Нил
Наставление не предусматривает внезапных угроз; для них нет писаных правил. Нет спасательных протоколов и эвакуации — есть лишь то, что закреплено на разгрузке, и твоя способность выкручиваться на ходу. Если тварь вырывается из толщи льда или снежного заноса, не трать драгоценные секунды на выяснение её природы: уходи с линии атаки, ищи укрытие или бей всем, что подвернётся под руку. Держи голову холодной: спокойствие — твоё единственное надёжное оружие. Страх убивает быстрее любого чудовища.
Фрагмент из «Руководства лунного добытчика»
Я стреляю. Но целюсь не в него, а в ледяную корку прямо под его лапами. Наст трещит и проседает, заставляя исполина качнуться; тварь тут же разворачивается ко мне всем корпусом. С каждым вдохом промозглый воздух острой гарью обжигает лёгкие, а в кровь толчками хлещет чистый адреналин. Мне до судорог страшно — и одновременно с этим я чувствую себя живым как никогда. Будто вся моя чёртова жизнь вела меня ровно к этой секунде.
Монстр с размаху обрушивает кулачище на землю — вокруг меня всё вздрагивает мелкой дрожью. Я перехватываю лунный нож поудобнее и жду броска.
Исполин срывается с места, накрывая меня своей колоссальной массой. Одним небрежным взмахом лапищи он выбивает клинок из пальцев — тот со звоном улетает в сугроб — и сминает меня всеми четырьмя ручищами, намертво прижимая к наледи. Чудовищная морда замирает в жалких сантиметрах от лицевого щитка. В висках стучит одна паническая мысль: сейчас он разнесёт стекло ударом, и ледяная стужа добьёт меня за пару вдохов. Но наши взгляды сцепляются, и тварь вдруг судорожно разевает пасть, хватая ртом воздух. Ловким движением я выдёргиваю из кобуры лунный пистолет.
Я заставляю себя дышать медленно, пытаясь осторожно выползти из-под него, пока он замер как вкопанный. Но в этот момент в стекло шлема со звонким щелчком ударяется металл.
На его исполинских руках узлами вздулись сухожилия — кажется, ещё немного, и разорвутся к чертям, — но прямо поверх них я замечаю искорёженное металлическое звено. Почерневшее, полуразрушенное, оно намертво впаялось в мутировавшую плоть уродливым ошмётком. Но я узнаю его безошибочно. Точно такая же цепочка висит у меня на шее — подарок матери перед тем, как нас разбросало по свету.
Я снова заглядываю ему в глаза.
Кобальтово-синие.
Точь-в-точь как мои.
Точь-в-точь как у Вика.
Мне хочется орать. Выть от бессилия. Всё разом.
Потому что в этот дикий, омерзительный морок невозможно поверить. Рассудок просто отказывается принимать это дерьмо. Я пячусь назад, скользя по мёрзлой земле, а чудовище тяжело оседает на задние лапы.
Я судорожно вглядываюсь в морду твари, пытаясь нащупать хоть одну знакомую черту брата, но нет… Нет, этого не может быть. Только не он…
«…опыты над людьми…»
Воздух со свистом вырывается из лёгких. Я спотыкаюсь, кручу головой в сторону распахнутого шлюза лаборатории. Пытаюсь найти разгадку в поведении Изз — но её и след простыл.
«Мутация десятой степени».
Монстр снова изрыгает утробный рёв; снежный вихрь взмывает вокруг него крутой воронкой. Он сверлит меня налитыми кровью глазами, в которых я больше не способен видеть чудовище, потому что…
«Это не может быть Вик».
Он нависает надо мной. Его грудь закована в ороговевшую каменную броню, а из глубины пробивается пульсирующее сияние. Оно бьётся ровными толчками — точно сердце. Если, конечно, у твари, что стоит передо мной, вообще способно биться сердце.
И вот тут моё собственное сердце пропускает удар. На его коже проступают борозды, которые я узнаю из миллиона других, пусть даже мутация растянула, изуродовала и смазала их до неузнаваемости.
«В» и «Н», переплетённые в замысловатый узор вокруг знака бесконечности. А внутри петли — число одиннадцать. Месяц и день, когда мы оба появились на свет с разницей в шесть лет.
Из моей глотки рвётся крик, который тут же тонет в ответном рычании монстра.
Меня накрывает не просто ужас от осознания, что эта тварь — мой брат. Меня раздавливает чудовищный вес предательства. Она знала. Знала с самой первой секунды. Потому-то она так среагировала на мой кулон. Потому позволила увязаться за ней. И именно поэтому заявила повстанцам, что знает, как обвести монстра вокруг пальца.
«Ты же её вообще не знаешь». Голос друга эхом звенит в ушах.
Алверон был прав. До последнего слова. Я оказался слепым кретином. Она ни на миг не была моей пленницей — это она всё время дергала за ниточки. Точно так же, как Арно манипулирует всем Иберионом.
Слепая ярость заливает глаза, но я заставляю себя вдохнуть. Переключаю тумблер рации на внешнее вещание, чтобы мой голос разносился над пустошью.
— Вик! — кричу я, глядя прямо на чудовище. — Это я! Нил!
Монстр заносит пудовый кулак для сокрушительного удара — и вдруг замирает на полудвижении. В нём обязано остаться хоть что-то от моего брата.
«Мой брат».
Слово комом встаёт поперёк горла.
— Вик, мне так жаль… — Слёзы полосуют щёки, смывая злость. Я опускаю лунный пистолет и делаю шаг к нему.
Меня колотит. От жалости. От бешеной злости. Меня ломает боль, которую я не хочу понимать и которую не желаю впускать в себя. Это мой брат. Изуродованный, превращённый в ночной кошмар. Но это он.
— Помнишь, когда мы жили в ядре, ты клялся, что никогда меня не оставишь? — Я цепляюсь за остатки самообладания, лишь бы голос не сорвался на сиплый вой.
Он стоит не шелохнувшись, не отрывая от меня взгляда. Может, начинает узнавать?
Я продолжаю сокращать разделяющие нас метры, медленно поднимая раскрытые ладони в жесте мира:
— А помнишь, мама заставляла нас спать с распахнутыми окнами, чтобы внутрь струилось сияние, потому что я до смерти боялся темноты? Ты всегда говорил, что этот свет — наш щит. Что пока он горит, с нами ничего дурного не случится.
Чудовище смотрит на меня. В его глазах — тех самых, знакомых с детства глазах — на мгновение вспыхивает искра, которую я отчаянно принимаю за узнавание. Поднятая надо мной ручища начинает мелко подрагивать, словно он ведёт войну с самим собой. Или с тем чудовищем, в которое его замуровали палачи.
— Ты помнишь, Вик? — Голос окончательно срывается, но я делаю ещё шаг. — Ты обещал быть рядом. Всегда.
Молчание становится физически невыносимым. Клубы его морозного дыхания обволакивают меня с головой. Каждый шаг к нему ощущается как прыжок в бездонную пропасть.
На долю секунды мне чудится, что чудо произошло. Что он вспомнил. Что сейчас он опустит лапу и… а что дальше?
Меня разрывает на тысячу осколков. Потому что Вика больше нет. И спасения нет.
В настоящей жизни никакой свет ни от чего не спасает, а клятвы моего старшего брата разбиты в пыль — точно так же, как разбит я сам.
Кулачище Вика взмывает ещё выше, наливаясь сокрушительной, первобытной мощью. Весь мир вокруг замирает в нелепом стоп-кадре, которого на самом деле нет.
— Вик! — срываю я глотку, но на этот раз мой крик его не тормозит.
Рука обрушивается на меня с неотвратимостью горной лавины.
За мгновение до удара между нами мелькает смазанная тень. Изз. Её мутировавшая рука врезается прямо между жизнью и неминуемой смертью. Конечность девчонки разрастается жуткой тёмной корневой системой, ощетинившись лоснящимися пластинами, и принимает удар руки моего брата на себя. От грохота содрогается весь погост — два чудовищных титана сталкиваются в нечеловеческой схватке.
Земля ходит ходуном под ногами. Изз срывается на крик — её рука угрожающе прогибается под колоссальным весом монстра.
— Нил, назад! — её голос звенит от адского напряжения.
Я пялюсь на неё, не веря собственным глазам. Она обрекла нас обоих на бойню. Какого хрена она не сидит в лаборатории, занимаясь тем, ради чего мы сюда припёрлись? Чудовище утробно рычит — низкий вибрирующий звук сотрясает кости. Его свободные руки молотят по воздуху, пытаясь обойти заслон, но Изз намертво вгрызается ногами в наст, стоя несокрушимой стеной.
На мгновение время замирает: мой брат, ставший монстром; Изз, готовая лечь костьми ради моей защиты; и я — раздавленный между невыносимой болью и удушливой яростью.
Любительские переводы книг всего мира