Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 11

Брэм сидел на переднем крыльце, подперев лоб ладонью своей здоровой руки, и изо всех сил пытался игнорировать тот факт, что за дверью купается Мэриголд.

Нет, это невыносимо. Несмотря на пульсирующую боль в руке, ему нужно было заняться резьбой по дереву — вырезать хоть что-нибудь, лишь бы занять свои взвинченные мысли. Она никогда не любила Криспина. Вообще никогда. Радость, пронзившая его, когда она призналась в своем отвращении к принцу, озарила каждую клеточку его тела и сделала весь мир вокруг ярче.

Отсюда и острая необходимость отвлечься. Он обогнул дом и вошел в коровник. Инструменты хранились в стойле рядом с Куин, которая приветливо замычала при его появлении.

— Ложись спать, девочка, — сказал он. — Завтра большой день. Мэриголд будет тебя доить.

Она качнула хвостом, пока он почесывал ее между глаз.

Из соседнего стойла он забрал свой резной нож. Но вместо того чтобы вернуться на крыльцо, Брэм спустился в погреб и зачерпнул из бочки сидра.

Час спустя — святые небеса, сколько вообще можно мыться? — он почти закончил миниатюрную фигурку орка и допивал уже вторую кружку сидра. Напиток пришелся как нельзя кстати. У него ушла куча попыток, чтобы подобрать хорошую рецептуру. Первая попытка, когда он только-только привыкал к своему оркскому обличью и жаждал забытья, дала лишь бочку шипучего яблочного сока.

Партия этого года получилась менее сладкой, терпкой и довольно хмельной.

Его ухо дернулось. Еще одно отличие его нового оркского тела — слух стал невероятно острым. Звуки, сливавшиеся в приятный фоновый шум сельской жизни, поначалу вызывали у него тревогу. Со временем он научился не обращать внимания на шорох белки или стрекот саранчи.

Но новые звуки требовали немедленного внимания.

Как тот тихий вздох Мэриголд час назад, когда она погрузилась в горячие объятия ванны. Или плеск и журчание воды, когда она мылась. Будь прокляты его память и пылкое воображение! За те годы, что прошли с момента их последней встречи, ее тело расцвело еще сильнее. Очертания юной девушки сменились изгибами, которые ему безумно хотелось изучить.

Не то чтобы она приняла его в таком виде.

И не то чтобы он этого от нее ждал.

Может, сходить за третьей кружкой сидра? Прежде чем он поднялся с кресла-качалки, в голове эхом прозвучал голос сэра Патрика: «Выпивка еще ни разу не решала проблем лучше, чем откровенный разговор». У старика имелись поговорки на любой случай, и, чёрт возьми, в них крылась мудрость.

Внутри дома плеснула вода. Должно быть, Мэриголд поднималась из ванны — и, помилуй бог, ему вовсе не следовало это представлять. Он уставился на тыквенное поле перед собой, пытаясь вызвать в памяти любой образ, который помог бы не слышать, как она с плеском перешагивает через край бадьи.

И тут — глухой оханье и стук от ее падения.

Он выронил нож и ворвался в коттедж.

— Мэриголд?

— Я здесь, — раздался ее голос. Она подняла руку с пола, где лежала между диваном и бадьей.

На полушаге он замер.

— Ты одета?

— Вполне. Но я в порядке. — Рука исчезла, и раздался шорох ткани. — Поправка. Я запуталась.

Соблюдая ее скромность, он спросил:

— Я могу подойти?

Будучи Брэмом, он видел, ласкал и знал все ее тело. Но Мэриголд считала его Джаском. Орк не имел ее согласия видеть ее в неподобающем виде, и она могла закричать, бросься он к ней без разрешения.

— Если ты не поднимешь меня, я останусь жить на этом полу навечно. Твое белье связалось в эпический Гордиев узел.

Конечно, травма — самое время вспоминать греческую мифологию.

Он нашел ее на полу, закутанную во влажную ткань и купальную сорочку. Хотя ткань оставалась плотной, намокшее белье облепило ее тело, не скрывая манящих изгибов. Которые он, как благородный джентльмен, обязан был не замечать, перенося ее на диван. В этом заключался еще один плюс оркского тела — даже с раненой рукой он обладал силой троих мужчин.

— Ты не ушиблась? — спросил он.

— Сгораю от стыда, но в остальном цела. — В свете очага ее и без того бледная кожа побледнела еще сильнее. — Вода оказалась слишком горячей. Или это от огня? Так или иначе, я встала слишком резко.

— Резкие движения опасны. — Он укрыл ее одеялом и зажег свечу в подсвечнике. Ее бледность резко контрастировала с темным медно-рыжим оттенком мокрых волос. — Посмотри на меня.

Она повернулась к нему, и, святые небеса, у него перехватило дыхание.

Он поднес пламя ближе к ее синим глазам.

— Тебя не тошнит? Голова не болит?

На турнирах некоторые рыцари, выбитые из седла, были настолько оглушены, что искали темные комнаты и ведра, чтобы справиться с тошнотой. Одним из верных признаков сильного удара было отсутствие реакции зрачков на свет, но зрачки Мэриголд сузились до точек.

— Ни то, ни другое, — ответила она. — Синяки только на моем эго. Ну и, может, на заднице.

Тиски страха, сжавшие его сердце, отпустили. Шутит — значит, все в порядке.

Он поставил свечу.

— Хочешь воды?

— Мое смущение требует чего-то покрепче. — Она откинула голову на диван. — Виски?

Хм. Перегонный куб он соорудить так и не успел.

— Из напитков только сидр.

Она кивнула.

— Тогда сидр.

— Не вставай, — произнес он, поднимаясь на ноги.

— И не подумаю, — ответила она. — Но я уберу за собой.

Вспышка синих искр — и бадья уменьшилась до размеров пиалы. Магия по-прежнему заставляла его настораживаться, но к ее дару он постепенно привыкал.

— Спасибо, — проговорил он.

Он выплеснул воду из крошечной бадьи в кухонную раковину, затем захватил кружку. На улице он поставил бадью на козлы, заменявшие верстак, и быстро зачерпнул порцию сидра для Мэриголд.

На обратном пути в коттедж он взглянул на небо. Было приятно чуть раньше увидеть ночной небосвод ее глазами. Будучи принужденным жить здесь, он редко позволял себе ценить красоту глуши. Звезды разгорелись по мере того, как ночь вступала в свои права, и мерцали почти так же ярко, как огонь в очаге.

Он тихо открыл дверь и вернулся к ней на диван. В груди потеплело при виде медальона на ее шее. Точно так же, как он носил ее портрет в Урожайной Лощине, она носила его изображение рядом с сердцем. Половинки соединились за годы до воссоединения влюбленных, пусть она и не подозревала об этом.

— Держи, — сказал он.

В ее ручках кружка казалась огромной.

— А себе?

— Нет, я на сегодня уже приложился.

— Компаньонка моей госпожи всегда учила меня не пить в одиночку, но я считаю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать. — Она сделала глоток. — О, как вкусно. Сколько сидра тебе нужно, чтобы захмелеть? При твоих габаритах, полагаю, вдвое больше, чем обычному человеку.

Он обдумал вопрос, пытаясь разглядеть подвох, но не нашел. Это был искренний вопрос о различиях между орками и людьми. Стремление узнать, а не высмеять.

— Втрое, если быть точным, — ответил он. — Я ем и пью в пропорции три к одному.

Она нахмурилась.

— Но за столом мы ели одинаково.

Он повернулся к ней.

— Я хотел, чтобы тебе хватило.

— О, Джаск, это так мило. — Она положила руку ему на колено, и разряд тока прошил его до самого… в общем, прямо куда надо. — Но пожалуйста, ешь досыта. Я бы сказала, если бы мне захотелось еще. Ты же, наверное, голоден как волк.

— Я в порядке, — пробурчал он.

И в этот самый неловкий момент в животе у него оглушительно заурчало.

— Ну конечно, — рассмеялась она. — Иди поешь.

Он спустил ноги на пол.

— Я соберу перекус для нас обоих. Не вставай — дай сокам успокоиться.

На кухне он нарезал яблок, добавил ломоть свежего сыра, жареных тыквенных семечек, немного кураги и ложку ежевичного джема, оставленного Мэриголд в шкафу. Постучал хлебом о столешницу. Черствый, зато выйдет отличный хлебный пудинг. Неважно — остального вполне хватит на двоих.

— Вот. — Он поставил поднос на диван между ними. — Угощайся.

— Только после тебя, — ответила она. — Брэм вообще не мог соображать, когда был голоден.

Так странно было слышать о себе со стороны. Как чуть раньше, когда Мэриголд плакала по утерянной любви и перечисляла его качества. Он краснел от её похвалы, и нежность требовала обнять её, но желание подсказывало держаться на расстоянии.

И с этим он не справился.

Он потянулся за толстым ломтиком яблока:

— Это как?

— Это становилось его единственным фокусом внимания. Я? Я замечаю голод, но могу держать себя в руках до еды. А вот Брэм… он воспринимал любого человека, вставшего между ним и обедом в назначенное время, как заклятого врага. Он вечно вступал в экзистенциальные битвы с людьми, которые даже не подозревали, что играют роль его оппонентов.

Она… была права. Но он-то думал, что скрывал это лучше. Кисло-сладкое сочетание яблока с сыром и тыквенными семечками немного скрасило горечь ее наблюдений.

— Зачем же ты была с ним, если тебя это в нем раздражало?

Она одарила его звонким смехом.

— Когда это я говорила, что меня это раздражало? Я любила его таким, каким он был. С семи лет, честно говоря. Когда мы подросли, я просто предлагала ему перекусить вместо того, чтобы сжигать мир дотла. Разве не наши странности и изъяны привязывают нас к людям? Мне всегда казалось привилегией видеть и знать то, что он пытался скрыть от остального мира. Именно в этом знании и расцветает истинная любовь.

Хм.

Возможно, она была права. Нарядная принцесса в сияющей короне была прекрасна, но именно в такие тихие моменты — когда растрепанная после ванны Мэриголд попивала домашний сидр — он влюблялся в нее сильнее всего. Почему бы и ей не полюбить несовершенную версию Брэма?

— Ты правда так думаешь? — спросил он.

Она вздохнула и съела курагу:

— Правда-правда.

Он ведь так старался быть идеальным рыцарем. Навыки, сила, придворные манеры. Внешность тоже имела значение. Тщательно почищенные зубы, вычесанные волосы, регулярные визиты к цирюльнику ради бритья и стрижки, полированные сапоги и доспехи — все было призвано доказать, что он, подкидыш, воспитанный сэром Патриком Дунканом, достоин принцессы.

Достоин без оговорок.

И вот милая Мэриголд напоминает ему, что вся эта мишура была ей совершенно не нужна. Она видела Брэма настоящий, глубинным взглядом, и любила его. А он был слишком глуп, чтобы понять это тогда, убедив себя, будто ей нужен лишь статный рыцарь, а не простой парень внутри.

— Уверен, ему было бы важно знать, что ты так думала. — Он потянулся за следующим яблоком.

— Я говорила ему, — она хлопнула по дивану так, что остатки еды на доске подпрыгнули. — Много раз. Но он не верил. Вот об этом я и говорила раньше: он считал, будто я не знаю, как устроен мир. А я знаю. Наше общество ограничивает женщин, но и мужчинам эта система служит скверную службу. Им внушают, будто их ценность определяется тем, сколько они зарабатывают и насколько хорошо защищают своих близких. Будто мы любим мужчин только за то, что они могут для нас сделать. Будто невозможно просто любить мужчину за то, кто он есть, и наслаждаться тем, что вы делите стол, очаг и дом.

Это, к слову, была ее давняя любимая тема.

— Брось, — хмыкнул он. — Ты бы согласилась быть с бедняком, который не способен тебя прокормить?

Она положила ладонь поверх его руки и отпила еще сидра:

— Видишь, насколько глубоко засела эта дремучая философия? Она добралась и до тебя, даже здесь, на ферме Одинокого Отшельника.

Оу. In vino veritas. Или в данном случае — в сидре уверенность.

— Она называется ферма Мрачнокорень, — пробурчал он.

— И да, я правда так считаю. Мужчины нужны не только для денег — они нужны для уюта, разговоров и любви. Семья моей матери — из купеческого сословия, и у женщин там не меньше деловых обязанностей, чем у мужчин. Если муж заболеет и остается дома, все в порядке, потому что жена разбирается в делах не хуже. — Голос ее становился громче, а жесты — шире. — К тому же, если мужчина хочет защитить дом, ему следует стирать белье.

Святые небеса, как же он скучал по тирадам Мэриголд!

Брэм скрыл улыбку, повернув ладонь под ее рукой. Ладонь к ладони, но не переплетая пальцев. Это было бы уже чересчур.

— Сидр ударил тебе в голову.

Она покачала головой с той особой драматичностью, которая свойственна слегка хмельным людям:

— Бесс рассказывала мне. Про стирку. Лекари заметили, что болезни вспыхивают очагами, как твои тыквы. — Сидр плеснул в кружке, когда она взмахнула рукой к двери. — Но там, где стирке и чистке уделяют должное внимание, заболеваемость ниже. Болезни уносят больше жизней, чем войны или набеги. Так что если мужчины правда хотят защитить семью, им стоит заняться стиркой.

Кружка выскользнула из ее пальцев.

Джаск подхватил ее до того, как выплеснулись последние капли:

— Я стираю белье.

— Я так и знала, что ты хороший. — Она похлопала в ладоши, а затем прижала пальцы ко лбу. — Оу. Мир поплыл. Мы можем поменяться спальными местами сегодня? Я лягу здесь. Забирай лофт.

Она рухнула обратно на диван и зарылась в одеяла. Так дело не пойдет. Логику ее доводов насчет стирки он принимал, но защитный инстинкт требовал, чтобы она находилась в более безопасном месте на лофте. Вернись Криспин со своими рыцарями, Брэм хотел, чтобы Мэриголд была наверху, в его постели, а сам он остался внизу, готовый к бою.

— Вставай, — он потянул ее за руку. — Я помогу тебе подняться по лестнице.

Она хихикнула, выскальзывая из его хватки:

— Я ни за что не дойду.

Ее конечности стали мягкими, как вареные груши. Он вынужден был согласиться: сама она не поднимется. К счастью, у орка силы было хоть отбавляй.

— Тогда я понесу тебя. — Без единого стона, бережно оберегая раненую руку, он поднял ее. Будучи Брэмом, он вполне справлялся с этим, но в руках Джаска она казалась легкой, как бабочка.

— Опусти меня, — она слегка похлопала его по груди. — У тебя шов разойдется.

Он чувствовал пульс в каждом из пяти стежков, но напряжения в ладони не было.

— Все в порядке.

— Ты весь вымокнешь. — Мэриголд прислонила голову к его плечу. — Ого, а орки и правда горячие натуры, да?

Он лишь хмыкнул в ответ. Она и половины не знала. У лестницы он повернулся боком. Фаззл, проклятый зверь, увязался следом, виясь вокруг лодыжек Брэма.

— Хочешь, чтобы мы шею свернули, кот? Брысь.

Мэриголд взглянула на него своими огромными синими глазами:

— Ты только притворяешься таким суровым, а сам на самом деле мягкий зефир, да?

— Нет. — Он повернул на площадке.

— Ладно, не зефир. Но точно марципан. — Она взяла его за подбородок и слегка сжала. — Тако-о-ой-мя-я-ягкий.

— Прекрати, — вздохнул он. — Ты единственный человек на планете, у которого хватает дерзости подносить руку к пасти орка.

— Потому что ты не причинишь мне вреда. — Она похлопала его по груди. — Я знаю.

Святые небеса, это было настоящее испытание его силы воли.

Наверху он повернулся и пригнулся под наклонной балкой, подходя к своей аккуратно застланной постели. Легко опустившись коленом на край кровати, он бережно уложил ее.

— Спасибо. — Она приоткрыла глаза и склонила голову набок. — Ты напоминаешь мне его.

Скудный свет на лофте исходил от луны и отблесков очага, поднимавшихся снизу. Вместе они придавали ей ангельское сияние.

— Кого — его? — Он держался за столбик кровати.

— Брэма. Что-то в том, как ты держишься. И ты всегда знаешь, что делать. — Она села и неопределенно указала в сторону своего сундука. — Достанешь мне чистую сорочку? Нет ничего лучше, чем заснуть после ванны в чистой одежде и на удобной постели.

Сглотнув с трудом, он повернулся.

На каком-то глубинном уровне Мэриголд узнавала его. Вопреки всему — измененному облику, цвету кожи, голосу, глазам — она чувствовала под его шкурой что-то знакомое, чему могла доверять и чего не нужно было бояться. Впрочем, она не могла позволить себе подумать, будто перед ней Брэм. Кто бы смог?

Но орк ей нравился — это было очевидно. И этого должно было хватить.

Он перебрал вещи в сундуке, игнорируя нижнее белье. Когда он вытаскивал мягкую льняную сорочку из-под платьев, вместе с ней выпало ручное зеркальце. Он давно избавил коттедж от зеркал, чтобы не видеть собственного отражения.

Сегодня орк в зеркале пугал его меньше, чем прежде.

Бросив зеркальце обратно в сундук, он отнес сорочку Мэриголд:

— Держи.

Она одарила его пьяноватой, восхитительной улыбкой:

— Что бы я без тебя делала, Джаск?

Наверное, была бы поймана и отвезена в замок Брамблтон. Внутренности сжались от этой мысли.

— Спокойной ночи, Мэриголд.

Половицы скрипели под его шагами. Внизу он рухнул на диван, закинул руку за голову и уставился на перила лофта. За два полных дня он так и не решился признаться в своем настоящем имени принцессе Мэриголд из Торнвика. Брэм в ее представлении был мертв и похоронен. Она никогда не любила Криспина, но ее открытость… то, как она разговаривала с Джаском… касалась его… Сможет ли она полюбить его в обличье Джаска? Нет, это чушь. Это было бы слишком смело даже для него.