РЕДВИР
— Всё ещё спит?
Безалиэль вошёл в мой шатёр; я даже не обернулся — весь был прикован к Джессамин. Она заснула после лечебного отвара Шеары. Волк лежал сбоку — точь-в-точь как в тот день, когда он привёл её в мой охотничий лагерь.
Когда мы вернулись, её колотило так, что зуб на зуб не попадал; кожа — белее снега, губы синие, как у Саралин. Даже под шкурами, в жарко натопленном шатре, дрожь не отпускала, взгляд мутнел — словно она балансировала на краю смерти. Лишь когда Шеара примчалась с настоем, что приготовила Лорелин, озноб отступил, и она провалилась в сон.
Лорелин бросилась к Саралин — помочь; новостей у меня всё ещё не было.
Услышав голос Безалиэля, я вскочил и повернулся к нему — готовый к худшему. Но блеск влаги в глазах и улыбка сказали то, чего я жаждал услышать.
— Она выкарабкалась.
Мы сошлись посередине и обнялись, как братья. Он хлопнул меня по спине, я ответил тем же.
— Слава богам, — выдохнул Безалиэль. — Благодаря твоей женщине. — Он отстранился и посмотрел прямо в глаза — взгляд острый и до боли открытый. — Если бы не Джессамин, моя девочка умерла бы. Ледяная вода замедлила кровь и сердце, даже потребность в воздухе. — Он распахнул глаза от изумления. — Лорелин сказала: такое иногда спасает тех, кто иначе бы утонул.
— Викс милостив, — я сжал его за загривок. — Нам повезло.
— И впрямь.
Он тяжело выдохнул, выпустил меня и посмотрел на Джессамин; лоб у него стянула тревога.
— Она в порядке? Боюсь, я был весь в своих страхах… Не знал, что с ней…
— Всё хорошо, — заверил я, вернувшись к Джессамин и устроившись на табурете у нашей постели.
Нашей постели. Там, где ей самое место. Медно-рыжие волосы рассыпались по подушке, щёки порозовели, дыхание ровное и тихое. Живая. Тёплая.
— Я не знаю, как отблагодарить её за Саралин. За всех детей.
— Тело Фарлы забрали?
Безалиэль остался стоять, скрестив руки.
— Да. Бром вернулся на место боя, как только доставил детей. Женщины накрыли её саваном.
Я коротко кивнул.
— Остальные дети как?
— Лорелин сказала: все в порядке, едва Саралин пришла в себя. Бес болтает без умолку с той минуты, как очутилась дома.
— Она знает, кто второй призрачный-ребёнок?
Найти в тайнике старого дуба и наших малышей, и семью Тайлока, и ещё одного дитя призрачных-фейри стало для всех потрясением.
— Его зовут Гершал. Он из Белладама, и это всё, что известно. Бес говорит, он почти не говорит. Похоже, сидел в том дереве дольше всех — в темноте, один. Гримлоки приносили им насекомых и сырых грызунов. Они голодали, потому что почти ничего не брали, — он поморщился.
— Держали их живыми для хозяина. Кто бы он ни был. — Я сжал кулак на колене. — И берут они не только светлых и не только детей, но и женщин. Может, дело в том, что их легче одолеть и утащить.
Мы получили ответов меньше, чем вопросов. Мы перебили полчище гримлоков, но тот паскудник Селестос ушёл. И страшнее всего — Джессамин оцарапала его так, что любому фейри это стало бы приговором, — она сказала мне по дороге из Вайкенского леса, — а он жив.
С какой чёрной магией мы столкнулись? И кто тот властитель мерзости, что жрёт невинных?
— Как Халлизель? — спросил я.
Он усмехнулся:
— Здорова как никогда. До сих пор пилит меня, что я не пустил её в лес вместе с Джессамин.
— Вполне верю. — Я улыбнулся, потом добавил: — Здорова настолько, чтобы отправиться в долгий перелёт?
Он кивнул, посерьёзнев:
— Нам нужно говорить с принцем Торвином.
Безалиэль понял меня с полуслова.
— И чем скорее, тем лучше. Наяды из колодца сказали: чудовище, что всё это затевает, сидит глубоко под горой Гудрун. Раз зло расползается уже сюда, там наверняка видели больше.
— Король Хальвар. Слухи о том, что он не в себе, ходят давно. Если это, то самое безумие, что мы видели воина короля Голла и тех Меер-волков, напавших на их лагерь, — значит, источник один: этот тёмный колдун.
Я кивнул. Голл признавался мне: одного из его людей поразило не обычной хворью — словно в него селился чёрный демон, чёрная магия. Я почти не сомневался: колдун, что создает гримлоков, — причина та же.
— Я не любитель сплетен, но на это поставил бы многое: у теневого короля с головой неладно. Значит, Тор, Валлон и прочие знают о владыке чёрной магии и похищениях куда больше, чем признавались.
Рык поднялся сам — из глубины. Мысль, что принц с Валлоном могли умолчать о том, что спасло бы нас от Селестоса и его долбаных големов, будила во мне зверя. Пара слов для теневого принца у меня найдётся.
— Я пошлю Халлизель к Гадлизелю немедля и назначу встречу.
— Правильно.
Объяснять «почему» и «где» незачем. Каждую зиму тени летят над Гаста Вейл — высоко, но видны. Они знают, где мы становимся. Уверен: стоит Халлизель сказать, что мы перебили их добычу, — они явятся без промедления.
Шевеление на постели притянуло мой взгляд. Джессамин повернула голову ко мне, распахнула ресницы.
— Почему ты рычишь? — голос сиплый, от тишины.
Волк тявкнул, лизнул ей руку. Она пошевелила пальцами и слабо потрепала его по морде.
Я мгновенно переместился, сел прямо на шкуры рядом, провёл ладонью по её щеке:
— Как ты?
— Лучше. — Улыбнулась. — Но почему ты сердишься? Ты меня своим рычанием разбудил.
— Теперь я знаю, как привлекать твоё внимание, — хмыкнул я.
Её губы изогнулись:
— Ты всегда его имеешь, Ред.
Я наклонился, коснулся лбом её лба, заглянул в любимую глубину — и выдохнул. Живая.
Безалиэль деликатно покашлял:
— Мой лорд, можно обратиться к Джессамин?
Я почти забыл о нём. Неохотно отстранился, поднялся, уступая место. Он опустился на одно колено у ложа и склонил голову:
— Миледи, я в долгу у вас за жизнь моей дочери. За то, что вы рисковали своей.
— Нет, Безалиэль, — она слабо улыбнулась, тело ещё держало слабость. — Я лишь сделала то, что велело сердце.
Грудь сжало; любовь к ней раздалась ещё шире. Её сердце велело спасать детей моего клана. Значит, её сердце — с нами. Она — моя, и я — её. И клан — наш.
Подгонять Безалиэля не пришлось: он уловил, что мне нужно побыть с ней наедине.
— Отдыхайте, миледи. Моя пара тоже желает вас поблагодарить. Как окрепнете. — Он поднялся, улыбнулся мне, кивнул и вышел.
Я стянул просторную рубаху, скинул сапоги. Её взгляд скользил за каждым движением, улыбка тепло косилась. Жар шевельнулся в груди, когда она повела глазами ниже, а я стащил штаны.
— Даже не думай, — сказал я, приподняв покрывало и устраиваясь рядом, бережно притягивая её к себе. — Я просто хочу чувствовать тебя. И согреть.
— Я знаю способы, как меня согреть, — она обвила меня рукой за талию, устроилась лбом под моим подбородком.
Я выдохнул — чистое, бездонное облегчение.
— Не сегодня, искусительница.
Пальцы у неё прошлись по моему животу, обвели линии рун на груди:
— Как дети?
— Живы и потихоньку приходят в себя. — Я сделал паузу. — Благодаря тебе.
Она промолчала, а у меня было много чего сказать.
— Ты оказалась права. Твой план сработал, но я всё ещё в ярости.
— Не похож на разъяренного.
— Потому что держу тебя в руках. Но когда этот… — я выдохнул, рычание вновь поднялось из горла, — когда тварь по имени Селестос потащила тебя с собой, я был готов рвануть за вами, в любое пекло, и вытащить тебя обратно.
Она провела ладонью по моей груди, унимая зверя внутри. Как всегда, от её мягкого касания я оттаял.
— Куда он тебя вёл? — спросил я; вместо гнева поднялся страх.
— Не знаю. Но думаю — к своему хозяину. — Она глубоко выдохнула. — Сначала говорил со мной на демонском языке. Но ещё и на каком-то, которого я никогда не слышала. Я всегда гордилась тем, сколько языков узнаю на слух, но этот…
— Мы называем его Годжин. Но я никогда не слышал, чтобы его произносили вот так.
— Что это? Откуда?
— Древний язык. Считается, что им говорили сами боги.
Она приподнялась на локте, нахмурилась:
— Но как ты мог его знать?
— На самом деле мы знаем лишь несколько слов. Теневые фейри — провидцы богов — записали их из видений о древних. В видениях они понимают язык силой своей магии. Я узнал одно из слов, которое произнёс гримлок. Потому и уверен: говорил он на Годжине.
— Лорелин знает этот язык?
— Насколько мне известно, языка не знает никто. У нас только обрывки. На древних камнях в разных местах Нортгалла есть старые руны. Некоторые провидцы считают, что это и есть письмена Годжина.
— Но Лорелин может узнать те слова, что мы слышали от Селестоса.
Я проворчал при одном его имени:
— Может. Спросим.
Она дернулась, будто собираясь встать.
— Куда это ты? — спросил я.
— К Лорелин.
Я тут же притянул её обратно:
— Ты остаёшься и отдыхаешь.
Она повозилась, нахмурилась:
— Кажется, я уже часами «отдыхаю».
— Мало, упрямица. Ты едва не утопила себя! И, кстати, сейчас ещё глубокая ночь. Все валятся с ног после пережитого. Спи и набирайся сил.
С тяжёлым вздохом она смирилась, больше не пытаясь выскользнуть из моих рук.
— Вот это мне нравится, — сказал я, — послушная женщина.
Она больно щипнула меня за бок.
— Ай! — я дёрнулся и перехватил её запястье.
Она сверкнула глазами:
— Я не твоя «послушная женщина».
Я осклабился — добился, чего хотел: искра вспыхнула, значит, ей и правда лучше.
— Обычно ты очень послушная, когда у тебя во рту мой язык. Или мой член.
Щёки у неё налились жаром, но бровь изогнулась — тот самый надменный изгиб, от которого мне хочется творить с ней непотребства.
— Когда я в твоей постели — да, выполняю команды. Исключительно ради собственного удовольствия. Но я не «твоя», чтобы мной помыкали.
Я улыбнулся шире, поймал её руку и поцеловал ладонь:
— Нет, не моя, любовь моя. — Я задержал взгляд и приоткрыл рот, коснувшись её кожи языком — короткий глоток её вкуса. — Ты — госпожа моего сердца. Прикажи — и я сделаю, не задавая вопросов.
Её лицо смягчилось, губы снова улыбнулись:
— О, Редвир…
Она уронила голову мне на грудь.
Вскоре мы оба спали без задних ног.