Утреннее небо
Борода, серьёзное и зрелое выражение лица, холодный взгляд — так изображали Аида: восседающим на троне, рядом с трёхголовым псом Цербером и четвёркой чёрных коней. Его шлем обладал силой скрывать от глаз. Этот шлем он не раз одалживал богам и смертным: Персею — для битвы с Медузой, Гермесу — против Гигантов, Афине — во время Троянской войны.
Неделя тянется медленно и монотонно. Каждое утро Хайдес ждёт меня в коридоре, в нескольких шагах от двери моей комнаты. Я пыталась отказаться от пробежки всего дважды — и оба раза безуспешно. После этого сдалась: теперь, ещё до того, как поздороваюсь, направляюсь к выходу. И каждый раз всё одно и то же: бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок. Бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок.
Между мной и Хайдесом — почти никаких слов. Разве что его редкие колкости:
— Даже корова в агонии бегала бы быстрее тебя.
— У тебя такие мощные удары, что, если ударишь по подушке, сама же и пострадаешь.
Я никогда не жалуюсь, но внутри растёт раздражающее ощущение: всё это слишком для меня. Может, стоило бы отступить? Или хотя бы сменить вид игры? Обязательно ли это должно быть именно бой без правил?
— Доченька, ты со мной? — выводит меня из задумчивости голос отца, Кори.
Фокусирую взгляд на экране телефона. Те самые глаза, что у Ньюта, и орлиный нос с парой очков на переносице. Мы разговариваем по видеосвязи меньше пяти минут, а я уже успела уйти мыслями раз десять.
— Да, да, извини. Ты что говорил?
— Будете что-то делать, чтобы отпраздновать день рождения?
— «Будете»? Я и кто?
Он хмурится:
— Ты и Ньют.
Ах да. Ньют. Мой брат, который сейчас меня ненавидит за то, что я заявилась на Игры Афины.
— Думаю, да, — отвечаю неуверенно.
Он же отец, его обязанность — понимать, когда что-то не так.
— Хейвен, у тебя всё в порядке?
Я не хочу впутывать его в драмы между мной и Ньютом. И уж точно не хочу, чтобы он знал, что я ввязалась в дела Лайвли, тайно надеясь выиграть денег, чтобы помочь ему. Натягиваю улыбку:
— С девяти утра до шести вечера была на занятиях, просто устала. Отпразднуем в другой день.
Отец делает вид, что верит. Отлично понимает: я из тех, кто выговаривается только когда готова, в то время как Ньют вываливает жалобы без приглашения.
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть на маленьком двухместном диванчике. Кто это может быть в такой час? Может, Джек вышла и забыла ключи?
— Прости, пап, мне нужно идти. Созвонимся скоро, ладно? — встаю, готовясь открыть.
— Конечно. Ещё раз с днём рождения, Хейвен.
— Люблю тебя. Пока!
Гашу экран телефона. За дверью снова стучат.
— Кто там?
— Это я, Хейвен, — раздаётся голос Лиама.
Вздыхаю и открываю, уже готовая к очередной его выходке.
— Привет.
Лиам стоит, пряча руки за спиной и улыбаясь подозрительно широко.
— Я — Лиам.
— Да уж понятно. Что тебе нужно?
Он оглядывает меня с ног до головы, оценивающе скользя взглядом по моей блузке и светлым джинсам.
— Сойдёт, — бормочет.
— Что, прости?
Он показывает руки, и я рефлекторно отшатываюсь: в них чёрная маска для глаз.
— Если я попрошу тебя надеть её и пойти за мной без вопросов, ты согласишься?
Думать не нужно. Перспектива, что Лиам наденет мне повязку и потащит куда-то, — худший сценарий из возможных.
— Нет.
Он кивает.
— Я так и думал. Поэтому я предлагал тебя вырубить одним ударом.
Я выпучиваю глаза:
— Лиам!
— Ну что? Всего лишь короткая потеря сознания. Очнулась бы без проблем. — Он делает паузу. — Ну, надеюсь. Но все мою идею забраковали.
Так, а вот теперь становится любопытно. «Все» — это кто? Ньют едва со мной разговаривает. С Джек мы обменялись парой «как дела?» за неделю. Перси со мной учился в библиотеке, но давно не появлялся.
Ворчу, сдаюсь и вырываю маску из его рук. Надеваю и жду. Слышу, как Лиам отходит, и окликаю:
— Я ничего не вижу. — Указываю на повязку. — Ты должен меня вести.
Он оказывается рядом мгновенно:
— О, точно. Пошли. — Кладёт руки мне на плечи и разворачивает в нужную сторону.
Порыв холодного воздуха бьёт в лицо, и я морщусь. Зачем мы идём в сад? Кто знает, может, именно Лиам и был тем таинственным автором записки у моей двери. Такой безобидный, что неудивительно было бы, если под маской он окажется психом с тёмными планами.
— Подожди, — останавливается он. — Я забыл дорогу. Секунду.
Ладно, не он.
Лиам снова находит ориентир и продолжает крепко держать меня, пока мы не останавливаемся. Воздух свежий, почти холодный, и я чувствую себя неуютно: с повязкой, с Лиамом за спиной, посреди йельского двора. В ожидании неизвестно чего.
— Лиам, — шипит мужской голос, раздражённый. — Сними с неё повязку.
— А не должны мы крикнуть «сюрприз»?
— Какой в этом смысл, если она ничего не видит?
— Можем крикнуть прямо в момент, когда я снимаю, как думаешь?
Хор голосов в унисон:
— Лиам!
Я не удерживаюсь и хихикаю. Но смех обрывается, когда он сдёргивает маску и все разом кричат:
— Сюрприз!
В паре метров от меня — столик с тортом и свечами. Вокруг — Ньют, Джек, Перси и Лиззи. И, на ещё более странном фоне, трое братьев Лайвли.
Гермес сияет улыбкой до ушей. Следом Аполлон — руки за спиной, пытается смотреть мне в глаза, не отводя взгляда. Кивает. И, наконец, Хайдес. Вид у него такой комичный, что я едва сдерживаю смех. Даже слепой заметил бы: он предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Но сквозь непроницаемую маску равнодушия его губы всё же предательски дёргаются, готовые сложиться в улыбку.
Кашель Лиама возвращает меня в реальность. Все ждут, что я что-то скажу.
— Зачем? — спрашиваю.
Ньют делает шаг вперёд:
— Неделя была чересчур… тихой, — морщится, — но день рождения стоило отметить. Это Джек предложила, и я почувствовал себя виноватым, что не додумался сам.
Джек за его спиной поднимает руку и улыбается. На редкость — искренне. Я снова смотрю на Ньюта:
— Значит, ты больше не злишься на меня?
Брат проводит рукой по волосам и вздыхает:
— Ты меня напугала, Хейвен. Ты ужасно упрямая. Но думаю, ты извлекла уроки, и теперь всё будет хорошо.
Гермес прыскает в насмешке, и мне так и хочется дать ему пощёчину.
— Конечно. Всё отлично, — заверяю я максимально убедительно.
Кто ему объяснит, что мне предстоит поехать в Грецию и снова драться с Хайдесом — уже на глазах у его родителей? Честно, это трудно объяснить кому угодно, не только брату.
Ньют сжимает меня в крепком объятии, перехватывающем дыхание, и оставляет руку на моём плече, подталкивая к столу.
— А братья Яблока что здесь делают? — уточняю.
Гермес указывает на Лиама:
— Он нас пригласил. Сказал, ты к нам хорошо относишься и тебе будет приятно.
— Скажем так, нас заставили, — добавляет Хайдес, закатив глаза. — Не обольщайся. Ты нам не нравишься.
Гермес наклоняется, чтобы толкнуть его, но та махина и на миллиметр не двигается.
— Говори за себя. Мне Хейвен нравится. Я и Аполлон — Группа поддержки Хейвен, правда, братишка?
Аполлон приоткрывает губы. Его зелёные глаза направлены куда угодно, только не на меня.
— Эм, ну да. Думаю.
— А можно я тоже вступлю в команду? — Лиам хлопает меня по голове, будто я собака.
Хайдес кривит губы:
— Ты и золотую рыбку не смог бы защитить, ради всего святого.
— Эй! — восклицает Лиам. — Кто проболтался про Берни? Мне было всего пять лет! Я же не знал, что, если залить аквариум горячим шоколадом, рыбка умрёт. Я просто хотел, чтобы она попробовала что-то новое.
Хайдес открывает рот, но из его розовых губ не вырывается ни звука. Он отмахивается, будто от назойливой мухи:
— Забудь, я не хочу знать подробностей.
Ньют ставит меня перед тортом. Он двухъярусный, слегка кривоватый, но покрыт голубой глазурью — моим любимым цветом. Взбитые сливки выложены кусочками, образуя облака. Я знаю, чья это работа.
— Аполлон?
Он кивает.
Я прикусываю губу, щеки заливает румянец.
— Не стоило… Ты уже сделал один в ту же ночь.
Хайдес нахмуривается:
— Что?
— В библиотеке, — быстро поясняю. Лиззи зажигает свечи. — После того как ты ушёл, появился Аполлон. Я сказала ему, что у меня день рождения и что настроение — хуже некуда. Тогда он отвёл меня в кабинет кулинарного клуба, и мы вместе испекли шоколадный торт. Он был потрясающий.
Мы с Аполлоном обмениваемся понимающим взглядом.
— И правда, — подтверждает он.
Гермес наслаждается каждым мигом, словно смотрит любимый сериал. Толкает Хайдеса локтем, и я уже знаю, что сейчас последует.
— Не переживай, Дива, ты ещё можешь её покорить. Сделай что-нибудь. Ну, например… рисунок восковыми мелками, где вы держитесь за ручки.
— Отвали, придурок, — рычит Хайдес.
— Или сочини для неё стихотворение, — вставляет Лиам. Не знаю, зачем он вообще разговаривает с братьями Яблока, всё равно кончится плохо. — По статистике, срабатывает в девяноста девяти случаях из ста.
Хайдес приподнимает бровь, оглядывая его с презрением:
— На Афину твои стихи не действуют.
— Вот почему я сказал «девяносто девять».
Голубые глаза Гермеса светятся радостью человека, нашедшего родственную душу.
Джек хлопает в ладоши, возвращая всех к порядку:
— Так, хватит подыгрывать Лиаму. Напоминаю: вас никто не заставляет его слушать, а от его бреда существует вакцина — алфавит задом наперёд. — Подмигивает мне. Это была одна из первых её фраз при знакомстве. — Хейвен, загадывай желание и дуй на свечи.
Я смотрю на два огонька перед собой, как они колышутся в темноте, ожидая, пока я их погашу. На язык так и просится: «Пожалуйста, сделай так, чтобы Хайдес не разорвал меня пополам через месяц, в Греции». Или хотя бы: «Сделай так, чтобы Лиам наконец понял: я умею сама добираться на занятия».
Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Он стоит справа, чуть ближе к воображаемой линии, за которой держатся его братья. Может, чтобы видеть меня лучше. Может, чтобы сбежать в тот миг, как я задую свечи. Его руки спрятаны в карманы чёрных брюк. Мускулистый торс обтянут чёрной рубашкой, словно сшитой по нему. Верхние пуговицы расстёгнуты, и лёгкий ветер колышет ткань, обнажая всё больше кожи. В эту секунду меня накрывает резкое, жгучее желание, перехватывающее дыхание. Я моргаю несколько раз, прогоняя наваждение. Всё произошло так быстро, что я сама не уверена: это было желание его. Всего лишь. Простое и до банальности ясное: «Его».
— Хейвен, ты закончишь к Рождеству? — бурчит Хайдес.
Я фыркаю, склоняюсь к торту и закрываю глаза. Я всегда говорила: мне всё равно, полный ли стакан наполовину или пуст наполовину. Главное — что он есть. Но этой ночью я хочу стакан полный. Настолько полный, чтобы вода чуть переливалась через край. Я хочу настоящей победы. Не в игре. Там я выигрываю всегда. Хочу настоящей, чёртовой победы.
— Самое длинное желание в истории, — шепчет Лиам, но слышат все.
Я задуваю свечи. Вокруг раздаётся аплодисменты. Лиам визжит, и кто-то тут же одёргивает его.
Лиззи и Джек начинают резать торт на куски. Гермес потирает руки, первый в очереди за едой. С ужасом замечаю: Лиам делает точно так же.
— Было абсолютно не в радость, — заявляет Хайдес. — Теперь я могу уйти. Развлекайтесь на своей жалкой вечеринке.
— Хайдес, — одёргивает его Аполлон. — Ты хоть иногда можешь притвориться нормальным человеком?
Тот прищуривается, будто брат его оскорбил:
— Может, займёшься своими делами и вернёшься к шоколадным тортикам?
Я хочу вмешаться и разрядить обстановку, но вместо этого бросаю немой призыв Гермесу — единственному, кто умеет справляться с братьями. Гермес отвечает взглядом-обещанием.
— Дива, ну чего ты. Если эмоций слишком много, и ты не знаешь, куда их деть, вспомни: у тебя есть твой блог на Tumblr, куда можно всё вывалить. Ну же, давай, будь паинькой.
Я таращу глаза. Не то, чего я ждала. Естественно, Хайдес злится ещё больше. Когда Лиззи протягивает ему тарелку с тортом, он рычит:
— Сама жри.
Это точка кипения. Я глубоко вдыхаю и иду к нему.
— У тебя даже совести нет попробовать торт, который испёк твой брат! Ты смотришь на него, будто это просрочка из магазина. Ты стоишь тут с видом человека, которому лучше бы пойти на войну. Так иди, Хайдес. Мне всё равно, будешь ты здесь или нет. Может, без твоей вечно мрачной физиономии нам даже будет легче. Твои грёбаные манеры, твоё умение портить людям праздник — это уже за гранью.
Когда я заканчиваю, дышу так, будто пробежала свой утренний кросс. И сразу жалею о резкости — но поздно. Впрочем, я не так уж неправа. Он стоит тут, как будто его распяли. Всего-то нужно съесть кусок торта и перестать корчить из себя распятого мученика. Даже Христос после сорока дней в пустыне не выглядел так раздражённо.
Хайдес стискивает челюсти и сверлит меня взглядом.
— Он её снова ударит? — доносится голос Лиама.
— Нет, расслабься. Просто у него встал, — отвечает Гермес, жуя торт.
— Понимаю. Я тоже немного возбудился. Хейвен, ты крутая, правда?
— Кончайте! Это моя сестра! — взрывается Ньют. Раздаётся шлёпок и болезненный вскрик Лиама.
Когда я уже жду оскорблений, Хайдес склоняет голову:
— Доброй ночи. — И уходит. Не в дом, впрочем. Я замечаю, как он садится на уединённую лавку неподалёку. Вот идиот, попробуй пойми его.
Аполлон смотрит так, будто хочет меня утешить, но я не в настроении. Беру кусок торта и вгрызаюсь жадно. Сдержать стон удовольствия невозможно:
— Боже, Аполлон, это офигенно!
Бисквит внутри мягкий, не чета магазинным. Даже непосвящённый поймёт, что он свежайший. Между слоями — голубой заварной крем. Идеальный. Не слишком сладкий, не приторный. Такой торт, который ешь до тошноты, только чтобы потом снова есть.
Аполлон вертит свой кусок в руках.
— Спасибо, — говорит тихо. Видно, что похвала его не радует.
— Что случилось?
Его зелёные глаза встречаются с моими — и тут же ускользают.
— Он меня убьёт, — бормочет он.
Кладу тарелку на стол и подхожу к нему. Лиам взрывается оглушительным смехом, за ним — Гермес.
— Аполлон, что ты имеешь в виду?
Он кивает на торт вилкой. Лоб у него в морщинах — похоже, это выражение скоро так и останется у него навсегда.
— Этот торт испёк Хайдес.
Хриплый шёпот едва слышен, но для меня звучит как крик. Я сглатываю и нервно усмехаюсь:
— Ты шутишь, да? Не верю. С каких это пор он умеет готовить?
Он криво усмехается:
— В среду вечером Лиам явился к нам в комнату и пригласил на этот сюрприз-вечеринку. Не скрою, Хайдес сказал ему «нет» и захлопнул дверь перед носом…
— Типично.
— Типично, — повторяет он и облизывает губу. — А сегодня в четыре утра я проснулся оттого, что Хайдес стоял на коленях у моей кровати и стучал мне по лбу пальцем, назойливей мало что бывает. Попросил отвести его на кухню и научить печь торт. Сначала даже не хотел признаться, что для тебя.
Я жду. Он не может оборвать на самом интересном.
— Дальше, — сиплю, разрываемая любопытством. — И потом?
Он оглядывается — убеждается, что Хайдес не вернулся и сидит всё там же, далеко, не услышав наш разговор.
— Когда он сказал, что хочет покрыть торт голубой глазурью и сделать облака из сливок, я спросил, зачем такой торт. И он ответил: «Потому что, даже если в её имени нет буквы “е”, так что оно не буквально значит “Парадиз”, я думаю, что утреннее небо ей идеально подходит».
Сердце на миг замирает. И я чувствую себя дурой. Не должна я так реагировать. Да, мило. Но Хайдес всё равно придурок. Что за смысл в таких жестах, если потом он ведёт себя как свинья?
Я быстро хмурею:
— Очень мило с его стороны.
Аполлон вздыхает и ставит тарелку на стол. Она и пяти секунд не простояла: рука Лиама её перехватывает, и он хватает кусок рукой, запихивая половину в рот. Зрелище мерзкое, но, обернувшись к Гермесу, я вижу, что он делает то же самое.
— Хейвен, мой брат… особенный, — продолжает Аполлон.
Я скрещиваю руки на груди и смотрю себе под ноги:
— Да, особенная сволочь.
Он улыбается:
— И это тоже. Но когда дело доходит до… проявлений любви, к нежности, он не очень. Никто никогда не учил его, что это такое. Он родился у матери, которая его ненавидела. Он не знал, что такое родительская привязанность. В отличие от нас. Да, нас всех усыновили, но у нас были семьи, раньше. Мы знаем, что значит получать и дарить тепло. Хайдес — нет. Он никогда этого не получал. Даже когда мужчина по имени Кронос и женщина по имени Рея забрали его из приюта, где к нему относились как к блохе.
Сердце сжимается. Я никогда не задумывалась, что Хайдес с рождения очутился в приюте.
— Это его не оправдывает, — шепчу… правда, как-то неубедительно.
Он кивает:
— Конечно. Но это даёт ему скидку. Он не нарочно. Представь: когда мы закончили торт, он пригрозил вырвать мне глазные яблоки, если я хоть кому-то скажу, что испёк его он.
Я смотрю поверх его широких плеч — туда, к скамейке. Хайдес всё ещё там. И даже если темно, а нас разделяет приличное расстояние, я знаю, что он смотрит в ответ. И вся моя злость… исчезла. Ушла. Забылась. Я уже и не помню, чего я на него так взвилась.
Знаю только одно: торт прекрасный и на вкус, и на вид, и Хайдес поднял брата в четыре утра, чтобы тот дал ему мастер-класс, — лишь бы устроить мне сюрприз на день рождения.
Мне не нужно говорить Аполлону, что я собираюсь сделать. Он сам отходит, и я быстро прохожу мимо, прямо к Хайдесу. Кто-то окликает — кажется, Ньют, — но я не отвечаю.
Каждый шаг, приближающий меня к Хайдесу, добавляет сомнений в правильности моего решения. И всё же, когда мы оказываемся на расстоянии взгляда, на его лице нет и следа прежней злости.
— Чего тебе?
Как будто и не было. Двух слов хватает, чтобы я развернулась на каблуках. Но чья-то рука обхватывает мой запястье. Хайдес тянется ко мне. Привлёк внимание — отпускает. Откидывается на спинку скамейки и кивает на свободное место рядом.
Я опускаюсь с усталым вздохом:
— Ты невозможный, ты в курсе?
— Вкусный был торт? — выпаливает он. В голосе — напряжение. Если бы я не знала, что пёк он, я бы удивилась, почему ему так не всё равно.
— Офигенный, — шепчу. — Спасибо.
Он резко поворачивает голову. Я не решаюсь ответить взглядом — гляжу вперёд.
— Аполлон может быть идиотом, но на кухне у него не бывает провалов.
— Ага. Хотя этот торт намного вкуснее того, шоколадного, который мы делали вместе, — решаюсь я.
Хайдес застывает на пару секунд, потом наклоняется ко мне, ловит мой взгляд — и я позволяю. Он так горд, что у меня сердце трескается пополам.
— Ты правда так думаешь? Ну, облака из сливок, честно, могли бы получиться лучше. И ему пришлось переделывать три раза, пока вышло как надо, но…
Я тихо смеюсь:
— Хайдес. Он идеальный.
— Значит, ты догадалась, что это я.
— Да.
Он лениво потягивается и приподнимает бровь:
— Тогда я пойду и набью Аполлону морду.
Я заливаюсь смехом, когда Хайдес встаёт. Останавливаю его, беря за руку, — он опускает взгляд на наши сплетённые пальцы. Он не сжимает в ответ, но подушечка его большого пальца едва-едва проводит по моей коже — так быстро, что мне может показаться.
Я слегка тяну его обратно, усаживая рядом:
— Почему ты решил, что утреннее небо — это про меня?
Он смачивает губы. Похоже, это последний в мире вопрос, которого он хотел, — и я понимаю его. А для меня сейчас это единственный ответ, который мне нужен.
— Это не просто утреннее небо, — поправляет он. — Аполлон много молчит, много слушает, а пересказывать не умеет. Я снова хочу ему врезать.
Я сжимаю его руку:
— Хайдес.
Он запрокидывает голову, затылком упирается в спинку. Нос — к небу, глаза закрыты.
— Это не просто утреннее небо. Это ясный полдень, тёплый, светлый день. Знаешь, когда поднимаешь взгляд, а солнце так слепит, что ты щуришься, морщишься от боли и прикрываешься ладонью?
Я киваю, но вспоминаю, что он не видит:
— Да.
— Ты ровно это чувство, Хейвен, — выговаривает он каждое слово.
Я молчу пару секунд. Вообще не то, чего я ждала.
— Не уверена, что это комплимент.
Его лицо поворачивается ко мне, на губах — насмешливая улыбка:
— А кто сказал, что я хотел сделать комплимент?
Я отпускаю его руку и скрещиваю руки на груди:
— Ты мудак.
— Солнце слепит. И как бы ни было больно и неприятно смотреть на него невооружённым глазом, мы всё равно это делаем. Подумай. Помнишь, как впервые попыталась на него посмотреть? Помнишь, сколько раз повторяла, зная, что человеческий глаз не выдерживает такой яркости? Это маленькая вредная привычка, от которой не избавляешься. Ты продолжаешь смотреть, потому что оно тебя тянет.
Неуверенность в его голосе подсказывает: такой объяснения он мне давать не хотел. Скорее всего, не хочет и продолжения. Да я и не смогла бы — ладони вспотели, сердце колотится.
— Если я — солнце, то ты кто? Луна? День и ночь?
С его губ срывается чарующий смешок:
— Я — облака. Те, что порой встают между солнцем и людьми и прячут его от всех. Чтобы оставить его, эгоистично, себе одному.
Жар вспыхивает в каждом нерве. Пусть хоть минус за бортом — мне всё равно жарко. Я шумно сглатываю и тут же краснею от неловкости.
— Понятно.
— Хейвен?
— М-м?
— Повернись.
Я поворачиваюсь — его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Приходится чуть наклонить голову, чтобы наши носы не соприкоснулись.
— Прости, что я такой… трудный, — выдавливает он. Не в его стиле — для такой Дивы, как он — признавать свои косяки. — Я не знаю, что значит делать что-то нежное, потому что в детстве мне этого не дали. Я не знаю, что значит заботиться о ком-то, потому что обо мне никто не заботился. Я не знаю, как звучит «я тебя люблю» из чьих-то уст, потому что мне этого никогда не говорили. Я знаю только, как это произношу я. Я не знаю, как гладят человека, и не знаю, что чувствуешь, когда тебя гладят. Я знаю одиночество, когда ты один, и одиночество, когда ты среди людей и никому до тебя нет дела. Я тот придурок, который делает что-то хорошее и не признаёт этого, прячет и приписывает другому. И я тот придурок, который говорит не то и не понимает этого, пока ему не ткнут носом.
Глаза щиплет. И всё же я улыбаюсь — или пытаюсь. Не знаю, как ответить, потому что что вообще скажешь парню после таких признаний?
Я поднимаю руку к его лицу — к той стороне, где шрам. Хайдес прищуривается и едва отшатывается, но я молча успокаиваю его, и это, кажется, срабатывает. Сначала касаюсь тыльной стороной пальцев — он напрягается. Но когда прикосновение остаётся мягким и ровным, он выдыхает. Я принимаю его лицо в ладонь и большим пальцем слегка провожу по мягкой коже. Держу ритм, и глаза Хайдеса медленно закрываются, будто он готов заснуть.
— Вот это, — шепчу, и голос срывается, — так ощущается, когда тебя гладят по-настоящему.
Серые радужки впиваются в меня. Хайдес приоткрывает губы, и я не могу оторвать взгляд.
— Mou arései pára polý. Mi stamatás na me angízeis, — шепчет он. («Мне очень нравится. Не переставай меня трогать.»)
Я не успеваю спросить, что это за язык и что он сказал, — разухабистый смех Лиама и Гермеса прорывает ночной йельский двор, и мы оба вздрагиваем. Быстро делаем вид, будто ничего не было. Хайдес откашливается.
— Пойду возьму кусок торта, — объявляет, уже поднимаясь. — Скоро вернусь.
Я киваю и остаюсь одна — гореть в темноте и надеяться, что к его возвращению кожа перестанет пылать. В голове роятся его слова — про солнце и облака — я повторяю их снова и снова, как заклинание, и уверена: запомнила навсегда.
Краем глаза ловлю белый огонёк у дерева. Он в нескольких шагах от стола, где мои друзья болтают и смеются. Свет двигается — справа налево, сверху вниз. Будто намеренно привлекает моё внимание. Высокая, широкоплечая фигура водит источником света, и у меня не уходит много времени, чтобы понять: это Хайдес.
Я поднимаюсь и иду к нему, чуть нервная. Сидеть на скамейке под взглядами брата и остальных было как-то безопаснее. Точно безопаснее, чем уходить вдвоём в темноту — непонятно куда.
Когда я подхожу достаточно близко, по позвоночнику пробегает холодок. Это не Хайдес. Мужчина такой же красивый, но от него исходит опасность, и я её чувствую. Тьма не даёт разглядеть черты, но я вижу, как его губы растягиваются в улыбке.
— Привет, Хейвен. — Голос незнаком. И, в отличие от внешности, звучит почти дружелюбно.
— Кто вы?
Он обходит меня кругом. Свет погашен — видимо, чтобы его не заметили остальные.
— Человек, который тобой очень интересуется.
— Это не ответ на мой вопрос.
Он усмехается безрадостно:
— Надеюсь, ты в таком же тоне отвечаешь и моим сыновьям. Им полезно время от времени встречать того, кто ставит их на место.
«Моим сыновьям». А кому ещё? Лайвли. Передо мной их отец? Кронос? Я настолько ошеломлена, что только раскрываю рот — и ни звука. Делаю глубокий вдох:
— Значит, вы — Папа Яблок.
Боже, Хейвен, что ты несёшь?
Он не выглядит раздражённым. Откидывается спиной к стволу, скрещивает руки и оглядывает меня:
— Надеюсь, ты приняла наше приглашение в Грецию в следующем месяце. Мы с женой очень хотим посмотреть, как ты сыграешь против Хайдеса.
— Приняла. Я не из тех, кто отступает, но… — Он смотрит с любопытством и жестом велит продолжать. — Но просить меня играть именно в тот вид — нечестно. Борьба — прежде чем игра — это ремесло, которому учатся годами.
Он кивает, довольный ответом:
— Ты права, дорогая. Разве тебе не говорили, что мы придумываем игры, чтобы ты проиграла? Какой смысл выбирать другие, если мы знаем, что в этой ты не сильна и шансов у тебя мало?
Несколько секунд — и я уже понимаю: здравым смыслом тут не пахнет по всей линии. Почему я вообще думала, что игры — выдумка одних только сыновей, а родители ни при чём?
— Это нечестно, — повторяю, как ребёнок.
— Жизнь нечестна, — парирует он. — Ты это знаешь. Твой отец это знает. Бедный твой папа — пашет день и ночь, чтобы платить счета, которые вдвое больше его зарплаты. Чтобы платить долги твоей матери. Ведь твоя мать, Хейвен, умерла, оставив долги — не так ли?
Лёд стекает в вены. Это личное. Об этом знаем только я и Ньют. Откуда он…?
— На какую сумму тянет общий долг твоего отца? — спрашивает он с нарочитым интересом. Что-то подсказывает — он и сам знает. — А, да. Пять миллионов долларов. Много, правда? Бедняга. Если ты оступишься здесь — потеряешь стипендию, и про учёбу можно забыть. То же и с твоим братом. Печальная история. — Он прикладывает руку к сердцу. — Я глубоко тронут.
— Ближе к делу, — шиплю.
Глаза его блестят. Он приближается, улыбаясь, как искуситель:
— Разве не прекрасно было бы, если бы ты могла заплатить за всё сама? Минус пять миллионов — вот так. А у тебя остаётся ещё восемь, чтобы жить куда спокойнее, чем последние двадцать лет. Верно, Хейвен? Ты не из тех, кто когда-то имел много.
Кронос смеётся моему выражению. Я уверена, у меня глаза на лоб. В голове крутится: «пять миллионов», «восемь миллионов». Тринадцать. Тринадцать миллионов долларов.
— Не может быть, что…
— Если ты выиграешь игры, — обрывает он, — ты получишь тринадцать миллионов долларов, Хейвен Коэн. А, может, и кое-что сверх того — узнаешь в своё время.