ИГРА ОТРАЖЕНИЙ
Красота Нарцисса заставляла влюбляться в него каждого, но он отвергал всех. Он был настолько тщеславен, что однажды послал своему поклоннику меч, предлагая тому лишить себя жизни, чтобы доказать свою любовь.
Арес
У меня нет времени его искать: свет гаснет, и зеркальный зал погружается в абсолютную тьму.
— Ты где? — кричу я, бросаясь в разные стороны, расставив руки, будто пытаясь его нащупать.
Я иду, но натыкаюсь на зеркальную стену. Я не хочу уходить, я хочу найти его.
Музыка обрывается. И внезапно кажется, что каждый звук засасывает в бездну тьмы. Когда свет загорается — резко и весь одновременно, — вокруг по-прежнему царит тишина.
Я отчаянно ищу фальшивую копию в зеркалах, но всё вернулось в норму. Каждое моё движение отражается естественно. Либо мой близнец всё еще здесь и он чертовски крутой мим. Либо, что хуже: он вышел и направился к моей семье.
Я бросаюсь вперед, едва не срывая занавеску-дверь. Снова бегу по коридору; капля пота катится от корней волос по виску. Когда я вылетаю из шатра, вокруг больше никого нет.
Нет посетителей цирка.
Нет моих родных.
Ни единой живой души. Место выглядит заброшенным. Остался только тот самый клоун, который заманил меня внутрь. Он не выражает никаких эмоций, будто всё в порядке, а это я схожу с ума.
Цирк опустел, не слышно ни звука, кроме моего прерывистого дыхания и стука сердца. — Что случилось? Куда все делись?
Паяц улыбается и машет мне рукой в перчатке. Если раньше он меня пугал, то теперь просто бесит.
Я кидаюсь к нему, уже замахнувшись кулаком, чтобы размазать его раскрашенную рожу. Стоит ему понять мои намерения, как паяц становится серьезным и достает из кармана брюк пистолет.
Отлично. Этого и следовало ожидать.
Он наставляет его на меня, а свободной рукой указывает — проваливай. Да, но куда? Куда мне, мать вашу, идти? Где мои братья и сестра? Где Хелл? Где кузены?
Клоун настаивает, глядя на меня с раздражением, будто я тупица, не способный понять элементарных указаний.
— Куда мне, черт возьми… — вопрос застревает в горле. Он не указывает на дорогу.
Он показывает куда-то вверх, высоко над нашими головами. Я прослеживаю взглядом за его указательным пальцем и фокусируюсь на колесе обозрения. Я был так напуган тем, что остался один, что даже не заметил: единственный островок жизни здесь — это аттракцион.
Кабинки не двигаются, но они подсвечены разноцветными огоньками. В таком мрачном месте это единственная вещь, которая выглядит весело. Настолько весело, что это кажется еще более жутким, чем рваные шатры и несчастные клоуны. Я бегу. Так, как никогда в жизни не бегал.
Я несусь к колесу, выкрикивая по очереди имена своих близких. Всё, что я получаю в ответ — это эхо. Мой собственный голос, наполняющий ночь и это пустынное место, будто издеваясь и насмехаясь надо мной.
Я замедляюсь, только когда замечаю две фигуры, ждущие меня у билетной кассы. Танатос и Цирцея. Справа от них — моя семья. Все они сидят в два ряда на красных плюшевых креслах, потертых и облезлых. Я всматриваюсь в каждое лицо, чтобы убедиться, что все на месте, и у меня перехватывает дыхание.
Очевидно, кое-кого не хватает.
Лиам. Зевс. Хелл. Дионис. Перепроверяю.
Лиам. Зевс. Хелл. Дионис.
Первым делом я ищу поддержки у Хайдеса. И, встретившись с ним взглядом, замечаю еще одну деталь: их руки скованы за спиной наручниками.
— Добро пожаловать! — приветствует меня Танатос, разведя руки в стороны. На нем элегантный пиджак на голое тело. Типичный выбор стиля для этой семейки. — Сегодня ночью весь цирк в нашем распоряжении. Не чувствуешь себя польщенным?
— Где остальные?
Цирцея качает головой. — Мамочка не учила тебя здороваться в ответ? Ах, ну да. Она была слишком занята, придумывая, как бы тебя прихлопнуть.
Я стискиваю зубы.
Танатос выходит вперед, игнорируя наши перепалки. Большим пальцем он указывает куда-то себе за спину. — Черт, Арес, Уран тебе реально зрение запорол. Ты их не видишь?
Я смотрю туда, куда он показывает. Сначала ничего не меняется, и я уже хочу заорать на него, чтобы перестал издеваться. А потом я их вижу.
Лиам, Зевс, Хелл и Дионис находятся у подножия колеса обозрения. Шеренга начинается и заканчивается двумя клоунами.
Волна ярости заставляет мои кости вибрировать. — Зачем вы снова вплели сюда Лиама и Хелл?
Цирцея хихикает. — Ну, за Лиама нам даже немного жаль, но он крайне полезная пешка для нашей игры. А мисс Фокс… что ж, мы тебя предупреждали. Испытания включают в себя тех, кто тебе дорог. Пора завязывать с этим детсадовским спектаклем, где ты делаешь вид, будто тебе на неё плевать.
— Да, но Лиам тут не…
— Возможно, ты и не особо привязан к Лиаму, — соглашается Танатос, — но он — сопутствующий ущерб. Ты любишь Зевса, а Зевс дорожит Лиамом. Раз он втянут в это, полагаю, винить во всем будут твоего брата, а тебя оправдают.
Стоит ему это произнести, как Зевс и Лиам вздрагивают одновременно. Только Зевс поворачивается, чтобы посмотреть на него, а Лиам сидит, опустив голову над террариумом своего геккона.
Они даже геккона сюда притащили? Будто прочитав мои мысли, Танатос издает раздраженный звук.
— Ради всего святого, заберите у него этого геккона и несите сюда!
Двое клоунов хватают клетку и ставят её у ног Танатоса. Это всё какой-то сюрреализм. Мы в гребаном цирке, в Мексике, нас окружают клоуны со стволами. Одно надо признать: у моего деда куда больше изобретательности и фантазии, чем у Кроноса.
Я почти скучаю по Саркофагу. Почти.
Я прочищаю горло. — Итак, это четвертое испытание? Кто его устраивает? Какая мифологическая фигура? Я, кроме вас, никого не вижу.
Танатос улыбается. — Разве не очевидно? Ты её не видишь, Арес, потому что перед тобой больше нет зеркала. Организатор — ты сам.
Я впадаю в ступор. — В смысле? Как я могу организовать своё собственное испытание?
— Потому что оно следует той же схеме, что и твои игры. Помнишь? «Меньшее зло». Пару месяцев назад ты заставил своих кузенов играть в театре, — объясняет Танатос.
Воспоминание бьет наотмашь. Мы только приехали в Йель и хотели немного порисоваться перед кузенами, поэтому я попросил разрешения позвать их на свои игры. Каждый вносил вступительный взнос, а весь куш забирал тот, кто дойдет до конца. Каждый игрок должен был выбирать между двумя неприятными обязательствами и решать, какое из них — меньшее зло.
— Твоя же собственная игра обернулась против тебя. Разве это не поэтично? — давит Дженнифер.
— Дженнифер, было бы по-настоящему поэтично, если бы ты пошла на… — начинаю я.
Хайдес меня перебивает. — Не усугубляй ситуацию. Иначе…
— «Иначе» что? Снова меня поцелуешь, чтобы я заглох, любовь моя?
Слишком поздно я соображаю, что выпалил это вслух при всех. Вся семья одновременно поворачивается к Хайдесу. Даже клоуны, которым платит Уран, переводят взгляд с меня на него с явным недоумением.
— Вы целовались?! — восклицает Зевс.
— Он меня поцеловал! — поправляю я.
— Ты с ним взасос лизался? — вопит Гермес, на мгновение отвлекшись от грядущей трагедии. Он едва сдерживает смех.
— Неожиданно, — комментирует Аполлон со своим вечным сдержанным и рассудительным видом.
Ладно, пожалуй, был не лучший момент вываливать эту историю.
Танатос хлопает в ладоши. — Как бы мне ни хотелось узнать подробности, напомню: нам нужно играть. Так что, если можно, заткните пасти и дайте Аресу сосредоточиться.
Мы с Коэн обмениваемся быстрыми взглядами, прежде чем я фиксирую свой единственный здоровый глаз на Танатосе. Я делаю несколько шагов вперед, и он выставляет руки, указывая мне, где остановиться. Затем он кивает на колесо обозрения — оно светится, но стоит неподвижно.
— Из этих десяти кабинок пять будут расшатаны так, что хватит и пол-оборота, а то и меньше, чтобы они сорвались с креплений и рухнули вниз. Десять метров свободного полета из самой верхней точки.
В подтверждение его слов один из клоунов начинает ковыряться в нижней левой кабинке. Справа висит зеркально расположенная кабина, которая, полагаю, останется целой.
Мне это не нравится. Совсем не нравится, особенно когда первым из группы выводят Хелл.
Появляется очередной клоун, одетый точь-в-точь как остальные, ведя за руку ребенка. У малого копна светлых кудряшек, а к груди он прижимает плюшевого мишку.
— С одной стороны у нас мисс Фокс, а с другой — Пэйтон, очаровательный восьмилетний мальчик, за которым родителям стоило бы присматривать получше, — представляет Танатос.
— Чья жизнь, Арес, ценнее? Кого ты посадишь в исправную кабинку, а кого отправишь в ту, что рухнет? У тебя три минуты на решение. Время пошло.
Справа от меня поднимается хор протестов, но Лиам, Зевс и Хелл тоже не молчат. Возмущение настолько велико, что их слова сливаются в неразличимый гул.
— Ты совсем с катушек съехал? — ору я. — Это восьмилетний ребенок! Невинный ребенок!
Танатос вскидывает руки. — Игру выбрал Уран. Я лишь исполняю приказы и слежу, чтобы всё шло по его плану.
Цирцея поворачивает ко мне телефон, на экране которого на весь дисплей тикает секундомер. Она улыбается. — Что для тебя «меньшее зло», Арес? Пожертвовать восьмилетним ребенком ради спасения девчонки, которая тебе так нравится… или поставить под удар единственную девушку в мире, способную тебя полюбить, чтобы спасти незнакомого мальчишку?
Кто-то выкрикивает моё имя. Наверняка этот душнила Зевс — хочет подстегнуть меня спасти ребенка, потому что это «правильно». Но разве это так работает? Неужели жизнь тех, кто моложе, автоматически стоит больше? Или всё же дороже жизнь тех, кого ты знаешь и к кому привязан?
Если быть до конца честным и не лицемерить, как некоторые, я бы сказал, что жизнь Хелл важнее. Для меня, по крайней мере.
— Ну так что, Арес? Есть в тебе хоть капля любви к кому-то, кого ты хочешь спасти? — подначивает Танатос.
— Осталась минута, — добавляет Джунипер.
И среди всех этих голосов, выкрикивающих моё имя, пытающихся привлечь моё внимание и убедить поступить так, как они считают верным, я ищу глаза Хелл.
Хелл качает головой. Указывает на мальчика. Я раскрываю рот и машу «нет». Потом замираю. Киваю. Но снова передумываю.
Взгляд Хелл становится увереннее. — Сажай его в ту, что не упадет. Поверь мне, Арес. Прошу тебя. Спаси его!
У меня руки трясутся от паники. — А если я не выберу, что будет?
Танатос скучающе вздыхает. — Опять эти тупые вопросы. Ты ничему не учишься. Если не выберешь ты, выберем мы. И это будет тот еще сюрприз.
— Тридцать секунд, — пропевает Цирцея.
Хелл продолжает твердить мне, чтобы я спас мальчика, Пэйтона. Пэйтон озирается по сторонам, прижимая игрушку к груди, и смотрит на всё огромными любопытными глазами. Он даже не понимает, что происходит. Представляю, как ему страшно. Так же, как было мне на том пляже с матерью? Эмпатия берет верх.
— Спасаю Пэйтона, спасаю ребенка! — ору я ровно в тот миг, когда Цирцея объявляет, что время вышло.
Нис выглядит раздосадованным и разочарованным моим выбором.
Если мне на всё и на всех плевать, то Нис — это моя финальная, обновленная версия. Он — само воплощение пофигизма. Не удивлюсь, если он попросит одного из паяцев принести ему выпить, пока он ждет своей очереди.
Пэйтона и Хелл рассаживают по двум кабинкам. Они висят рядом, в паре метров друг от друга. Хелл больше на меня не смотрит, и я боюсь, что она лишь притворилась, будто контролирует ситуацию, только чтобы убедить меня отправить её на смерть.
Нет, я должен доверять. Она сама просила. Не все же такие лжецы, как я. Вдруг она нашла лазейку?
Дверцы заперты, паяцы отходят, и один из них дает кому-то знак. У пульта управления аттракционом стоит еще один. Не вижу точно, что он делает, но колесо начинает движение. Раздается музыка — замедленная и скрежещущая, будто магнитофон уронили в воду и в нем произошло короткое замыкание.
Не проходит и пяти секунд с тех пор, как карусель ожила, а дверцы кабинки Хелл распахиваются. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди, кажется, я сейчас выблюю его прямо здесь, на землю.
— Хелл! — кричу я.
Показывается её голова, она выглядывает вниз. Кабинка вздрагивает и кренится влево.
Я бросаюсь вперед, будто это может помочь. Никто меня не останавливает — рациональная часть мозга подтверждает: я ничего не могу сделать. Всё бесполезно.
Хелл медлит лишь секунду, а затем делает рывок и вцепляется руками в одну из несущих балок колеса обозрения. Даже Танатос выкрикивает её имя, но я не понимаю, от страха это или от ярости из-за того, что она обходит правила игры.
Её тело повисает в воздухе, и я благодарю богов за то, что она пловчиха и у неё сильные руки. Она начинает медленно перемещаться, и мы все понимаем, что она задумала. Она хочет перебраться в кабинку к ребенку.
Вот он — её план, такой же безумный, как любит наша семейка. И когда её задумка становится ясна всем, никто больше не смотрит на неё с ужасом — только с восхищением.
Хейвен выкрикивает слова поддержки, за ней следуют Афина и Посейдон.
Давай же, Хелл, последнее усилие.
Всё еще вися на балке, она бьет по дверцам кабинки Пэйтона. Мальчик открывает ей изнутри, и Хелл закидывает ноги, цепляясь за опору так же крепко.
В момент, когда она отрывает первую руку от перекладины, у меня случается микроинфаркт. Но Хелл приземляется в безопасную кабинку на четвереньки и быстро захлопывает дверцу.
Та, в которой она сидела изначально, рушится всего через несколько секунд. С самой высокой точки колеса.
Удар о землю гремит так, что у меня кожа покрывается мурашками. Самый жуткий страх накатывает, когда я осознаю: мне придется делать тот же выбор с Нисом, Лиамом и Зевсом.
Скольким невинным людям придется умереть, чтобы спасти их? Нис ни за что не станет карабкаться ради спасения — он слишком ленив. Зевс — да. А Лиам… способен ли он на такое?
— Остановить всё! — рявкает Танатос, размахивая руками. — Остановите эту чертову карусель и высадите их, немедленно!
Вид его бешенства дает мне прилив серотонина. Надеюсь, у него мозг лопнет от злости.
— Вы сжульничали, — обвиняет Джунипер.
Хелл и Пэйтон выходят из кабинки. Мальчик держит Хелл за руку, он всё еще растерян. Но, кажется, он соображает больше, чем раньше.
Пока паяц уводит его — надеюсь, к родителям, — Хелл сжимает кулаки.
— Я не жульничала, я нашла лазейку. В каждой игре она есть.
— В прошлый раз, когда вы попытались схитрить, Уран лишил Ареса глаза. Хотите продолжить в том же духе? — Танатос обращается и к остальным членам семьи, которые наблюдают за всем как зрители.
— Хотите проверить, не припрется ли Уран на следующей неделе в Йель, чтобы отрезать Аресу ухо?
Один из клоунов хватает Хелл за предплечье, оттаскивая её подальше от Лиама, Зевса и Ниса. У меня возникает импульс броситься на него и размозжить ему череп об асфальт, потому что он сжимает её руку с такой силой, что я уже вижу синяки от его пальцев на её коже. Он швыряет её на свободный стул рядом с Посейдоном.
— С этого момента и до конца игры никаких обменов и лазаний, как дрессированные обезьянки, — отрезает Танатос. — Если попробуете еще раз, я прикажу этим гребаным клоунам открыть огонь. Всем ясно?
Я ищу подтверждения во взглядах Лиама, Зевса и Ниса. Последние двое кивают, отстраненно.
— Да, — заикается Лиам.
— Предпоследний раунд: Дионис Дориан Лайвли!
Что-то не так. Странное предчувствие впивается мне в спину, но у меня нет времени на раздумья. Нужно сосредоточиться на следующем брате в опасности. Клоунам даже не приходится его тащить.
Нис сам идет к карусели, готовый встретиться со своим противником.
Слева появляется пожилой мужчина; одной рукой он опирается на трость, а другой придерживает клоуна за локоть. У него сгорбленная спина и белые как облако волосы. Лицо доброе, всё в морщинах, нос картошкой и два голубых глаза, которые выделяются на фоне всего остального.
— С одной стороны у нас Дионис, — снова представляет Танатос. — А с другой — сеньор Луис Ортис, восемьдесят три года, женат с восемнадцати лет. Он пришел сюда с внуками, просто чтобы показать им цирк. Дома его все ждут. Двое сыновей и три дочери, и у всех дети. Жена, к сожалению, ждет его уже там, на небесах. Тебе решать, Арес, с кем ему воссоединиться.
Нет, нет, нет, нет, нет…
Это единственное, о чем я могу думать, пока расшатывают очередную кабинку, готовую сорваться и рухнуть вниз. Рассказывать мне хотя бы малую часть того, кто этот человек — лишняя жестокость. Да и по сути — бессмысленная. Сеньор Ортис заслуживал бы жизни, даже не будь у него детей и внуков.
Танатос, однако, пытается пробить моё каменное сердце. В этом же весь смысл, разве нет? Проверить, из тех ли я, кто с легким сердцем отправит на смерть первого встречного, или мне есть дело до других. Впрочем, с чего бы мне париться? Я-то в безопасности. Я единственный, кто не рискует сдохнуть.
— Дионис, не хочешь убедить брата спасти тебя? Ты так уверен, что он выберет тебя? — спрашивает Дженнифер, выставив напоказ обратный отсчет. — Не он ли сбежал, украв миллионы долларов?
— Именно он, — монотонно отвечает Зевс.
Он и Нис любят друг друга по-своему. Зевс ненавидел его, когда тот сбежал, хотел выследить и прибить. И даже когда тот вернулся, Зевсу потребовалось много времени, чтобы простить его. Думаю, он до сих пор не всё забыл.
Сеньор Ортис поправляет очки. Я знаю, что он обращается ко мне, но не понимаю ни слова, потому что он говорит на испанском. Я ищу помощи у Хелл.
Она переводит, опустив голову. — Он умоляет спасти его, потому что хочет вернуться к внукам.
— Тебе нечего сказать, Дионис? — продолжает Дженнифер.
Дионис пожимает плечами. — Нет, мне плевать, если я умру. В жизни есть вещи и похуже.
Она на мгновение замирает, опешив от такого ответа. — И что же может быть хуже смерти?
Нис смотрит на неё свысока. — Например, быть тобой. На твоем месте я бы покончил с собой, лишь бы не влачить такое жалкое существование.
Зевс сдерживается, чтобы не заржать, а я — нет. Мой смешок разносится в воздухе, отвлекая Дженнифер.
Нис — парень своеобразный, одиночка и молчун. Появляется и исчезает, когда ему вздумается. Он пропускает кучу крутых семейных моментов, это правда. И он предал нас однажды, пусть и по веским причинам.
Но он всегда рядом, когда мы в дерьме и нам нужна помощь. Иногда помогает втихую, не показываясь, в другие моменты возникает перед тобой своей ленивой, безучастной походкой, слегка пошатываясь от выпивки, и спасает твою задницу с пугающей легкостью.
Он и Аполлон — костяк этой семьи. Столпы. И мы без них не сможем. Аполлону я в этом ни за что не признаюсь.
— Спасаю Диониса, — шепчу я, когда до конца времени остается пятнадцать секунд.
Я не хочу на это смотреть. Если я вынужден это слушать, то хотя бы видеть не желаю.
Музыка на карусели запускается снова. Я зажмуриваю глаз и сжимаю кулаки. Из-за меня сейчас умрет невиновный человек. Но что я должен был делать? Отправить на смерть брата? Только потому, что ему плевать на свою жизнь?
Конечно, ему плевать.
Смерть — это не то, что касается того, кто уходит, она бьет по тем, кто остается жить без него.
Я чувствую тот самый миг, когда кабинка срывается. Удар о землю доносится с той же силой, что и раньше, и я понимаю: человек рухнул с самой высокой точки.
Воцаряется тишина. Никто не комментирует. Никто не дышит. На сердце давит тяжелый груз, за которым, к сожалению, следует облегчение от того, что все братья на месте.
— А теперь — финальный раунд.
Вот оно, то странное чувство. Когда настала очередь Ниса, Танатос назвал это «предпоследним раундом». Я не стал об этом задумываться. Теперь ясно, что именно резануло слух. Почему предпоследний, если оставались еще Лиам и Зевс?
Потому что в финальном раунде…
— С одной стороны у нас Лиам Джузеппе Бейкер, а с другой — Зевс Эзра Лайвли, — представляет Танатос. — Чья жизнь ценнее, Арес? Кого ты спасешь? Какое «меньшее зло» ты готов вытерпеть?
Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Вся семья вскакивает со своих мест сбоку. Клоуны реагируют мгновенно, наставляя на них стволы.
Танатос мечется, приказывая им замереть и не делать ни шага.
Моё имя вырывается из множества ртов. Я узнаю голоса. Но не обращаю на них внимания. Да и чем они могут мне помочь?
С одной стороны Лиам, странный парень, которого я знаю почти два года и который, несмотря ни на что, мне друг. С другой — мой брат, Зевс.
— И помни, у тебя три минуты, чтобы назвать имя, — продолжает Дженнифер.
Она и Танатос стоят в стороне, наслаждаясь нашим отчаянием. Они превратились в зрителей моей собственной игры.
И что здесь «меньшее зло»? Убить Лиама, который не член семьи? Но если я убью Лиама, никто меня не простит. И я сам — в первую очередь.
— Арес, — зовет меня сам Зевс, его глаза прищурены, а голос остр, как лезвие. — Если ты убьешь Лиама, я тебя не прощу. Если убьешь меня — тебя простят все.
Я лишаюсь дара речи.
Он правда уверен, что никому до него нет дела? Он так это видит? Думает, раз он самый холодный и прямолинейный, то он — тот, кем можно пожертвовать?
— Арес, ты всегда можешь отказаться от выбора, — напоминает Танатос. Он смотрит на часы, будто ему уже надоело тут с нами играть и хочется поскорее вернуться к отдыху. — Тогда мы выберем за тебя. Что лучше?
Цирцея кивает. На таймере чуть больше минуты. — Это тоже часть игры. Меньшее зло — позволить одному из них умереть, но оставив выбор за нами. Не находишь?
— Время поджимает, — снова Цирцея.
— Арес! — Хейвен.
— Выбирай меня, черт возьми! — орет Зевс.
— Арес, пожалуйста, не выбирай никого, — Гера.
— Арес! — кричит и Хайдес.
— Тик-так, — Танатос.
— Ну же, кого ты любишь больше? — Цирцея.
— Сорок секунд, — Танатос.
— Арес! — кричит Хелл со слезами на глазах.
Арес, Арес, Арес, Арес, Арес.
Никогда я не слышал своего имени так часто. Чисто внешне Лиам кажется самым очевидным выбором, но на деле он уже стал неотъемлемой частью нашей компании, если не семьи. Не меньше остальных.
— Выбирай!
— Я не выбираю, — заявляю я спокойно.
Это и есть «меньшее зло», к сожалению. Все согласны, кроме Зевса. Похоже, я принял верное решение.
Танатос и Дженнифер перешептываются, но, полагаю, это лишь напускное. Я не хочу видеть.
Впервые с тех пор, как Уран лишил меня половины зрения, я этому рад. Более того, я хотел бы ослепнуть на оба глаза.
Я стою, опустив голову, и зажмуриваю глаз.
Грудь вздымается всё чаще, кислорода будто не хватает, хотя мы на открытом воздухе. Клоуны ведут Зевса и Лиама в кабинки.
Я не следил за моментом, когда они расшатывали одну из них, так что даже не знаю, какая безопасная, а какая — нет. Возможно, Хайдес и остальные знают, но по их лицам ничего не понять.
Дверцы закрываются.
Последняя надежда на то, что кабинка сорвется на самой низкой высоте.
Может, еще есть шанс, что всё не закончится плохо.
Карусель начинает движение, но теперь она крутится не медленно, как раньше. Что-то изменилось. Оборот стал быстрее, под аккомпанемент всё той же хриплой, фальшивой музычки.
Я знаю, что справа Лиам, а слева Зевс. И больше ничего.
Я отвожу взгляд. Чувствую, что меня сейчас вывернет. Кабинка скрипит.
Я борюсь с собой, чтобы не смотреть.
Музыка становится пронзительнее.
Раздается внезапный грохот, от которого моё сердце замирает.
Кабинка рухнула.
После удара музыка замедляется и затихает.
Далёкое, макабрическое эхо.
А затем — крики.