Эрия, Лаура Кампос «Последняя луна» Глава 43

Нил
Помни: у миссии нет привязанностей. Добытчик, замедливший шаг ради кого-то другого, уже мёртв. Рельеф экстремальной зоны не прощает рассеянности, а чувствам нет места в уставе. Эмоции затуманивают рассудок. Добытчик, идущий у них на поводу, ставит под удар всю операцию.
Фрагмент из «Руководства лунного добытчика»
Дорога назад даётся мне с адским трудом. В голове яростно схлестнулись обрывки мыслей и удушливые воспоминания, которые я изо всех сил стараюсь отодвинуть на задний план: одно неверное движение руля — и байк сорвётся в пропасть, над краем которой мы сейчас летим.
Хватка Изз на моей талии стала железной — пожалуй, даже крепче, чем по пути к лаборатории. Единственное, чего я сейчас жажду, — поскорее добраться до базы и оборвать этот контакт. Как только мы вернёмся в Иберион и моя помощь больше не понадобится, я сниму форму, вернусь домой и предоставлю повстанцам право делать с Лизарой Рейвен всё, что их мятежным душенькам угодно.
Мне плевать.
Я просто хочу быть как можно дальше от неё.
Кулон жжёт кожу через скафандр раскалённым клеймом — память не только о матери, но и о Вике. О том чудовищном поступке, который мне пришлось совершить своими руками.
На этот раз обратный путь пролетает пугающе быстро. Просто потому, что я ни на секунду не следил за дорогой так, как полагается по инструкции, а варился в собственном аду. Что мне делать дальше? Как научиться жить с этим грузом? И главное: найду ли я в себе силы признаться во всём родителям? Смогут ли они по-прежнему видеть во мне своего младшего сына — или я навсегда останусь для них палачом собственного старшего брата?
Едва заглушив мотор, я едва удерживаюсь от искушения сорвать шлем и содрать кожу с лица ногтями, наплевав на то, что мы всё ещё снаружи.
Моя пассажирка неловко сползает с седла и на подкашивающихся ногах заваливается набок. Моя рука рефлекторно выстреливает вперёд и подхватывает её под локоть. Изз ошарашенно смотрит на меня; я и сам ошеломлён собственной реакцией. С силой заставляю себя разжать пальцы — пусть отныне выкарабкивается сама, — и качу глайдер на стоянку. Но перед тем как заглушить панель, в голове вспыхивает шальная, дикая мысль: рвануть прочь отсюда.
И я срываюсь.
На глазах у онемевших повстанцев я выкручиваю ручку газа до упора и пулей уношусь в темноту. За спиной раздаются возмущённые крики, но они долетают лишь из динамика шлема. Я одним щелчком вырубаю рацию, отсекая чужие голоса.
Стрелка спидометра ложится на отметку в триста километров в час. Адреналин обжигает вены, и всё вокруг растворяется в смазанном ледяном вихре. Родители. Верховный комиссар. Смерть Вика. Лизара Рейвен. Мятежники. Как бы мне хотелось законсервировать это звенящее чувство абсолютного одиночества и пьянящей свободы. Но чудес не бывает. Мне придётся вернуться и взглянуть всему этому дерьму в лицо.
Мимо проносятся силуэты каких-то полярных тварей, смазываясь в мутные серые пятна. Есть ли среди них мутанты? Знать не хочу.
Я разворачиваю байк лишь тогда, когда в глазах начинает темнеть от перегрузки. Я прекрасно понимаю: вернуться в Иберион в одиночку мне не под силу. Но и сгнить заживо в Полярной пустыне, спасаясь бегством от самого себя, — не выход.
Я загоняю глайдер на парковочное место. Снаружи никого нет, впрочем, ничего другого я и не ждал. Прохожу через декомпрессионную камеру, срываю с себя шлем и тяжёлые термоперчатки, со злостью швырнув их в угол. Куда идти — без понятия, поэтому я остаюсь в общем зале, где мы держали совет с отрядом Вентии. Подхожу к распределителю воды и жадно приникаю к крану; во рту пересохло настолько, что язык прилипает к нёбу, хотя я даже не замечал жажды. Наполняю второй стакан и опускаюсь на лавку, заставляя себя пить мелкими глотками.
И только тут замечаю, что в зале не один. Изз сидит напротив и буравит меня воспалёнными, покрасневшими глазами. Она ревела белугой, но мне на это глубоко плевать.
Я тут же вскакиваю на ноги. Находиться с ней в одном помещении выше моих сил.
Слышу, как скрипит скамья под её весом:
— Нил, подожди.
Я не сбавляю шага, направляясь к выходу. От её голоса внутри всё переворачивается, я не желаю слышать ни звука. Пальцы уже почти касаются дверного сенсора, когда она хватает меня за предплечье. Ледяное прикосновение её мутировавшей руки заставляет меня замереть.
— Пожалуйста, Нил, я…
— Что? — Я резко разворачиваюсь, с ненавистью глядя ей в лицо. — Опять попытаешься запудрить мне мозги, как это делает твой папаша? Это ваш фамильный конёк, да, Рейвен?
Невыносимая боль, вспыхнувшая в её глазах от моих слов, должна была бы уколоть совесть, но прямо сейчас я одержим одной мыслью: вернуть ей хотя бы каплю той агонии, которую она обрушила на меня. Той боли, которую она вместе со своим отцом годами причиняла ни в чём не повинным людям.
— Просто выслушай меня. Потом можешь ненавидеть сколько влезет.
Её голос звенит от неприкрытой горечи. Я скрещиваю руки на груди, приваливаюсь спиной к краю стола и демонстративно смериваю её холодным, скучающим взглядом, делая одолжение.
— То, что я скажу, — не попытка оправдаться. Я уже немного рассказывала тебе о своём детстве. Мама умерла, когда я была совсем крохой, меня растили отец и дедушка. Но, как ты уже понял, Арно никогда не видел во мне дочь — только удобный инструмент.
Я не шевелюсь. Ни слова в ответ, ни единого движения мускулов на лице. Хотя внутри неприятно скребёт мысль: каково это вообще — расти без материнской ласки и с пелёнок понимать, что собственному отцу ты на хрен не сдалась?
— Раз твой отец такое чудовище, какого чёрта ты плясала под его дудку?
Изз распахивает глаза, искренне опешив:
— Откуда мне было знать, что он чудовище, если ничего другого в своей жизни я попросту не видела?
— Потому что… — Аргументы застревают в горле раньше, чем я успеваю их сформулировать.
В детстве у меня был старший брат, любящие родители, а по соседству жили десятки других семей из ядра. Мне было с чем сравнивать. Её же Арно с самого рождения замуровал в стерильной стеклянной колбе. Она отворачивается и медленно идёт в противоположный угол отсека:
— Дедушка по-настоящему любил меня. Он всегда был рядом, когда Арно пропадал неделями, и неизменно выгораживал отца. Твердил мне, что его бесконечные командировки необходимы, ведь он обязан служить всему народу Ибериона. Когда меня перевели в лабораторию, я поверила этим сказкам. Мне приходилось дневать и ночевать на работе, отдавая все силы исследованиям ради улучшения жизни иберийцев. Я почти перестала видеть дедушку — доходило до того, что мы неделями не перекидывались ничем, кроме дежурных приветствий. Этот опыт вбил мне в голову постулат: чувства, как и говорил Арно, лишь путаются под ногами и мешают великой цели. И Лизара Рейвен свято верила, что таков закон жизни. Что это правильно. Что такова цена взросления. И я похоронила Изз внутри себя, чтобы стать образцовым селеноинженером.
— Когда лунные добытчики возвращаются из рейдов, — она резко оборачивается и смотрит мне прямо в душу, — вы поголовно проходите медицинское освидетельствование. Я лично руководила исследовательской группой: мы забирали образцы крови на предмет контакта с лунными фракциями, чтобы отслеживать динамику мутаций и изолировать угрозу при необходимости. Именно там я познакомилась с Ньелит. Она была лунным добытчиком. И единственной подругой за всю мою жизнь. В её крови обнаружили следы вольтраксита. Я поклялась ей, что с ней ничего дурного не случится… — Её голос надламывается. В глазах стоят слёзы, и эта немая боль едва не пробивает брешь в ледяной броне, которой я от неё отгородился. — А потом она просто исчезла. Мне объявили, что её срочно перебросили на экстренное задание. Но однажды в бумагах отца я совершенно случайно наткнулась на секретный отчёт… и узнала, что её упекли в изолятор для вивисекции…
Приблизившись, она быстро перебирает пальцами светящиеся символы на экране ТПУ. Выуживает нужный файл из архива и выводит перед моими глазами развёрнутую голограмму документа:
BETA97 задержана после выявления аномально высокой концентрации вольтраксита по итогам экспедиции в Огненную пустыню. Зафиксированные показатели свидетельствуют о ранней стадии биоэнергетической интеграции, сопровождающейся изменениями периферической электрической активности и атипичными реакциями организма. Ввиду риска неконтролируемого развития интеграции — от спонтанного проявления аномальных способностей до необратимой мутации — санкционирован перевод субъекта в камеру высокого уровня биологической опасности Лаборатории 13 для углублённого наблюдения. BETA97 поступила в сознании, контактна, ориентирована в пространстве; наблюдаются признаки стресса при отсутствии видимых физических деформаций. Исследовательская группа запросила разрешение на протокол контролируемой стимуляции с целью выяснить, возможна ли спонтанная стабилизация вольтраксита либо процесс перейдёт в критическую фазу. Рекомендовано приступить к реализации Фазы 1 до преодоления безопасных пороговых значений интеграции.
Одним взмахом руки Изз сменяет проекцию на следующий отчёт:
Секретный отчёт проекта «Селена» 5986K. Субъект BETA97. Морфологические изменения, зафиксированные за последние часы, демонстрируют критическое отклонение от параметров человеческой физиологии, выраженное в хаотичном разрастании тканей и биоэнергетических реакциях, превышающих пределы стабильности. Поведенческие паттерны свидетельствуют о полной деградации сознания. Мутация признана необратимой, агрессивной и не поддающейся стандартным протоколам купирования.
Изз гасит ТПУ. Несколько секунд она отрешённо смотрит в пустоту, пока я пытаюсь уложить прочитанное в голове.
— Они превратили её в монстра, — едва слышно шепчет она, и в её голосе сквозит неподдельный надрыв. — И я выпустила её. Чтобы дать ей хоть какой-то шанс на спасение, совершенно не думая о последствиях. Я узнала её мгновенно, едва взглянув сквозь смотровое стекло бокса. От неё прежней не осталось ничего, но эти глаза… Я бы ни за что на свете их не перепутала. Эту гетерохромию невозможно стереть из памяти. Я до сих пор отчётливо вижу её взгляд: один глаз карий, а другой — пронзительно-голубой.
Она делает несколько шагов назад, снова увеличивая разделяющее нас расстояние, опускается на скамью и прячет лицо в ладонях.
Я не свожу с неё глаз. В памяти вспыхивает давнее воспоминание, и детали мозаики с щелчком встают на свои места. Она выпустила на волю тварь, которая прорвалась в трущобы ядра и которую показательно расстрелял патруль стражей.
— Именно в тот день до меня наконец дошло: настоящее чудовище — это мой собственный отец.
— И ты считаешь, что выпустить её на волю было лучшим решением?
— Я знаю, что её застрелили. И вина за это до сих пор жрёт меня заживо, но то существо уже не было моей подругой. Это была больше не Ньелит. У меня просто не хватило духу прекратить её мучения. Наверное, я должна была сделать это сама, но я… — Она опускает взгляд на свои ладони. — Как вообще можно пойти на такое?
Она закрывает лицо руками, пряча слёзы, которые всё-таки прорвали плотину и теперь текут по её щекам. Меня подмывает шагнуть к ней и обнять, и требуется вся моя выдержка, чтобы не сдвинуться с места.
Ничто из этого не оправдывает того, что она натворила.
— А мне вот пришлось, — шепчу я сквозь зубы. — То, во что превратился мой брат, — твоих рук дело… Всё из-за твоего грёбаного открытия!
Она не вздрагивает. И даже не пытается отпереться:
— Да. Из-за меня.
Это безоговорочное признание бьёт под дых больнее любой изощрённой лжи. Я делаю шаг к ней; она тут же поднимается на ноги, готовая принять удар:
— Ты выставила меня живой наживкой! Ты прекрасно знала, что он мой брат, знала, что он кинется на меня, и воспользовалась этим, чтобы вломиться в Полярную лабораторию! Ты всё знала, блять!
— Знала, — чеканит она, и в её глазах вспыхивает отчаянный огонь. — Мне жаль, Нил, но другого способа прорваться внутрь у нас не было…
— Это был мой брат! — повторяю я, срывая глотку от клокочущей ярости.
— И он был монстром! В нём не осталось ни следа того парня, которого ты помнил! — Её голос срывается, но она не отступает ни на сантиметр. — То, как я поступила, отвратительно, и я молю о прощении. Но это был единственный путь внутрь! Единственный шанс синтезировать антидот и остановить Арно! Когда я увидела татуировку, когда ты заговорил о потерянном брате, всё сошлось. Ты был ключом ко всей операции. Я знала: пусть в нём не осталось ничего человеческого, на долю секунды родная кровь заставит его дрогнуть и отвлечёт внимание. Я рассуждала в точности так, как рассуждал бы мой отец.
— Потому что ты ничем от него не отличаешься.
— Возможно. — Она сверлит меня взглядом, не моргая. — Но встреча с тобой разрушила до основания стены, которые он во мне возвёл. Ты выпустил наружу ту часть меня, которую я считала похороненной навеки, — Изз. Ты камень за камнем разнёс в щебень броню, которую я городила годами, чтобы защититься. Чтобы ничего не чувствовать. И когда я увидела тебя там, перед лицом непобедимой твари… эта броня разлетелась в пыль окончательно. Я не хочу… — Её голос предательски дрожит. Я жду, что она вот-вот отведёт взгляд, как делает всегда, когда нервы на пределе, но нет. Её глаза цвета холодной луны намертво впиваются в мои. И я не отвожу взгляда тоже. — Я не хочу глушить то, что ты во мне разбудил. Я хочу чувствовать, Нил. Хочу стать… лучше. Рядом с тобой или благодаря тебе — я не знаю. Но я больше не стану прятаться.
Её слова прошивают меня насквозь. Конечно, чёрт возьми, прошивают. Но я не позволю сломать себя так просто. Я чувствую, как саднит в груди, как просыпается то самое тепло, которое я поклялся себе закопать поглубже, но вместе с ним ощущаю и глухое сопротивление — ту часть себя, которая всё ещё упрямо держит оборону. Это не страх: я никогда в жизни не боялся чувствовать. Это… война. Война, которая выворачивает меня наизнанку. Она пугает до дрожи. Манит. Разносит меня на куски. И тут же собирает заново. Всё разом. И самое паршивое: я сам не хочу гасить этот огонь.
Но я обязан. Ради Вика.
— Ты скрыла от меня правду. А это то же самое, что трусливо прятаться. Ты промолчала о моём брате. Промолчала о том, что задумала, и о том, что собираешься использовать меня как наживку на крючке.
— Я сотни раз порывалась рассказать тебе всё! Не в самом начале, конечно: тогда я тебя не знала, ты был всего лишь ключом от дверей Полярной лаборатории. Но шло время… Я правда хотела признаться. Вот только это поставило бы под удар весь Иберион! И в итоге… в итоге я убедила себя, что моё молчание — единственное, что способно вас спасти.
— Ты не оставила мне выбора. Ты превратила меня в свою грёбаную куклу на верёвочках, сыграв со мной по тем же шулерским правилам, по которым играет твой папаша. — Я шагаю на неё, испепеляя бешеным взглядом.
— Хватит сравнивать меня с отцом! — Она неожиданно толкает меня в грудь с такой силой, что я отлетаю на пару шагов назад. — Я не такая, как он! Да, у меня мутировавшая рука, но я не монстр! Я пытаюсь остановить его!
— Остановить? — Мой голос срывается в ядовитый, издевательский хохот. — И какой ценой?! Ценой трупа моего брата?! Ценой моего растоптанного в пыль доверия?!
— Ценой спасения всей Эсперии! Чтобы больше ни одна живая душа не прошла через тот ад, через который протащили тебя!
— Да насрать мне на твою Эсперию! — ору я ей в лицо. Это ложь, я знаю, но сейчас во мне говорит не разум. — Мне был дорог он! И я потерял его из-за тебя!
Она умолкает, словно мои слова полосуют её лезвием по живому. Больше никаких попыток защищаться. Никаких оправданий. Она лишь смотрит на меня — совершенно разбитая, уничтоженная, — и на миг мне кажется, что она снова бросится на меня с кулаками.
— Больше никогда не смей ко мне обращаться, — выплёвываю я. Ярость и глухая боль сплетаются в груди в ядовитый ком, выжигая дотла всё, что я когда-то к ней чувствовал. — Не смей даже смотреть в мою сторону.
Я разворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым глухим ударом. Я не оборачиваюсь. И не собираюсь.
Я оставляю её одну: с её мутировавшей рукой, её разъедающей виной и её демонами. А сам ухожу наедине со своими.