Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 1

Сегодня погибли двое деревенских. Замерзли насмерть в объятиях друг друга.
Пожилая пара так и осталась сидеть, прижавшись друг к другу в своей лачуге, когда очаг прогорел дотла. Мы видели, как у их двери кружили бродячие псы — скалились и огрызались, обезумев от беспощадной стужи и собственного пустого брюха. Мы сразу поняли, что увидим внутри.
Теперь старик со старухой лежали на дальней окраине деревни, в Мертвецком сарае, зашитые в мешковину и перевязанные бечевкой в ряд с еще дюжиной тел. Ждали оттепели. Никто не стал бы переводить дрова на погребальный костер — и никто не желал приманивать зараженных, бродивших по округе. Охотники на зараженных божились, будто перебили последних еще луны назад, но мы знали правду. Они возвращались всегда.
Потому мы и старались обходить чащу стороной. Держаться подальше от Завесы. Но бежать от нее означало голодать.
Только подле Завесы хоть что-то еще росло. В подлеске все еще пряталась дичь. Корни еще не сгнили. Ягоды по-прежнему цеплялись за ветви, точно застывшие на морозе капли крови. Подойти к Завесе означало рискнуть головой — но она же маячила впереди шатким обещанием жизни. Способом выжить, если тебе улыбнется удача.
Ветер скребся в перекошенные ставни таверны Лори, просачивался сквозь каждую щель бревенчатых стен, так что скудное тепло очага едва достигало горстки столов, расставленных по стылому общему залу.
Я ковыряла ложкой похлебку, которую Лори налил нам с отцом, стоило переступить порог. Сплошной мутный вар с ошметками размякших кореньев и единственным жилистым волокном мяса, но вар был горячим. И это было хоть что-то.
По другую сторону стола отец боролся с ложкой. Пальцы в суставах у него нынче почти не гнулись. Когда-то он считался лучшим охотником на зараженных во всей округе. Теперь едва ковылял: таз сковало болью, пальцы скрючились в птичьи когти. В чащу он больше не ходил, но его нынешнее ремесло для деревни оставалось не менее необходимым. И куда более жутким.
— Ешь, Элоуэн, — негромко проронил отец, с немой тоской глядя на мою нетронутую миску и собирая со своей последней коркой остатки жижи.
— Я не голодна, — отозвалась я и пододвинула миску к нему.
Ложь. Разумеется, я хотела есть. Голодали все. Голод въелся в эту землю так же прочно, как обугленные остовы деревьев и полумертвые русла рек.
С тех самых пор, как фейри отгородились Завесой и бросили мир смертных гнить, изменилось абсолютно все. Нивы увядали до жатвы. Скот дох в загонах, захлебываясь пеной. Ручьи пересыхали, оставляя больную рыбу беспомощно трепыхаться на илистых отмелях. А в эту зиму дичи стало еще меньше. Волки осмелели и от отчаяния шли по пятам за охотниками; их желтые глаза голодно поблескивали в глубине кустов.
В животе заурчало. Я подавила этот звук. Отцу еда нужнее.
Я покосилась на стойку. Там стоял Лори: вытирал кружки, цедил эль, одаривал мягкой улыбкой и тихим словом тех немногих завсегдатаев, что ссутулились в тенях задымленного зала. Он был ладен собой той безыскусной, мальчишеской красотой, какую дарят мягкие карие глаза, вихрастые волосы и россыпь веснушек на переносице. Держался он просто и открыто — за такое человеческое тепло люди цеплялись в подобных краях. В краях, обреченных на гибель.
Он был старше меня — почти тридцати лет от роду — и уже успел овдоветь еще в Грейхарборе. Жена его сгорела от чахотки, после чего он и прибился сюда, в Мидленд, переняв кабак, когда старый Таннер Уортен окончательно допился до смерти.
Лори был хорошим человеком. Добрым. Надежной опорой в мире, где пошатнулось всё.
Когда он только явился, в деревне у него не было ни единой живой души. А у меня — с моим-то даром, с тем, как люди сторонились меня и косились, точно на полукровку-чудовище, — не было вообще никого. Так мы и сошлись, стали кем-то вроде приятелей. Но за последние недели все переменилось. С тех самых пор… как он позвал меня замуж.
Он мне нравился. Нравился и сейчас — тем тихим, благодарным чувством, с каким радуешься теплому огню посреди зимы. Он вполне мог драть с нас плату за каждую миску — и большинство на его месте так бы и поступило, — но не брал ни медяка. Твердил, что отец сполна отплатил этой деревне своими вылазками. И что я отдала свой долг, хотя никто другой вовек не произнес бы подобного вслух.
Поначалу я думала, что это простая жалость. Сочувствие к старому калеке-охотнику и его странной полоумной девчонке. Но жалость обернулась ухаживанием. И — видит Бездна — это находило во мне отклик. Будило в груди что-то крошечное, живое, что за последние годы почти омертвело от холода.
Лори поднял взгляд, поймал мой и улыбнулся — той самой робкой, исполненной надежды улыбкой, с какой задавал мне главный вопрос.
Отец проследил за направлением моего взгляда.
— Ты ведь так ему и не ответила.
Я вернулась глазами к столу и взялась за кружку водянистого эля.
— Еще нет.
Отец крякнул, пододвигая к себе мою похлебку:
— С ним мы будем сыты. И будем в тепле.
— Знаю.
— Чего еще желать, Элоуэн?
Я запнулась. «Любви», — подумала я. Но любовь была непозволительной роскошью. Сперва нужно выжить.
— Он достоин лучшего, чем деревенская отщепенка, — сказала я вслух.
Ладонь отца опустилась поверх моей — широкая, заскорузлая, узловатая от прожитых лет, но все еще теплая. По-прежнему твердая.
— Он видит в тебе то, что обязаны видеть остальные, — негромко произнес он. Рука отца соскользнула с моих пальцев и привычно легла на рукоять длинного изогнутого клинка на поясе, рассеянно огладила ножны, прежде чем он снова попытался подцепить ложку. Эта привычка повторялась каждые несколько минут — безмолвное подтверждение того, что полоса железа на месте.
Я выдохнула. Мой дар был проклятием ничуть не меньше, чем благословением: позволял нам не сдохнуть с голоду, но превращал меня в дурное знамение для каждого встречного. Люди шарахались от меня при любой возможности, отводя глаза так, словно боялись, что я разгляжу ветвящуюся под кожей черноту сосудов и вынесу им смертный приговор.
Я приходила на помощь отцу, когда из леса приволакивались зараженные — пока еще оставался крошечный шанс остановить заразу. Только я могла сказать, пустил ли мор корни слишком глубоко, можно ли обойтись отсечением конечности… или придется забрать жизнь.
Отец называл это даром, говорил, что у меня чутье. Но никаким чутьем это не было. Зрение. Я видела то, что было недоступно остальным.
Я уставилась в столешницу, ковыряя ногтем шершавую щепку.
— Он меня не боится, — призналась я, облекая мысли в слова. — Не так, как остальные.
— Не боится, — подтвердил отец. — Потому он и лучше их всех.
Я поджала губы и молча кивнула, глядя в сторону.
— Ты нынче так похожа на нее, — обронил он в наступившей тишине, точно обращаясь к самому себе. — На мою Кэролинн.
В его голосе прозвучала застарелая тоска.
Я повела плечом, поежившись от этой тяжести. Он говорил это не впервые — и не впервые мне хотелось, чтобы он замолчал.
— Слишком похожа, — шепнула я.
Вот еще почему деревенские меня чурались. Вот отчего складывали пальцы семиконечной звездой, завидев меня на улице, — будто на мне лежала печать проклятых, семя тех, кто ушел за Завесу. Из-за моей красоты. Такой же, как у матери.
Густая темная грива волос. Бледная кожа. Странные сине-зеленые глаза. Никого не волновало, что от худобы во мне осталась одна бесплотная тень. В мире, где красота зачахла и стала редкостью, моя внешность казалась уродством — чем-то противоестественным. Чем-то, чему нельзя доверять.
Сколько бы жизней я ни спасла.
Пальцы отца снова сжали мою руку, на сей раз сильнее:
— Красота твоей матери, твой дар — благословение, Элоуэн. Ты должна быть с тем, кто способен это разглядеть.
Я кивнула. Он не произнес вслух того, что оба мы понимали без слов: Лори был моим единственным шансом.
Я отвела взгляд обратно к стойке. Новый посетитель протянул Лори горсть сморщенной репы в надежде выменять горячую похлебку. Лори даже не задумался — просто кивнул и забрал овощи, будто обмен был равноценным. Он действительно был добрым человеком. А таких на белом свете почти не осталось.
Так какая разница, если мне становилось не по себе, когда его взгляд слишком долго задерживался на моих губах или волосах? Я прекрасно понимала: его манила именно моя красота, куда сильнее всего остального. Он смирился бы и с моей чужеродностью — охотно смирился бы, — лишь бы я стала его.
Мой дар не внушал ему ужаса. Никогда не внушал. По правде сказать, когда он впервые увидел нас с отцом за работой, в его глазах промелькнуло нечто вроде… восхищения. Даже гордости. Мне стало не по себе оттого, что кто-то, кроме отца, смотрит на меня вот так — без дрожи, с благоговейным трепетом, пока я стою на коленях перед несчастным и шепотом выношу приговор.
Где-то в глубине души я ждала, что он отшатнется, как все прочие. Скривится, сделает вид, будто не заметил, на что я способна. Но он остался на месте. Даже когда ту укушенную женщину ждала скорая смерть и удар клинка по шее.
Быть может, отец прав. Быть может, Лори — лучшая доля из всех, на какие я смела надеяться.
Дверь таверны с грохотом распахнулась настежь.
Вместе со сквозняком внутрь ворвался вой пурги; пламя свечей заметалось, швыряя по стенам рваные тени. Я поморщилась от хлестнувшего в лицо холода; из угла послышалась недовольная брань захмелевших гостей. А следом через порог шагнули люди.
Они ввалились внутрь, тяжело переводя дух; морозный ночной воздух исхлестал им щеки до алых ссадин. Двое охотников на зараженных в глухих черных кожах тащили что-то между собой. Нет, не что-то. Кого-то.
Люди у самого входа в ужасе вскрикнули; загремели опрокинутые стулья — посетители шарахнулись прочь от вошедших. Один из охотников одним взмахом руки расчистил ближайший стол, и кружки с элем вместе с пустыми тарелками со звоном разлетелись по полу.
— С дороги, живо! — рявкнул он резко, с отчаянной хрипотой.
Между ними висел мальчишка. Не старше восемнадцати: голова безвольно завалилась набок, мокрые пряди облепили лицо, лоснящееся от испарины. Я узнала его — деревенский. Сын одного из охотников на зараженных. Эйрон Брайтхолл.
Один из пришельцев приметил моего отца, и его лицо исказила судорога исступленного облегчения:
— Брам! — крикнул он.
Отец уже был на ногах: пальцы сжимали рукоять ножа, взгляд острый, цепкий — былой охотник пробудился в нем мгновенно. Я метнулась следом, и сердце колотилось о ребра так бешено, что, казалось, заглушало прерывистые всхлипы Эйрона. Лори перемахнул через стойку, закатав рукава; веснушки темными крапинами проступили на его побелевшем лице.
Мужчины опустили мальчишку на иссеченную столешницу дубового стола, и дерево противно застонало под его весом. Стоило им разжать руки, как воздух разорвал пронзительный крик: выгнувшись дугой, парень попытался вцепиться себе в ноги. Я протиснулась сквозь столпившихся зевак, чтобы разглядеть рану.
Губы сжались в тонкую полосу. Правая нога…
Боги всемогущие.
Ниже колена нога мальчишки превратилась в кровавое месиво из рваного мяса и осколков раздробленной кости, а остатки штанины свисали пропитанными кровью лохмотьями. Темная жижа лужилась под ним, стекала с края стола и с глухими шлепками капала на половицы. Один из завсегдатаев не выдержал: согнувшись пополам, он судорожно блевал в углу, содрогаясь всем телом.
— Держите его! — отрезал отец.
Охотники навалились на плечи и бедра Эйрона, а один попытался скрутить его бьющиеся в агонии руки.
Я почуяла это еще на подходе: живот скрутило спазмом прежде, чем нож отца взрезал разорванную ткань штанины. Слишком знакомый дух — приторно-тошнотворная вонь гниющей плоти. Она окутывала мальчишку тяжелым, плотным саваном, столь густым, что глаза начинало щипать от слез.
Сколько бы раз я ни сталкивалась с этим запахом, привыкнуть было невозможно. Гниль. Смерть. Неотвратимое обещание того, что наступит, пусти болезнь корни слишком глубоко.
Никто больше не чуял этой вони — только я. Еще одна грань дара, ставшего моим проклятием.
— Элоуэн! — крикнул отец, не поворачивая головы.
Сглотнув подступившую к горлу желчь, я шагнула вперед и заставила себя вглядеться, пока отец отдирал остатки холста. Вот они — черные, дегтярные вены расползались по плоти, точно шипы терновника, поднимаясь от раздробленной культи вверх, перехлестывая через колено. Но дальше они пока не поползли. Еще нет.
В ушах звенел его визг — пронзительный, нечеловеческий. Глаза закатились к белкам. Мужчины с силой вжимали его в дуб, пока он отчаянно рвался, пытаясь достать руками то, что осталось от ноги.
Отец выжидающе глянул на меня. Ждал приговора.
Я перевела взгляд на охотников — их побелевшие лица застыли в ожидании худшего — и снова посмотрела на отца:
— Режь. Сейчас же.
Отец коротко кивнул; движение вышло резким, точно удар лезвия:
— Лори! Виски, если есть. И тряпку.
Лори метнулся к стойке и вернулся с полупустой бутылкой и куском старого холста. Отец зубами выдернул пробку:
— Пей, — скомандовал он.
Мальчишка затих ровно настолько, чтобы сделать жадный глоток, и тут же закашлялся: крепкое пойло обожгло ему глотку. Он жалобно заскулил, завидев изогнутое железное лезвие, которое отец снял с пояса.
Один из мужчин сдернул ремень и силой втиснул полосу кожи мальчишке между зубов, пока второй навалился на его плечи, вжимая лопатки в стол. Лори намертво зафиксировал здоровую ногу.
Парень в последний раз посмотрел на кровавые ошметки собственной голени — глубокие зияющие раны, рваные лоскуты растерзанных мышц — и забился в такой неистовой дрожи, что зубы дробно застучали по ремню.
Отец снова бросил на меня взгляд; поднятое лезвие поймало неверный отблеск огня — этот взгляд я видела тысячу раз, когда мы сидели на корточках над чужими телами, над чужими изуродованными конечностями. Я лишь молча кивнула.
— Держите крепче, — прорычал Брам. И сталь сверкнула.
Клинок обрушился вниз и с омерзительным хрустом врубился в кость истерзанной ноги. Удушливый крик мальчика едва не разорвал мне барабанные перепонки, но тут же захлебнулся: тело обмякло, спасительно провалившись в беспамятство.
Понадобилось еще два удара, чтобы рассечь сухожилия и отделить изувеченную плоть от тела. Дурной знак. Прежде отец всегда справлялся одним ударом.
Я видела, как он замер между взмахами, перехватывая скользкую от крови рукоять, как его скрюченные пальцы с трудом удерживали сталь. Лицо его оставалось недвижимым, не выдавая боли, прострелившей суставы, — но я заметила, как пресеклось его дыхание перед последним замахом.
И все кончилось. Отец отступил на шаг, плеснул на культю остатки виски и сам сделал долгий глоток, после чего выхватил из камина раскаленную докрасна кочергу и прижал ее к кровоточащему срезу. От резкого шипения паленой человечины у меня закружилась голова. Отец отвернулся, швырнув светящийся металл обратно в угли, а я опустилась перед парнем на колени и заставила онемевшие руки туго перевязать культю чистым льном. Работая, я вглядывалась в бедро. Кожа оставалась бледной, розоватой — никакой паутины оскверненных темных жил, ползущих выше, не проступило.
Я медленно перевела дыхание и поднялась. Когда я вскинула голову, Лори смотрел на меня. Глаза на бледном лице казались огромными, плечи окаменели. Было видно, как он борется с тошнотой. Но в его взгляде вновь мелькнуло то самое выражение — искреннее одобрение. Безмолвное признание того, что я сделала правое дело, сотворила добро. Что меня не нужно бояться — меня нужно уважать. В груди разлилось странное тепло — нежность, заставшая меня врасплох.
Молча он протянул мне старую запятнанную скатерть. Пальцы соприкоснулись, когда я взяла ткань. Я поспешно отвела глаза и завернула отсеченную плоть.
Запах уже рассеивался.
Меня захлестнуло облегчение: угроза отступала только тогда, когда исчезала вонь.
Горький опыт научил меня этому накрепко.
Отец передал мне нож. Я приняла его и аккуратно вытерла лезвие чистой тряпицей, пока он стирал кровь со своих пальцев. Когда я вернула оружие, он загнал клинок в ножны, даже не проверяя работу.
Немногие оставшиеся посетители уже собирали пожитки. Лори негромко, но твердо направлял их к выходу. Один за другим они в тишине тянулись к дверям, украдкой косясь на меня, точно не в силах сдержаться. В воздухе стояло густое напряжение — гнетущая тяжесть, не имевшая ничего общего ни с изувеченным парнем, ни с его ногой, замотанной в тряпье на соседнем столе.
Проходя мимо, они держались на почтительном расстоянии, огибая меня по широкой дуге, словно простое касание моей тени несло верную погибель. Дрожащими пальцами они торопливо складывали семиконечную звезду у сердца, бормоча под нос молитвы. Я прекрасно понимала: их гнала прочь не только Инфекция, забравшая Эйрона, — их гнала я. Не имело значения, что я родилась среди них или знала каждого с пеленок. Мое присутствие само по себе было тихой заразой, сеявшей страх.
Когда последний выскользнул в ночь и дверь со стоном затворилась, отец наконец повернулся к трактирщику. Он прочистил горло; хриплый звук прозвучал неестественно громко во внезапной тишине. Отец сжал и разжал кулаки, пытаясь унять ломоту в суставах. Правая рука предательски подрагивала, но я промолчала: захочет — заговорит сам.
— Парня надо доставить домой, — произнес отец.
Лори кивнул без колебаний:
— Берите телегу.
Гарет, его стряпуха, переминался в дверях кухни, заслоняя свет своей массивной тушей. Лори окликнул его:
— Гарет! Помоги запрячь мула.
Тот молча кивнул, сорвал тулуп с крюка и вышел во двор. Следом потянулись оба охотника; порыв ледяного ветра хлестнул по ногам, пока дверь снова со стуком не захлопнулась.
— Я поеду с ними, — сказал мне отец. — Мы со стариком Самиэлем Брайтхоллом вместе выходили на охоту в былые годы. О такой беде сообщить должен я.
Я кивнула, глядя, как он одним махом допивает остатки виски. Дрожь в пальцах словно бы поутихла. Отец повернулся к Лори и усмехнулся, со стуком опустив пустую посудину на стойку:
— Запиши на мой счет.
Жар обжег мне шею. Мне частенько казалось, что отец беззастенчиво злоупотребляет добротой Лори: мы приходили сюда слишком часто, ели и пили от пуза, зная, что тот не спросит ни гроша.
Но Лори лишь улыбнулся:
— Уже записал.
Оба прекрасно понимали, что никакого счета он не ведет.
Дверь вновь распахнулась, впустив очередную порцию стужи; огонек в очаге затрепетал и плюнул искрами. В зал ввалился Гарет, припорошенный снегом по самые плечи.
— Метет не на шутку, — буркнул он. — К ночи завалит все к чертям.
— Тогда нечего рассиживаться, — отозвался отец.
Охотники вернулись следом, осторожно подняли Эйрона и понесли наружу, к ожидавшей повозке.
Отец сдернул старый плащ с колышка у входа и накинул на плечи. Прежде чем он успел замучиться с пуговицами, я шагнула вперед и застегнула их сама. Он повернулся ко мне; усталая благодарность и тепло смягчили черты его лица: он был признателен за то, что не пришлось выставлять свою немощь напоказ перед чужими, бороться со сведенными пальцами. Его взгляд скользнул мимо меня, задержался на Лори у стойки и вернулся назад. Брови отца многозначительно приподнялись.
Он кашлянул:
— Дождусь знахаря. Так что я нескоро, — произнес он и добавил со слишком явным намеком: — Можешь не спешить домой. — Он выдержал паузу, уголок рта дрогнул: — Если вернешься только завтра, я переживать не стану.
Мне захотелось провалиться сквозь землю. Щеки вспыхнули так, словно готовы были заняться открытым пламенем.
— Спасибо за потрясающую чуткость, отец, — процедила я сквозь зубы, украдкой покосившись на Лори. Тот увлеченно разглядывал щербатые половицы, будто ничего занимательнее в жизни не видел.
Отец лишь повел плечом, пряча ухмылку в бороде:
— Спишешь все на непогоду. На улице буран. Доброй ночи, Элоуэн. Лори.
Он кивнул трактирщику, вид у которого был не менее сконфуженный, чем у меня.
— Доброй ночи, господин, — натянуто выдавил Лори.
Отец уже шагнул за порог, но вдруг обернулся; лицо его снова стало жестким и серьезным:
— Элоуэн?
Я вскинула глаза.
— Не забудь сжечь ногу.
Тишина, оставшаяся после того, как отец притворил за собой дверь, казалась оглушительнее любых его слов. Лишь треск и плевки углей в камине нарушали ее.
Лори прочистил горло — от резкого звука я невольно вздрогнула — и нырнул под стойку. Я видела, как он опустился на колени, вытаскивая ведро с водой и ворох ветхих тряпок. Он помедлил внизу, будто выискивая повод не показываться подольше, но все же поднялся и вышел в зал — туда, где только что лежало тело мальчика.
Лори макнул тряпку в ведро, дрожащими руками выжал ее и прижал к бурому разводу на столешнице. Я подошла ближе:
— Давай помогу.
Голос прозвучал тише и беспомощнее, чем мне хотелось бы.
Он лишь молча кивнул и, не поднимая глаз, сунул мне в руку вторую тряпку. Бок о бок, не проронив ни звука, мы принялись оттирать грязь: вода в ведре сделалась сперва розоватой, затем густо-алой. Со стола мы перебрались на пол, упираясь коленями и ладонями в ледяные доски. Некоторые пятна не поддавались, сколько бы мы ни скоблили. Они въелись намертво, глубоко проникнув в щербатое дерево.
С каждым шорохом мокрого холста молчание становилось все тяжелее. Воздух сгустился, словно сам затаил дыхание. Будто каждый из нас ждал, что первый шаг сделает другой — назовет вслух то, что незримо висело между нами: вопрос, на который я так и не дала ответа.
Но мы оба хранили молчание. Лишь продолжали мыть.
Краем глаза я наблюдала за ним. Он склонился так низко, что видна была лишь взъерошенная макушка каштановых волос, и с остервенением драил пол — с такой яростью, будто пытался проскрести половицы насквозь. Я буквально кожей чувствовала глухое раздражение, исходившее от него волнами. Но это же Лори. Он вовек не произнесет ни слова упрека. Никогда не станет навязывать мне свои желания. Порой мне отчаянно хотелось, чтобы он хоть раз проявил напор. Быть может, тогда во мне шевельнулось бы нечто большее. Быть может, тогда я почувствовала бы к нему притяжение.
Прежде всего Лори был мне добрым другом. Был им — пока все не разрушило его признание. Поначалу накатил шок, быстро переросший в глухую злость, и я сбежала, оставив его одного посреди поля у самого леса за околицей. В тот день мы вышли на прогулку. Снег еще не лег, хотя кусачий осенний ветер уже сулил раннюю зиму.
Я даже толком не помнила, что именно он сказал и какими словами. Он жутко нервничал — болтал без умолку о всякой чепухе. Лори вообще никогда не был болтлив. А потом, словно громом среди ясного неба, выпалил свой вопрос.
Та дружба, которой я дорожила последние три года — с тех самых пор, как он объявился в Мидленде, — оказалась вовсе не дружбой. Все это время в нем зрело нечто иное. Он жаждал куда большего, куда более сложного и запутанного. И мой привычный мир затрещал по швам, осыпаясь, точно стены нашей вымирающей деревни.
Ничто никогда не было тем, чем казалось. Даже Лори.
Я смотрела, как в такт яростным взмахам тряпки ходит его голова, и внутри поднялась новая волна гнева — такого внезапного и жгучего, что у меня перехватило дыхание. Точно темный прилив с размаху ударил в ребра изнутри.
Я опустилась на пятки, с досадой заметив, что подол платья на коленях насквозь пропитался розоватой жижей.
— Больше тут не оттереть, пустое дело, — бросила я сухо, старательно избегая его взгляда. — Можно развести огонь у тебя на дворе?
Он кивнул, запястьем смахнув со лба упавшую прядь. Его глаза полыхали словами, которые он так и не осмелится сказать вслух, но с губ сорвалось лишь тихое:
— Попроси Гарета помочь, пока он не ушел.
Лори снова опустил голову, ожесточенно заскребя дерево. Я помедлила, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, но нужных так и не нашлось. Сцепив зубы, я подняла тяжелый сверток с ногой, наглухо спеленатой льняными полотнами, и обогнула стойку, направляясь в кухню. Там, где нож отца перерубил кость посреди бедра, сквозь ткань уже проступила кровь. Ноша была увесистой, но тяжесть отсеченной плоти мне была слишком привычна.
Проходя мимо, я сдернула со спинки стула свой старый потертый плащ — с того самого стула, где сидела еще полчаса назад. На мгновение я замерла: взгляд наткнулся на миску с похлебкой, которую я придвинула отцу. Она так и стояла полной, с опущенной в нее потускневшей ложкой, в которой застыл кусок, так и не донесенный до рта, когда охотники на зараженных вломились с Эйроном. В животе неприятно скрутило спазмом, но я заставила себя отвернуться. Ждала работа. А голод подождет.
В кухне на табурете сидел Гарет; он даже не скинул грубый шерстяной тулуп и медленно цедил водянистый эль, которого я ему не наливала. При моем появлении он вскинул голову, и лицо его изменилось при взгляде на мою ношу. Гарет редко бывал мрачен — он всегда первым улыбался, легко заводился смехом, словно медленная гибель нашей деревни вовсе не касалась его так, как всех остальных. Он никогда не шарахался от меня, не смотрел как на прокаженную. За это я его и ценила. Рядом с Гаретом я могла оставаться собой.
Он поднялся без лишних слов и тут же забрал у меня из рук страшный груз, хотя губы его брезгливо скривились:
— Слишком тяжела ноша для барышни. — В его ручищах сверток показался пушинкой. — Куда ее?
— Решила, что твоей похлебке не помешает навар, — бросила я с каменным лицом.
Он на миг опешил — а затем широкое лицо озарила белозубая улыбка, разом развеявшая липкую тьму. Низкий раскатистый смех сотряс его грудь, и он покачал головой. Гарет был единственным человеком на свете, кого искренне забавляли мои шутки. Единственным, кто умел заставить меня улыбнуться вопреки всему. Мои губы сами собой растянулись в ответной улыбке, столь непривычной, что даже свело скулы — точно заныла мышца, которой я разучилась пользоваться.
— Вовек больше к вареву не притронусь. — Он смахнул выступившую от смеха слезу с уголка глаза.
Я легонько хлопнула его по рукаву:
— Пошли. Мне нужен хороший огонь.
Он тяжело поднялся со стула с нарочитым вздохом и привычным жестом закинул сверток на плечо, будто это был мешок с овсом:
— За такое мне точно не доплачивают.
— Вот и пожалуйся хозяину, — отбрила я, потянув его за рукав к выходу во двор. Он поплелся следом без лишних пререканий.
На дворе стоял лютый мороз — такой пронзительный, что перехватывало дыхание в груди. Снег валил густыми хлопьями, затягивая грязь двора ровным полотном нетронутой белизны. Зима обещала быть беспощадной. Жестокой. До весеннего тепла в Мертвецком сарае вырастет не одна гора окоченевших тел. Я старалась отогнать эти мысли, пока Гарет опускал сверток на свежий наст и доставал из кармана ключ.
Он отпер небольшой навес, притулившийся к стене кабака, за которым скрывались драгоценные поленницы сухого дерева. Дрова приходилось держать под замком: сухое дерево значило жизнь, а отчаявшиеся люди не погнушались бы воровством. Я попыталась заглушить укол вины при виде того, сколько березовых плашек достал Гарет — дрова еще ох как пригодятся Лори, когда мороз вцепится в деревню по-настоящему. Ему понадобится каждая щепка — не только для кабака, но и чтобы согреться самому.
Гарет сложил поленья в яму, где Лори обычно жарил поросят, когда ему улыбалась редкая удача разжиться ими на нищем рынке в Аннаполисе. Поначалу сырое пламя не хотело браться. Струйки сизого дыма вились сквозь падающие хлопья, задыхаясь от сырости и холода. Но растопка занялась, огонь перекинулся на бересту, взметнулся вверх и с гулом побежал по сухим плашкам. Лори всегда исправно сушил поленья в теплые месяцы.
Мы стояли плечом к плечу, глядя на огонь. Я чувствовала, как взгляд вязнет в пламени, в пляске оранжевых и синих языков, в том, как они яростно полосуют ночь, отгоняя мрак прочь. Я всегда испытывала слабость к огню. Могла часами смотреть на это буйство, на его ненасытный, пожирающий голод. От этого зрелища на душе становилось странно — тоскливо, хоть я и не смогла бы объяснить почему. В пляске искр чудилась непоправимая утрата.
Жар пошел вверх, и я облегченно выдохнула, протянув озябшие ладони к теплу.
— Обожжешься, если будешь стоять так близко, — буркнул Гарет над ухом.
Я не шелохнулась:
— Огонь меня не трогает.
И это было правдой. Ни единая шальная искра вовек не оставила на мне ожога.
Он хмыкнул:
— Знаменитые последние слова.
Мы постояли еще немного в тишине; костер потрескивал, швыряя снопы искр в кружащийся снегопад. За нашими спинами погасли окна таверны. Лори отправился спать. Это словно вернуло Гарета к реальности. Он тяжело опустил ладонь мне на плечо:
— Готова?
Я кивнула. Гарет подцепил сверток и бережно опустил его на тлеющие угли; холст занялся в то же мгновение. Огонь жадно слизал ткань, обнажив бледную плоть и едва различимые черные жилки, которые видела только я, — последние следы заразы. Запах полностью развеялся. Теперь Инфекция и впрямь была мертва.
Кожа пошла волдырями и обуглилась. Гарет закашлялся, натянув воротник тулупа до самого носа:
— Пахнет поросенком на вертеле, — пробормотал он глухо сквозь шерсть.
Я поморщилась:
— Вовек больше к жареному поросенку не притронусь.
Его утробный смешок прокатился глухим раскатом грома, когда он отступил к калитке:
— Пора мне. Жена заждалась. Доброй ночи, Элоуэн.
— Доброй ночи, — отозвалась я ему вслед.
Он махнул рукой, накинул щеколду на калитку и, ссутулившись против ветра, быстро растворился в белой круговерти метели.
Я повернулась обратно к яме. Огонь вздрагивал и гудел; у самых углей пламя полыхало завораживающей, густой синевой — такой неистовой, что снежинки, падая в пекло, с шипением обращались в пар. Не знаю, сколько я простояла вот так, завороженная жаром, но костер уже начал опадать, когда до слуха донесся звук — едва слышный скрип шагов по насту.
Я моргнула. Глаза слишком долго смотрели на свет, и мир вокруг расплывался мерцающими слепыми пятнами. Взгляд метнулся к калитке — распахнута настежь.
«Ветер, — попыталась убедить я себя. — Всего лишь ветер».
Отойдя от кострища, я направилась к забору и притянула створку до щелчка засова. И тут же за спиной снова раздался тот же звук — скрип тяжелого сапога по снегу. Прямо за моим плечом.
Я резко обернулась.
Удар пришелся точно в челюсть — с такой силой, что перед глазами все побелело. Во рту растекся медный привкус крови, когда я рухнула в сугроб.
Надо мной выросла темная тень.