквозила прежняя тихая кротость.
Он услышал меня прежде, чем увидел. Вскинул голову, сдвинув брови:
— Тебе что-то нужно? У меня есть еще одно одеяло, если замерзла, я могу…
Слова оборвались в то же мгновение, стоило мне шагнуть в круг огненного света.
Пламя скользнуло по коже, залив меня чистым золотом — мягкий изгиб груди, острую линию бедра, глубокую тень между ног. Его рот приоткрылся, но из груди не вырвалось ни звука. Лори смотрел так, словно забыл, как дышать. Его взгляд тяжело и неотрывно скользил по моему телу — жадный, оглушенный, благоговейный разом, — и от этого взгляда где-то глубоко внизу живота неприятно и туго сжался узел, принеся смутное предчувствие: я стою на пороге того, чего вовек не смогу исправить.
— Элоуэн… — хрипло выдохнул он, но больше ни единого звука выдавить из себя не сумел.
Я перешагнула порог и пошла через комнату; босые ступни оставляли на досках влажные следы, капли сбегали по выступающим ребрам, мокрые кончики волос липли к худым плечам. Я кожей чувствовала, как он впивается в меня глазами — вся его неизменная доброта расплавилась в жарком отсвете камина.
Когда я остановилась прямо перед ним, он дернулся, порываясь встать. Ножки стула с противным скрежетом проехались по полу; бедрами он неловко ударился о край стола позади себя. Казалось, Лори хочет сделать шаг назад, но не может сдвинуться с места. Он застыл — беспомощный, с отвисшей от потрясения челюстью, словно отказываясь верить собственным глазам.
А под этим изумлением во мне клокотала прежняя глухая боль — вина, стыд, незаживающая рана где-то под ребрами, которая, казалось, вовек не затянется. Все это давило изнутри, моля о выходе наружу. Я не желала чувствовать эту тяжесть сегодня. Я вообще больше ничего не желала чувствовать.
Я нащупала его ладонь — прохладную, мягкую — и потянула ее вниз, между нами. Его дыхание сбилось.
— Что ты делаешь?.. — выдохнул он еле слышно, будто боясь потревожить тишину.
— Ровно то, о чем ты просил, — шепнула я с предательской дрожью в голосе. — Прихожу в себя.
Я направила его руку к себе между ног, раскрылась навстречу, заставила ощутить мою влажную плоть. Он застонал и попытался отстраниться, но я подалась бедрами в его ладонь, принуждая войти пальцами внутрь. На долю секунды он замер в нерешительности — а затем сдался; его пальцы задвигались, поначалу медленно, неуверенно, ощупью.
От его прикосновения из моего горла вырвался жалобный всхлип, и Лори притянул меня ближе. Внутри едкой желчью вскинулось сопротивление, но я заставила себя подавить его, не отшатнулась. Его губы скользнули по моим — я резко отвернула лицо, подставляя ему шею. Я ощутила, как его прерывистое дыхание опалило кожу, пока пальцы торопливо расправлялись с его штанами, пока я не освободила его плоть — уже твердую, готовую, разгоряченную в моей руке.
Я отвернулась, упершись ладонями в иссеченную столешницу трактирного стола. За моей спиной он помедлил; ладонь Лори невесомо скользнула вверх по моему позвоночнику, точно он хотел прижать меня к груди, обнять, сделать все нежно. Я резко подалась бедрами назад, насаживаясь на него, без слов давая понять, чего хочу, а чего мне от него не нужно.
Он сломался. Дикий рык вырвался из его глотки, когда он ворвался в меня одним сокрушительным толчком. От этой силы старый стол жалобно содрогнулся под моими локтями, а острый деревянный край больно впился в тазовые кости. Я стиснула зубы от резкой, распирающей боли, натягивая жилы, пока он вбивался все глубже. Пальцы побелели от напряжения там, где впивались в занозистую древесину; лишь низкий треск углей в очаге да наше сбитое, хриплое дыхание разрывали стылую тишину таверны.
Его руки намертво сжались на моей талии, пальцы до синяков впились в кожу, пока он толкался все жестче, все быстрее — слепо гонясь за тем, чего, как я знала, он вовек во мне не отыщет. Я не чувствовала ни сладостного жара, ни расцветающей неги. Лишь тупую вспышку трения да мимолетную потребность заполнить черную пустоту, грызущую самое нутро. Я терпела, позволяла ему брать меня, отдавала то, чем была обязана. Расплату за дружбу, за горячую похлебку, за яростную защиту от ножа. Я прижалась щекой к шершавому дереву, зажмурившись до белых кругов, с каждым глухим толчком его бедер сполна закрывая свой долг.
Наконец он застонал, на миг одеревенел всем телом, навалившись на меня, — и обмяк. Я осталась неподвижной, согнутой над столом, ожидая, когда он отстранится, выйдет из меня. Но Лори лишь прильнул ближе, уткнувшись лбом мне между лопаток; его тяжесть давила тепло и весомо, пока он переводил дух. Я смотрела на пляшущие по полу багровые отсветы пламени, дожидаясь, пока выровняется собственный пульс, пока ледяной холод вновь не начнет подбираться к коже по краям.
Все кончилось. Я отдала ему все, что была способна дать. Это не заполнило внутреннюю дыру, не зажгло огня в крови — но этого было довольно. Довольно для него. Довольно для этой ночи.
Быть может, когда-нибудь этого станет довольно и для меня.