В ту ночь я почти не сплю. Каждый звук заставляет меня вскакивать; я замираю, прислушиваясь — не скрипнет ли оконная створка, не идут ли инквизиторы на новый допрос, не поймали ли маму… Но ничего подобного не происходит.
И хотя мне едва удалось сомкнуть глаза, утром я чувствую себя лучше, чем все последние недели — спасибо настойке.
На завтраке Синдел и знать меня не желает. Вместо этого она мечет молнии в сторону новичков. Она явно стоит на том, что их следовало казнить по одному подозрению в проклятии. Эгоистично, но я даже рада, что её внимание на время переключилось с меня.
Я ем вместе с Луканом и Сайфой. Весь день мы проводим между библиотекой и тренировочным залом. Мы втроем неплохо сработались. Куда лучше, чем я ожидала.
Два дня ползут чередой.
С каждым часом все становятся только взвинченнее. Наверное, потому, что это затишье кажется… почти мирным, но это покой перед бурей. Будто происходит что-то дурное — что-то подтачивает нас, — а мы еще не поняли, что именно.
— Да что с тобой не так? — спрашивает Сайфа на четвертый тихий день. Мы в одном из тренировочных залов, только мы и Лукан.
— Всё со мной так. — Она спрашивает не в первый раз. После встречи с мамой я чувствую себя так, будто у меня на лбу висит табличка «Виновна по соучастию». Я шагаю к стойке с оружием, чтобы увеличить дистанцию между нами. Мы пришли сюда скорее для того, чтобы скрыться от лишних глаз, чем для тренировки, так что я просто тупо пялюсь на ряд затупленного учебного оружия.
— Ты ходишь мрачнее тучи и вообще какая-то… не такая, — настаивает она, следуя за мной.
— Ты тоже стала раздражительнее обычного, — парирую я, не желая, чтобы меня донимали или изучали.
— Может, если бы ты не вела себя так странно… — Сайфа скрещивает руки на груди.
Я смотрю на Лукана в поисках поддержки.
Он удивляет меня, приходя на помощь. — Ты и правда стала более вспыльчивой, Сайфа.
— Грубо. — Сайфа прищуривается и выбирает со стойки дротик. На секунду мне кажется, что она подумывает запустить его в него.
— Но и ты, Изола, тоже «не в себе», — добавляет Лукан, выгибая бровь.
— А ты — нет? — огрызаюсь я.
Лукан обдумывает это гораздо серьезнее, чем я ожидала. — Полагаю, что тоже… — Он долго смотрит в угол комнаты. — Мы все на взводе. Давайте просто делать то, что можем, пока ждем следующего испытания. Осталось всего два, и с худшей частью Трибунала будет покончено.
Позже в тот же день наступает небольшая передышка: нам читает лекцию главный библиотекарь Вингуарда. Он руководит небольшой ассоциацией, посвятившей себя сохранению и записи истории города от имени Крида — той истории, которую гражданам дозволено знать.
Всё лучше, чем викарий.
Это невысокий лысеющий мужчина в мешковатых одеждах; похоже, это была попытка изобразить некую изысканную драпировку, но портной промахнулся. Библиотекарь предпочитает мерить шагами сцену перед кафедрой, а не стоять за ней.
— Каждая историческая хроника, которой мы владеем, говорит о мастерстве Валора в обращении с Эфиросветом. Он не только мог определять местоположение Источников — именно так он нашел место для Вингуарда, заложив его над самым глубоким и мощным Источником из оставшихся в мире, — но он также был одним из последних людей, обладавших способностью управлять Эфиросветом без сигилов для фокусировки силы.
— Когда именно люди утратили способность использовать Эфиросвет напрямую? — спрашивает Дейзи.
— Трудно установить точное время, так как многие записи были утрачены вместе с нашими землями и жизнями праотцов, павших под натиском Скверны. Мы знаем, что изначально было четыре Источника с выстроенными над ними городами: один среди облаков, один в бескрайнем море, один глубоко под землей и Вингуард. Но история остальных трех погибла вместе с ними. — Он семенит и шагает в противоположную сторону. — Основываясь на этих скудных документах, мы пришли к выводу, что связь людей с Эфиросветом была разорвана, когда Скверна распространила Эфиротень и погасила другие Источники.
Его внимание останавливается на мне, и я неловко ерзаю. Лукан придвигается ближе, его рука скользит рядом с моей. Он знает, как мне неуютно, когда речь заходит о Валоре. Он знал это еще до Трибунала. Раньше меня пугало, как хорошо он меня знает, как внимательно следит за мной. Но сейчас это кажется неожиданным бальзамом. Я почти хочу, чтобы он взял меня за руку, потому что знаю, что лектор скажет дальше, и знаю, что это будет нацелено прямо в меня.
— Перед тем как Валор отправился на битву с Древним драконом, он поклялся: если он падет, то вернется, чтобы вести Вингуард в сияющую новую эру. Что настанет день, когда Скверна будет изгнана, а Эфиросвет потечет свободно, наделяя силой каждого гражданина в наших стенах. Но Валор не вернулся… до тех пор, пока шесть лет назад человек впервые за столетия не призвал Эфиросвет без сигила, чтобы сразить дракона. Человек, у которого теперь оба глаза золотые, как, по преданиям, было и у самого Валора.
Каждый взгляд, обращенный на меня, тяжел, как камень. Камень на камень — они громоздятся горой. Когда лекция заканчивается, я едва могу идти под этим грузом. Плечи оттягивает вниз, в животе пустота. Словно я выгорела изнутри, осыпаясь внутрь себя.
…
Следующее утро не похоже на остальные.
После завтрака Лукан отводит нас с Сайфой в сторону. Он закрывает дверь в маленькую комнату для занятий на втором этаже библиотеки и замирает, явно прислушиваясь. Мы с Сайфой молчим, обмениваясь настороженными взглядами. Его осторожность передается и нам.
— Как вы двое себя чувствуете? — спрашивает он, отходя от двери. Видимо, он слушал, не проходит ли кто мимо, и никого не услышал.
— Нормально. — Я перевожу взгляд с него на Сайфу.
— Я в порядке. — Она кивает, но тон такой, будто она готова за этот «порядок» подраться.
— Слишком много нервов из-за того, что кто-то может подслушать, как ты спрашиваешь о нашем самочувствии. — Я смотрю на него скептически.
Он отвечает на мой скептицизм фактом: — Нас морят голодом.
— О чем ты? Нам дают обычные три приема пищи в день, — голос Сайфы уже сочится раздражением. Она снова хотела пойти на тренировку, чтобы «что-нибудь ударить». Кажется, это единственное, что удерживает её от того, чтобы не сорваться на нас обоих в последнее время.
— Частота та же, но объем — нет. Они постепенно уменьшали порции каждый день, начиная с первого, так что это не бросалось в глаза.
Сайфа упирает кулаки в бока и фыркает. — Если ты не хочешь сегодня тренироваться, так бы и сказал.
— Давай его выслушаем, — возражаю я.
— Может, ты и можешь тратить время впустую, Изола, ты же у нас Возрожденная Валора, но некоторым приходится вкалывать ради того, что имеем! — огрызается Сайфа. Я открываю рот, но тут же закрываю. Не собираюсь доводить спор до белого каления.
Она сама осознает резкость своих слов; Сайфа упирается ладонями в стол и тихо бормочет: — Прости.
— Он прав. — Я осознаю это за нас обеих. Это раздражение. Это чувство пустоты в желудке, которое не проходит. Я думала, это просто вина и нервы.
— Я знаю, что такое голод. — Лукан прислоняется к стене. Его взгляд становится отсутствующим, словно он видит сквозь настоящее прошлое, от которого его обычно яркие глаза тускнеют.
— Что викарий с тобой делал? — шепчу я. То, что викарий сотворил со мной ради своих целей, еще слишком свежо в памяти, чтобы я не спросила. Я только начала осознавать ненависть Лукана к человеку, которого считала его отцом. Теперь я подозреваю, что викарий был скорее его тюремщиком.
— Это неважно. — Лукан отходит от стены, протискиваясь мимо нас к окну, будто смена положения поможет ему избежать вопроса. — Важно лишь то, что я очень хорошо замечаю, сколько меня кормят. Считайте меня экспертом в этом деле.
— Ладно, — быстро говорю я. Я склонна ему верить и не хочу ходить кругами. Сайфа, кажется, тоже согласна. — И что нам делать? Начать делать запасы и распределять пайки?
— Думаю, это надежный план, — говорит Лукан.
— Возьмем всё, что сможем, на обеде. — Я в раздумьях ковыряю ногти. — В это время люди постоянно входят и выходят из трапезной, так что мы сможем сделать это, не привлекая внимания.
— По мне так идет, — отзывается Сайфа.
Лукан кивает, а затем добавляет: — Раз уж нас морят голодом, я поищу съедобные растения в оранжерее. Доступ туда наверняка скоро ограничат.
— Дельно придумано. — Сайфа вскидывает брови — она явно впечатлена предложением. Меня охватывает странное чувство гордости, будто я совершила нечто правильное, приняв его в нашу группу.
Мы приступаем к реализации плана немедленно. Теперь, когда Лукан указал на это, я остро осознаю: моя тарелка за ужином стала гораздо скуднее, чем в день нашего приезда.
На следующее утро мы задерживаемся после завтрака, обходя столы и соскребая последние крохи, оставленные другими.
Инквизиторы видят это, но молчат — точно так же, как они видят, что мы пропускаем обеды, откладывая их на потом. Мы прячем под рубашки лепешки, мешочки с сушеными грибами и куски твердого сыра, после чего возвращаемся в комнаты, чтобы запереть припасы в сундуках в изножьях наших кроватей. Оттуда мы идем прямиком в оранжерею, где Лукан продолжает впечатлять нас, объясняя, какие растения стоит собирать. «Кое-что можно засушить, — говорит он. — А эти лучше есть свежими». Их мы съедаем первыми, чтобы на завтрак или ужин брать меньше еды, если дают что-то, что может долго храниться.
К тому времени, когда остальные суппликанты начинают замечать нехватку провизии, у нас уже скоплен приличный запас.
Сначала осознание проявляется в случайных репликах — брошенных достаточно громко, чтобы понять: они еще не сообразили, какими могут быть последствия таких слов. Людей, вступающих в разговоры, становится всё больше. И, как мы втроем и ожидали, дальше всё становится только хуже.
Обед — первый прием пищи, который отменяют совсем. Мы были не единственными, кому пришла в голову мысль забирать продукты длительного хранения и использовать их как пайки. Как только число суппликантов, делающих это, возрастает, инквизиторы просто всё убирают.
Их цель — причинить нам боль. Ни у кого до сих пор не проявились признаки проклятия, и мне кажется, это начинает их беспокоить, учитывая тот подслушанный разговор о том, что один из нас проклят. Вопрос «Кто?» наверняка нависает над ними, становясь огромнее желтого дракона.
Следующим исчезает завтрак. Люди начинают спать дольше. В беспамятстве голод переносить легче. В часы бодрствования раздражительность становится состоянием по умолчанию.
Мы уже миновали срок, когда по логике должно было начаться следующее испытание, и никто не знает, когда это закончится. И от этого становится только паршивее.
Однажды вечером мы приходим в трапезную к ужину и обнаруживаем, что она всё еще заперта. Все неуверенно толкутся в центральном атриуме, точно призраки. Никто не выглядит удивленным. Мы просто смотрим друг на друга пустыми глазами.
С ревом Бендж бросается к двери. Я впервые вижу, чтобы он делал что-то без прямого приказа Синдел. Он вцепляется в ручку обеими руками, гремя ею. Его яростные крики отражаются от потолка в перерывах между зловещим лязгом металла.
— Ублюдки, впустите нас! Вы не можете морить нас голодом. Это место не для этого! — Он рычит и впивается зубами в цепь на двери, как животное.
— Хватит, Бендж, — произносит Синдел, но не двигается с места. Вокруг неё, как всегда, двое парней и двое девушек. Её нос брезгливо сморщен — в ней нет ни капли сочувствия, даже когда Бендж начинает рычать. Огрызаться. Чуть ли не с пеной у рта.
Он продолжает трясти дверь. — Я выломаю её. Я сделаю это!
— Бендж, я уйду без тебя, если ты сейчас же не остынешь. — Даже полуголодная, она источает ауру «я лучше вас».
— Нам тоже стоит уйти, — шепчет Сайфа. — Добром это не кончится.
Я согласна, но стою как вкопанная, с мрачным замиранием сердца наблюдая, как Бендж начинает колотить кулаками по двери, пока на дереве не остаются кровавые мазки.
— Изола. — Лукан встает передо мной, перекрывая обзор. — Уходим.
— Бендж, пожалуйста. — Хоровин выходит вперед, пытаясь попытать удачу. Но если Бендж не слушает Синдел, то Хоровина он и подавно не услышит.
Я киваю друзьям, и мы начинаем отступать к жилому корпусу, но нас останавливает выкрик: — Эй, вы трое!
Бендж переключил внимание с двери. Остальные, кто задержался рядом с ним, тоже уставились на нас. В их взглядах читается смертельная угроза.
— У вас есть еда.
— Что? — я хмурюсь.
— У вас есть еда. Я чую её от вас, — рычит он.
— С тебя хватит. — Хоровин снова пытается вмешаться, вечный добродушный миротворец. — Тебе нужно идти в комнату и отдохнуть. Тратить силы впустую бессмысленно.
— У них есть еда. — Бендж тычет в нас окровавленным пальцем. — Я знаю. Они её припрятали. Это они всё забрали.
— Может, стоит дать ему высказаться? — почти нараспев произносит Синдел. Её глаза находят мои; в них вспыхивает хищный блеск. — Если у них есть еда, разве остальные не должны об этом знать? Как-то не в духе Рыцаря Милосердия — крысятничать ресурсы, пока твои соратники страдают.
— Уходим, — повторяет Лукан, бросая на Бенджа испепеляющий взгляд, словно слова того — лишь бред сумасшедшего, не имеющий ничего общего с правдой.
Сайфа смотрит на Синдел с откровенным желанием убить. Очевидно, её предупреждение после лекции викария ни к чему не привело.
— Я найду её. Я заберу её. Я сожру её — всё сожру — и вас сожру, если придется! — бред Бенджа разносится под сводами атриума.
— Бендж. — Хоровину не дают еще раз попытаться успокоить его. Инквизиторы приближаются, и Хоровин поспешно отступает, освобождая место, пока они окружают Бенджа. Он, как и все мы, понимает: сделать больше ничего нельзя.
— Стойте, нет. — Синдел делает шаг вперед, но уже слишком поздно. — Он просто шутил. Это не так серьезно.
Инквизиторы игнорируют её.
До Бенджа доходит осознание — его положения, того, что он наговорил. Он пятится, но бежать некуда. А мы бессильны помочь, пока инквизиторы смыкают кольцо.
— Я не… Я не имел в виду…
Инквизиторы хватают его.
— Отпустите! — кричит он. — Я не… Я не проклят. Нет!
— Прекратите это! — визжит Синдел. — Он просто голоден. Он не соображает, что несет. — Хотя в её голосе нарастает паника, она не двигается. Она знает: если вмешается, разделит его участь, а Бендж теперь — отрезанный ломоть.
Его начинают утаскивать. Мы замерли в ужасе. Мы ничего не можем сделать. Впервые в жизни что-то, кроме дракона, заставило меня почувствовать себя по-настоящему беспомощной. По-настоящему испуганной.
Взгляд Бенджа мечется по залу и находит глаза Синдел. Они долго смотрят друг на друга, и на миг мне кажется, что между ними было что-то настоящее. Настолько настоящее, насколько вообще могут быть эмоции Синдел.
— Пожалуйста, не надо, — шепчет она, когда он вдруг затихает мертвенной тишиной.
Бендж обмяк в их железной хватке. А затем звук, почти столь же жуткий, как колокола, начинает разноситься по кавернозному атриуму:
Смех.
Низкий и безумный. Затем — выше. Быстрее. Он с яростью выплескивает горький бред.
— Ладно. Ладно! Думаете, я одна из этих тварей? Думаете, я в сговоре с врагом? — Его глаза снова впиваются в меня, но на этот раз — только в меня. — Или вы защищаете свою драгоценную Возрожденную Валору? Она что, боится меня? Думаете, я проклят? Тебе страшно, Валора?
— Я не… я не… — я запинаюсь. Должна ли я вмешаться? Попытаться остановить это? «Я так же беспомощна, как и все вы», — хочется мне крикнуть, когда все взгляды обращаются ко мне. Но я не могу сказать этого как Возрожденная Валора, даже если это правда. Я снова заперта в тюрьме, созданной викарием.
Инквизиторы пытаются протащить Бенджа в одну из многочисленных дверей атриума, но он продолжает сопротивляться. Без предупреждения Бендж кусает одного из них за руку.
— Убейте меня тогда! Покончите с этим! Явите милосердие!
Они являют.
Вспышка серебра. Смазанный ядом кинжал с эфесом-драконом. И он падает замертво.