Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 22

Мэриголд мерила шагами лофт. Как он смел сказать ей такое?!

Даже если… она надула губы… доля правды в его словах была.

Несмотря на все свои академические успехи, она так и не научилась правильно оплакивать Брэма. Она чувствовала себя вдовой с навсегда изуродованным будущим, но не носила черного и не получала свернутый вчетверо стяг в знак признания его заслуг. Из-за отсутствия публичного признания их отношений она годами переживала горе в полном одиночестве.

Ради памяти о нем.

Но у нее оставались сожаления, именно поэтому вопрос Джаска задел ее за живое, пустив по телу болезненную судорогу. Она не жалела о продолжительности своего траура — ни за что, ведь он длился ровно столько, сколько было нужно.

Нет, она жалела об одиночестве.

Не имея возможности опереться на кого-то, она искала утешения в самом горе. Раньше она не представляла, кто она такая без Брэма. Теперь же не знала, кто она без своей скорби.

Она нервно переплела пальцы.

Святые небеса, до чего же она запуталась. Джаск был первым человеком, кому она открыла всю правду об отношениях с Брэмом. Наконец-то нашелся кто-то посторонний, кому она могла излить душу. Он не отшатнулся — он выслушал. И после этого всё между ними изменилось.

Возможно ли, что у человека в жизни бывает вовсе не одна-единственная истинная любовь?

То, что она чувствовала к Джаску, было зеркальным отражением ее чувств к Брэму. Тот же искрящийся, мгновенный магнетизм. Но вдобавок — абсолютный, расслабляющий комфорт, позволявший ей быть самой собой рядом с ним. Словно огонь в ней узнал пламя в нем, и они потянулись друг к другу.

В безопасности друг с другом.

— Мэриголд, — позвал Джаск. — Ты не спишь?

Она выглянула из-за перилл лофта.

— На этот раз ты не сбежал.

Отсюда он казался маленьким. Ну, или средним по росту, по крайней мере.

— Ты сердишься? — спросил он.

— Нет. Мне больно.

Он поставил ногу на ступеньку.

— Это хуже. Могу я подняться, чтобы мы могли нормально поговорить?

— Нет. Мне так удобнее.

Он прислонился спиной к стене.

— Прости.

Она сузила глаза.

— За что?

— Мне не следовало говорить о том, как ты оплакивала… — он сглотнул ком в горле, — …Брэма. Ты четко дала понять, что он значил для тебя, а горе — штука сложная.

— Это… я не скажу, что всё в порядке, но я прощаю тебя. Я и сама до сих пор разбираюсь в собственных чувствах. Часть боли заключалась в том, что я узнала о случившемся лишь недели спустя. Я была убеждена, что нас связывает нить сердец, и если ее обрезать, моя собственная душа оторвется от тела. Знаешь, что я делала в тот день, когда оруженосец принес весть о его гибели?

Джаск покачал головой:

— Расскажи.

— Мы пировали с кузинами моей матери из Маревала, ели тыквенный тарт в меду. Моя компаньонка Бесс знаком велела мне выйти из-за стола и следовать за ней. В гостиной рядом с Большим залом какой-то оруженосец спросил, не принцесса ли я Мэриголд.

— Он был добр к тебе, этот оруженосец? — спросил Джаск.

Что за странный вопрос.

— Очень. На его глазах блестели слезы, он протянул мне письмо и извинился. Потом крутанулся на пятках и поспешно ушел. Письмо было запечатано королевской печатью Урожайной Лощины, и я всё поняла.

От первой строки письма ее колени превратились в кисель. Бесс оказалась рядом именно тогда, когда была нужна: помогла добраться до комнаты, прочла молитву за бессмертную душу Брэма и оставила ее в темноте.

— Должно быть, это было тяжело.

— Не то слово.

— О чем говорилось в письме? — поинтересовался Джаск.

— Принц Криспин лично написал, что его отряд столкнулся с врагом, и хотя он избавит меня от подробностей, но считает своим долгом сообщить: Брэм сражался храбро. Криспин пытался его спасти, но Брэм бросился вперед — бесстрашный и безрассудный, — и пропал.

— Подлый ублюдок, — выдохнул Джаск.

— Брэм? — Она вцепилась в перила. — Или принц?

— Всегда принц, — Джаск с треском разломил балясину перил.

— Так вот, отвечая на твои слова…

Джаск поднял руку.

— Ты ничего мне не должна, Мэриголд. То была ревность, продиктованная мелочностью, и мне стыдно за те слова.

— Нет, Джаск, я хочу, чтобы ты выслушал. — Дерево больно впилось в тыльную сторону ее пальцев. — Раньше я никому не позволяла узнать о моей боли и разделить ее со мной. Помочь мне пережить ее. А стоило бы. Это время, проведенное с тобой… ты научил меня тому, что люди способны исцелять душу.

— Не все люди. — Он скрестил руки на груди.

В этом они были солидарны.

— Нет, не все. Но многие.

Он закрыл глаза и с хрустом размял шею.

— Устроить здесь фестиваль — значит разъярить принца Криспина. Он сочтет это вызовом его «милосердию».

— Верно. — Ее улыбка стала шире. — И это огромный плюс в пользу идеи.

Он поднялся на одну ступеньку.

Она спустилась на одну ступеньку.

— Это привлечет людей, которые будут глазеть.

— Минус. — Следующая ступенька застонала под его весом.

— Но это также приведет детей с их неизменным чувством чуда.

Его напряженная спина расслабилась.

— Я не видел детей очень, очень давно.

— Уверяю тебя, они всё так же прекрасны.

Он поднялся еще на шаг.

— Два плюса в пользу.

Ее сердце пропустило удар. У нее была слабость к мужчинам, любящим детей.

— Есть еще одна вещь, которая окончательно склонит твою чашу весов. — Она шагнула вниз. Из-за разницы в росте теперь они смотрели друг другу прямо в глаза. — Я смогу продемонстрировать танец, которому ты меня научил.

Она положила руки ему на плечи.

Он обвил ее талию руками.

— Тогда быть нашему собственному Золотолунному фестивалю. Я попрошу Альфреда раздобыть для тебя платок на голову.

Вы пропустили