ПОД СВЕТОМ РАМПЫ
Гермес
АКТ I
Когда помочь нельзя, то и горевать не о чем, ибо самое худшее уже случилось. Оплакивать прошлое несчастье — верный способ навлечь на себя новое. То, чего не удержишь, когда судьба его отнимает, не принесет больше боли, если сносить рану с усмешкой. Ограбленный, если он улыбается, крадет нечто у вора; тот же, кто предается бесплодной печали, обкрадывает лишь самого себя. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Удар такой мощный, что он вибрирует в моих костях, заставляя меня дрожать всем телом.
Это один из тех звуков, которые я не забуду до конца жизни; он уступает лишь звуку выстрела, настигшего мою сестру на той крыше.
Колесо обозрения замирает в ту же секунду. И в тишине, в которую, кажется, погрузился весь мир, слышен только Танатос: его подошвы шаркают по земле, когда он направляется к кабинке.
Он отпирает замок, и двое клоунов встают по бокам, чтобы вытащить наружу тело того, кто был внутри. Мне становится тошно от самого себя, когда я вздыхаю с облегчением, не узнав в этой фигуре Лиама.
Но когда я понимаю, что это и не Зевс, странное предчувствие скручивает мне внутренности.
Я часто и сильно моргаю, не веря своим глазам. Мне не нужны подтверждения, вопля Хейвен достаточно для ответа.
Тело, распростертое на земле у ног Танатоса, принадлежит… Ньюту.
Ньют Коэн. Что, черт возьми, здесь происходит?
— Нет! — кричит Хейвен, её голос — это истошный, надрывный вопль, который пронзает барабанные перепонки и вызывает дрожь, как скрежет ногтей по доске.
Никто не может её остановить, потому что у нас всех руки скованы за спиной наручниками. Хейвен бросается вперед, быстрая как молния, не заботясь о том, что даже не сможет обнять брата. Те же паяцы, что вытащили его, встают на пути и блокируют её.
Плохая затея, потому что Хайдес оказывается рядом в мгновение ока. Несмотря на то что он не может пустить в ход кулаки, мой брат быстро вскидывает ногу и бьет клоуна в живот. Тот выпускает Хейвен, но тут же вмешивается второй и хватает Хайдеса.
Всё происходит слишком быстро, и мы возвращаемся в исходную точку. И Хейвен, и Хайдес снова схвачены.
Хейвен продолжает кричать и вырываться, и это проявление её боли заставляет Танатоса взорваться хохотом. Он смеется с таким упоением, что даже я начинаю выходить из себя.
— Что вы, блядь, натворили? — Арес первым задает вопрос, пытаясь перекричать рыдания Хейвен.
Цирцея после секундного колебания подходит ближе и указывает на Ньюта: — Он сжульничал. И Уран его покарал.
Я оглядываюсь, встречая растерянные взгляды остальных членов семьи. Кажется, никто не понимает, на что она намекает. Но когда я смотрю на лицо Хаз, микровыражения выдают её с головой. Её глаза прикованы к Аресу, и он отвечает ей тем же.
Они что-то скрывают? Что-то, что ускользнуло именно от меня?
— Испытание Гипноса, — поясняет Танатос. — Арес заставил меня поцеловать Хелл, будучи уверенным, что в записке она написала моё имя. Когда Ньют открыл её, там было имя Ареса. Но он ничего не сказал. Он сжульничал, спасая жизнь Хелл. И я это прекрасно видел.
У меня челюсть едва об пол не ударяется. Хелл и Арес знали. Как бы они ни притворялись сейчас, что слышат об этом впервые, ясно как день: они хранили этот секрет.
— Ньют хотел устроить эти игры, чтобы поквитаться с Аресом, — продолжает Цирцея. — Но, несмотря на это, в итоге он доказал, что он не такой, как мы. Он пощадил Хелл, потому что он хороший. Глупый кретин, угодивший в самую гущу этой семейки психопатов.
Это признание лишь усиливает отчаяние Хейвен. Она дергается еще яростнее, пытаясь прорваться к Ньюту.
— Пустите меня к нему! Отпустите! Это мой брат!
Двое клоунов, удерживающих её, даже не слушают, а у меня кулаки чешутся.
— Да сделайте же, как она просит! Вы не можете держать её вдали от брата! — ору я. — Хотя бы это ей позвольте!
Один из них поворачивается ко мне вполоборота. Его лицо, накрашенное так вычурно-мрачно, в сочетании с тусклыми, пустыми глазами вызывает у меня мурашки. Я всегда ненавидел паяцев. Он освобождает одну руку, чтобы поднести указательный палец к губам, приказывая мне замолчать.
— Хейвен лучше оставаться там, подальше от карусели, — вмешивается Танатос. В свою очередь он отходит назад, увеличивая дистанцию от упавших кабинок. — Игра не окончена.
Что это, мать вашу, значит? Ньют не шевелится. У меня отличное зрение, и я не вижу ни малейшего движения его грудной клетки. Неужели он погиб на месте? Или мы можем что-то сделать? И что именно? Вызов «скорой» привлечет полицию. Уран наверняка найдет способ выставить Танатоса и Цирцею невиновными.
— Мы должны закончить игру и отвезти его в больницу, — чеканит Арес, сжимая кулаки.
— Почему она не окончена?
Хейвен теперь стоит на коленях и плачет. Она больше не должна быть главной героиней этой истории, не она должна сталкиваться с этими трагедиями, не снова. Не после всего, через что она уже прошла.
Не так устроен мир историй. Между персонажами и автором существует негласное соглашение. И наш автор его нарушил.
— Случай с Ньютом был наказанием, — Танатос делает пафосный жест рукой. — Он упал не вместо Лиама или Зевса. Он просто составит компанию одному из них. Исключений в игре не бывает.
Хайдес мечется как дикий зверь, почти вырываясь из рук клоунов.
— Ты издеваешься? Это несправедливо! — нападает на него Арес.
— Это «Цирк эха», а не «Цирк справедливости», — издевается Цирцея. — Ньюта посадили в ту самую расшатанную кабинку заранее, пока вы не видели. Лиам и Зевс прокатились в полной безопасности, сами того не зная, изводя себя страхом сорваться в любой момент. Но теперь всё будет по-настоящему, — объясняет Танатос, пока двое паяцев подходят к аттракциону. Лиама и Зевса заставляют спуститься и отойти на несколько шагов, затем фигуры приближаются к кабинкам. С такого расстояния невозможно понять, кто именно ковыряется в механизмах. Закончив, они отходят, и жестом руки Танатос снова запускает колесо.
В тот миг, когда оно оживает, воздух наполняется пронзительным скрежетом металла. Кабинки проплывают мимо нас. Тревога пожирает мои внутренности заживо — настолько, что я вынужден вскочить. Я дергаю руками в жалкой попытке освободить запястья.
Из кабинки слева доносится зловещий звук. Арес выкрикивает проклятие, полное муки. Гера вторит брату с тем же отчаянием.
Пока моё внимание приковано к кабинке, которая, кажется, вот-вот сорвется, происходит нечто непредвиденное.
Слышится грохот совсем с другой стороны, ниже, когда тяжелая металлическая махина рушится на землю. Этот удар не такой громкий, как предыдущий, потому что высота была небольшой: кабина падает прямо на ту, в которой был Ньют, и окончательно заваливается. Она качается бесконечно долгие секунды, прежде чем замереть.
Теперь мы все на ногах, и наше движение заставляет четверых клоунов вскинуть пистолеты, приказывая нам не делать ни шагу.
Колесо обозрения останавливается. Время замирает.
Я задерживаю дыхание.
Кто там внутри? Танатос дает ответ, распахивая дверцы кабинки. Я сразу узнаю того, кто внутри.
АКТ II
Чтобы сотворить великое благо, совершите малое зло. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Стрелка часов замирает на цифре два. Мы здесь уже час — в зале ожидания больницы. Нам компанию составляют лишь собственные мысли да медсестры с врачами, снующие туда-сюда.
В онлайн-газетах уже вовсю трубят об инциденте в «Цирке эха». Уран продумал всё до мелочей: когда нагрянула полиция, там остались только вооруженные паяцы да труп старика. Как выяснилось, все эти люди находились в розыске за преступления разной степени тяжести.
СМИ тут же пустились в погоню за жареными фактами и грязными деталями, чтобы скормить их публике.
От Танатоса и Цирцеи не осталось и следа. Они испарились сразу после нас — мы вызвали такси до больницы. Вызывать «скорую» было бы слишком сложно, учитывая, что мы не в Штатах.
В зале ожидания со мной только Посейдон, Гера и Аполлон.
Их боль невыносима. Она словно яд, который отравляет воздух и высасывает весь доступный мне кислород. Я знаю, что они чувствуют. Мне больно, потому что это напоминает мне о потере Афродиты.
Мне нужно уйти отсюда.
Я хочу знать, как там Хейвен.
Хочу знать, как Хелл — она ведь оказалась в самом центре этого дерьма.
Я встаю и потягиваюсь. Тело затекло, а правая ступня онемела. Я топаю ногой по полу, пока покалывание не проходит. Никто из присутствующих не спрашивает, куда я собрался. В этом и плюс быть фоновым персонажем.
Сегодня ночью я даже не актер второго плана. Я массовка: могу шататься где угодно, и никто меня не заметит. Мне не нужно участвовать в разговорах, никто меня не ищет и не думает за мной идти.
Я бреду по коридору, намереваясь дойти до автоматов и купить бутылку воды. Первая и самая важная остановка, в горле совсем пересохло.
Когда я сворачиваю направо, ноги сами собой останавливаются, и я слегка пячусь, чтобы не выдать себя. На двух прикрученных к стене стульях, всего в метре от меня, сидят Хелл и Харикейн. Харикейн я не видел целую вечность.
Хелл, видимо, уже ввела её в курс дела, потому что Харикейн сидит, подавшись вперед и спрятав лицо в ладонях.
— Боже, — слышу я её шепот. Она повторяет это как заведенная, не в силах остановиться.
— Харикейн, прекрати, — одергивает её Хелл, заметно раздраженная. — Ты знала об этой игре?
— Я… — Она поднимает голову. — Да. Но я не думала, что они пойдут до конца. В смысле, всё это звучало так дико, что я приняла это за шутку. Я и представить не могла, что эти типы реально отбитые наглухо!
Оправдание хреновое, зато совесть чистит на ура.
Сначала я думал, что Харикейн просто стерва. Я ошибся. Она безмозглая стерва, что делает её в разы опаснее.
— Зачем ты вообще начала с ними водиться, Харикейн? Зачем?
— Потому что я злилась на тебя и на Ареса. Я не могла смириться с тем, что он выбрал тебя, и уж тем более не переваривала мысль о том, что ты так быстро на него прыгнула, наплевав на мои чувства.
Хелл не отвечает. Она прижимается затылком к стене и закрывает глаза. Она выглядит уставшей. Настолько, что мне хочется подхватить её на руки и унести отсюда.
Мне было жаль и Хейвен, когда она попадала в наши переплеты, но Хелл на неё не похожа. Хейвен хотела играть, её никто не заставлял; она была умной и всегда находила способ выйти победительницей.
Хелл умна тем, что не хочет с нами играть, и всё же это уже четвертый раз, когда её силой втягивают в дедовские испытания.
Внезапно Харикейн заходится в рыданиях — громких, отчаянных. Я жду, что доброе сердце Хелл заставит её утешить подругу хотя бы простым прикосновением. Не дожидаюсь.
Хелл не шевелится, лишь бросает на неё короткий взгляд и снова смотрит перед собой. — Бесполезно плакать над пролитым молоком.
Жестко. Мне нравится.
— Про Ньюта ты тоже знала?
Харикейн вздрагивает. Хватает ртом воздух. — Я… Я…
— Ты… ты… что, Харикейн? — нападает на неё Хелл, передразнивая. — Сделай глубокий вдох и говори нормально, без заиканий.
Та хмурится, в её глазах вспыхивает гнев. — Извини уж, что я плачу, потому что я в шоке! Не обязательно со мной так разговаривать.
— Мне глубоко насрать на твои слезы, Харикейн. Ты всё знала и не предупредила, — шипит Хелл. — И всё потому, что разок в жизни на тебя не обратил внимания парень? Потому что разок в жизни интерес вызвала я, а не ты? Тебе это кажется весомым поводом, чтобы якшаться с теми типами? Весомым поводом не сообщать нам об их планах и подставлять нас под пули? Сейчас две жизни висят на волоске. И я надеюсь, черт возьми, что чувство вины будет грызть тебя до гроба.
— Хаз, мне так жаль. Мне правда очень, очень жаль…
— И всё же ты жива, — обрывает она. — Жива и будешь жить дальше. Поплачешь еще немного, строя из себя жертву. А два других человека сегодня ночью рискуют умереть по-настоящему.
— Прошу, пойми меня.
Хелл встает, и я вжимаюсь в стену, боясь, что она меня заметит. — Наверное, тебе лучше вернуться в отель. Толку от тебя здесь ноль. И я не думаю, что кто-то вообще хочет тебя видеть.
В точку.
Харикейн лихорадочно трет лицо, тщетно пытаясь вытереть слезы, заливающие кожу. — Конечно, да, я понимаю. Прямо сейчас. Я ухожу.
— Хорошо.
— Прости.
— Спасибо. — Но в её голосе нет ни капли благодарности, скорее раздражение.
Харикейн хватает её за руку, и Хелл не отстраняется. Смотрит в сторону. — Обещаю, я больше не доставлю проблем. Пора мне отойти в сторону и оставить тебя в покое. Я даже комнату в общежитии сменю, если хочешь. Что угодно, лишь бы ты когда-нибудь смогла меня простить.
Не знаю, сколько веса в её словах. Я был там, когда она строила из себя понимающую и покладистую в Греции, а потом ничего не изменилось. Напротив, стало только хуже. Я ничего не жду.
Словам веры мало.
Наверное, Хелл тоже это знает, потому что она всматривается в неё несколько мгновений, а затем высвобождает руку.
— Пока, Харикейн, — бросает она, прежде чем повернуться к ней спиной и уйти.
Харикейн провожает её взглядом, затем пинает стул, на котором сидела, и оборачивается. Наши взгляды встречаются. Голубой и голубой, но двух совершенно разных оттенков.
Она порывается что-то сказать. Я её пресекаю: — Забудь. Иди в отель.
— Мне жаль.
— Я знаю. Ты не злая, Харикейн.
Она улыбается, воодушевленная тем, что хоть кто-то её понимает. — Правда. Я не злая. Клянусь.
— Ты незрелая и инфантильная, а это куда хуже. — Я прохожу мимо, не давая ей вставить ни слова.
Этот разговор мне не интересен. Пора менять декорации и посмотреть, как дела у остальных актеров.
АКТ III
Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это раздумье делает всё таковым. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Я только сворачиваю за угол, когда телефон в кармане брюк начинает вибрировать. Достаю его на ходу и хмурюсь, видя сообщение от Хайдеса.
«Ты мне нужен. Точнее, ты нужен Хейвен. Можешь подойти?»
Желание лезть в чужие дела отходит на второй план, если я знаю, что моей лучшей подруге плохо. Я заметил, что они ушли в противоположную от нас сторону, и решил, что Хейвен просто не хочет никого видеть.
Хайдес направляет меня к туалетам на втором этаже, которые я нахожу без особого труда. Когда я захожу, Хейвен сидит на полу, а мой брат стоит перед ней на коленях.
Я тихо прикрываю дверь и заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет.
— Вам серьезно пора завязывать с привычкой прятаться в женских туалетах.
— Херм? — раздается слабый голос Хейвен. Эта хрупкость в её тоне заставляет моё сердце сжаться.
Я подбегаю к ней, опускаюсь на пол и крепко прижимаю к себе. — «Маленький Рай», — шепчу я.
Хейвен снова заливается слезами. Её тело дрожит в моих руках, и я не знаю, чем ей помочь. Пока она выплескивает боль, я встречаюсь взглядом с братом. Парадоксально, но кажется, что он страдает даже больше неё. Он, как и я, хочет помочь, но бессилен.
Между мной и Хайдесом происходит безмолвный разговор — телепатический диалог, в котором участвует только мимика.
«Ньют упал с самой высокой точки».
«Он ведь не выкарабкается, да?»
«Нет».
— Как мне быть? — спрашивает она сквозь рыдания.
Я её понимаю. Когда ты не получаешь любви от родителей и растешь только с братом или сестрой, терять их больнее, чем отца или мать. С их уходом Хейвен потеряет вообще всех.
— У меня даже не было шанса с ним объясниться… — продолжает она. — Мы не поговорили. Он не объяснил мне, почему… Если он умрет, он уйдет, а я… я…
Слезы жадно глотают её слова, оставляя её без дыхания. Хайдес резко стискивает челюсти. Он вскакивает на ноги и внезапно со всей силы бьет ногой в одну из дверей кабинок — та с грохотом распахивается, едва не слетая с петель.
— Ну браво, Дива, — издеваюсь я. — Привлеки побольше внимания, чтобы нас выставили из больницы. Только этого не хватало. — Я указываю ему на раковину. — Расколоти еще и это, очень тебя прошу.
Хайдес отвечает нечеловеческим рычанием: — Я не могу видеть её в таком состоянии! И хуже всего то, что виноват Ньют. Это он решил пойти на поводу у Урана, он влез в это дерьмо. А Хейвен будет жить с убеждением, что виновата она!
Правда. Хейвен взвалит эту вину на свою совесть до конца дней.
Боже, я так зол, что готов крушить этот убогий туалет вместе с Хайдесом.
Я немного отстраняю её от себя и обхватываю её лицо ладонями. Она дышит с трудом, кожа пунцовая, она даже не слушает наш спор. — Хейвен, ты меня слышишь? Эй, сосредоточься на моем голосе. Получается? Пожалуйста.
Проходит еще несколько мгновений, пока я пытаюсь до неё дозваться, прежде чем её взгляд проясняется и я понимаю, что она меня видит.
Она слабо кивает.
— Дыши вместе со мной. Ну же.
Хайдес стоит за моей спиной, пока мы с ней дышим в унисон. Её грудная клетка начинает двигаться с нормальной, ровной скоростью, хотя слезы всё еще катятся по щекам.
Первое, что она произносит, когда хоть немного успокаивается: — Арес.
Я смотрю на Хайдеса в поисках поддержки, но он тоже не понимает, к чему она это. — Что, МР? — мягко спрашиваю я её.
— Арес. — Она тяжело сглатывает. — Пусть он придет сюда. Он будет винить себя во всём этом. Будет думать, что я злюсь на него из-за Ньюта. Мне нужно сказать ему… избавить его от лишних мук.
Хайдес быстро уходит, а я остаюсь на месте, всё еще сжимая лицо лучшей подруги в ладонях. Снова поражаюсь тому, на какой альтруизм она способна. Она могла бы наплевать на всех и утонуть в собственном горе, но вместо этого хочет убедиться, что Арес не страдает.
Я сажусь рядом, и она кладет голову мне на плечо. Я прижимаюсь своей головой к её макушке, вдыхая аромат её волос.
Я не свожу глаз с двери и начинаю отсчитывать время. На счете пятьдесят дверь открывается, но это не Арес и Хайдес.
Входит взрослая женщина и, завидев нас, каменеет. Она проверяет, не ошиблась ли туалетом, а затем испепеляет меня взглядом. Уходит, не проронив ни слова.
— Вам и впрямь пора перестать прятаться в дамских комнатах, — бормочу я.
Хейвен не смеется, но издает звук, похожий на усталый смешок.
Проходит еще пара минут, прежде чем приходят Хайдес и Арес. Последний бледен как мертвец, волосы взлохмачены — должно быть, он столько раз запускал в них руки, что просто завязал их узлами.
Его черные глаза скользят мимо меня и замирают на Хейвен.
— Коэн… — его голос дрожит.
Я отодвигаюсь в сторону и, опираясь о стену, встаю. Нужно оставить им место. Подхожу к Хайдесу, который тоже держится на почтительном расстоянии.
Арес приближается к ней нерешительно, будто Хейвен — львица, готовая наброситься и растерзать его тело. — Прости меня.
Хейвен начинает плакать еще громче и протягивает руки, призывая его к себе. Арес падает на колени, и они обнимаются так крепко, что кажутся единым целым.
Как бы он ни пытался её утешить, это она утешает его и тихо баюкает, как младенца. — Ты не виноват.
— Это моя вина, как всегда. Всегда виноват я.
— Ты не виноват, послушай меня.
— Из-за меня сегодня ночью мы оба рискуем потерять брата, — настаивает он.
Две жизни на волоске. Ньют. Зевс.
Они шепчут друг другу что-то еще, но слишком сбивчиво, чтобы я мог разобрать.
Это сцена, в которой мне больше нет места. Даже рассказчик должен понимать, когда о чем-то не стоит ведать, чтобы не прослыть слишком жадным до информации.
Я не жду больше ни секунды.
Я выбегаю из туалета с повлажневшими глазами и тяжестью на сердце. Хайдес окликает меня: моё имя разносится эхом по коридору.
Врач оборачивается с медицинской картой в руках. Может, он хочет что-то сказать, может, отчитать за то, что я бегу.
Я бросаюсь на первую попавшуюся лестницу и скрываюсь. Подальше от огней рампы.
АКТ IV
Я убивал время, и теперь время убивает меня. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Спускаюсь по лестнице на первый этаж.
Вдалеке примечаю стеклянные входные двери. Увидев внешний мир, я понимаю: мне нужно оказаться на воздухе и вдохнуть что-то свежее.
Я устал от холодного больничного света, от запаха антисептика и бесконечной беготни врачей. Устал гадать, когда появятся новости. Устал вздрагивать от каждой суеты.
Воздух свежий, он наполняет легкие. Вглядываюсь в небо: ни единой звезды, ни одного светлого пятнышка. Плохой знак. Её здесь нет, она не может нам помочь.
В паре метров от меня паркуется скорая. Оглядываюсь. Справа, чуть дальше, замечаю две фигуры, скрытые в тени. Там у стены, рядом с входом в приемный покой, стоят скамейки.
В воздухе тает облачко дыма, и по тонкому силуэту я узнаю сестру — Афину.
Но кто это сидит рядом с ней?
Подкрадываюсь, стараясь слиться с темнотой; иду только по неосвещенным участкам, двигаясь с грацией, на которую только способен, чтобы не шуметь.
Афина глубоко затягивается почти докуренной сигаретой, держа наготове новую. Перед ней сидит последний выживший в безумной игре Урана.
По сравнению с тем, что было два часа назад, он выглядит лучше, хотя по тому, как он сцепляет руки на коленях, я понимаю — это лишь видимость.
— Не знаю, — говорит Лиам. — Не знаю, что я чувствую.
— А я думаю, ты знаешь, просто боишься признаться.
— Я рад, что жив, но осознание того, что в упавшей кабинке был Зевс… Мне от этого очень странно. Так странно, как никогда в жизни не было. Например, когда Хейвен была в лабиринте, я переживал. Но не до такой степени.
Неужели именно сейчас Лиам начинает осознавать, что чувствует что-то к Зевсу? Как раз когда тот на волосок от смерти?
— Афина, мне нравятся женщины. Особенно сиськи. Я их обожаю, хотя никогда не видел вживую.
От того, с каким спокойствием он это выдает, я едва не прыскаю. Афина усмехается и выпускает облако дыма.
— Поверь, я в курсе. Мы все это поняли, Лиам. Но то, что тебе нравятся женщины, не исключает того, что тебе могут нравиться и мужчины.
Лиам молчит, затем вздыхает. — А. Значит… кто я? Как это называется?
Я морщусь. Когда наступит более подходящий момент, нам придется провести с этим парнем серьезную беседу.
— Лиам, давай так: не зацикливайся на том, какой ярлык на себя нацепить. Ладно? Это неважно. Важно лишь то, понимаешь ли ты, что чувствуешь к Зевсу. Не изводи себя вопросом: «Мне нравятся только женщины или еще и парни?». Просто спроси себя: «Что я чувствую к господину Зевсу?».
Моя сестра сильная. Наверное, хорошо, что он говорит об этом с ней, а не со мной.
— Значит… никаких ярлыков. Сейчас неважно определять, натурал я, бисексуал или лесбиянка?
Афина, должно быть, бросила на него испепеляющий взгляд, потому что он тут же поправляется.
— Лесбиян.
Я кусаю губы, чтобы не заржать. Поразительная способность этого парня заставлять тебя смеяться против воли даже в такой дерьмовой ситуации, как сегодняшняя.
Я согласен с сестрой. Главное, чтобы он понял свои чувства и не стыдился их.
— Лиам, а если бы на месте Зевса была Гера, и сейчас врач вышел бы сказать нам, что она не выкарабкалась, как бы ты отреагировал?
— Мне было бы жаль.
— А Аполлон?
— Я бы не волновался. Аполлон всегда воскресает.
Верное замечание. Афина хмыкает и бросает окурок в пепельницу у урны. Садится на скамейку рядом с Лиамом. — А Хайдес?
— Мне было бы жаль.
— Херм?
— Я бы плакал.
— А если нам скажут, что Зевс умер? — спрашивает она после паузы.
Лиам замолкает вслед за ней. Вижу, как он низко опускает голову. — Не могу это представить. Но у меня всё внутри переворачивается от одних твоих слов. Не могу… Это…
Афина обнимает его за плечи и притягивает к себе. Если бы в прошлом году мне сказали, что я увижу их такими, я бы рассмеялся. Но должен признать, они мне нравятся. Отличная пара друзей, и я надеюсь, что их связь будет только крепнуть.
— Лиам… Ты ведь уже знаешь, что чувствуешь к Зевсу?
— Да.
— И чего ты боишься?
— Всю мою жизнь люди меня отвергали. Теперь я боюсь признаваться в чувствах, потому что знаю — услышу «нет». Никто не хочет меня узнать, заглянуть глубже. Я тот странный тип, который пишет стихи, держит дома геккона и иногда принимает ванну с коровьим молоком, потому что оно смягчает и питает кожу. — Он осекается. — Последнее не стоило говорить.
— Сделаем вид, что я не слышала.
— Короче говоря: я боюсь очередного отказа. Сил нет быть вечно отвергнутым просто потому, что я не вписываюсь в социальные стандарты «нормальности». Вы — первые друзья, которых мне удалось завести. И, пожалуй, этого хватит. Если мне еще и в любви взаимностью ответят, это будет уже слишком.
Я хорошо знаю эти разговоры. Лиам заводил их не раз, и сколько бы я ни пытался убедить его в обратном, всё без толку. Его самооценка зарыта где-то глубоко под землей и достигает самого центра Земли.
— Лиам, я должна тебе кое-что рассказать.
— Что ты на самом деле не лесбиянка и любишь меня?
— Нет, я лесбиянка и я тебя не люблю.
— Окей.
Я улыбаюсь. Проверяю время на телефоне, стараясь, чтобы они не заметили свет дисплея. Мне хочется остаться здесь и послушать их дальше, но пора возвращаться.
— Ты нам нравишься. Ты мне нравишься. И Херму, и Поси тоже. И, хотя они в этом не признаются, даже Аресу и Хайдесу. А еще ты нравился Афри, — на последней фразе её голос дрогнул от боли. — Ты ей очень нравился, уж это я тебе гарантирую.
— О. Серьезно?
У меня сердце сжимается от того, насколько он в себе сомневается.
— Лиам, — зовет его Афина. — Я не говорю тебе признаться Зевсу потому, что ты ему точно нравишься. Я говорю тебе признаваться всегда, несмотря ни на что. Жизнь одна. И ты никогда не знаешь, что она для тебя приготовила. Нам стоит бояться ранить людей неправильными словами, а не теми, что нужны, чтобы дать им понять, как мы их любим. Не думаешь?
Лиам поворачивается и смотрит на неё.
— Ты просто потрясающая, Афина.
Она негромко смеется и ерошит ему волосы.
— Как насчет того, чтобы вернуться и узнать, нет ли новостей о господине Зевсе?
— Я боюсь, что…
— Приветик.
Это не Лиам. И это не я внезапно потерял контроль над голосом.
Это Цирцея. Она идет с противоположной от меня стороны. На ней та же одежда, что была в цирке. Но сейчас она выглядит более скованной и нервной. И я понял почему.
— Какого хрена тебе надо? — Афина вскакивает, загораживая собой Лиама, чтобы защитить его от возможного нападения.
Цирцея отступает. — Я просто хотела…
— Создать еще больше проблем? Еще немного побыть сукой? Проваливай, ты мне противна. — Тело сестры буквально дрожит от ярости.
— Однако ты со мной переспала. Тогда я не была тебе так противна, а?
— Это была ошибка, которую я себе никогда не прощу, — отрезает она. — Единственное, что поможет мне почувствовать себя лучше, — это предупреждение: если ты еще раз ко мне приблизишься, я вцеплюсь тебе в глотку и сверну шею, не моргнув и глазом. Ты меня поняла?
Я не вижу выражения лица Цирцеи.
— Афина, я работаю на Урана. Ты же не ждала, что…
— А ты на что надеялась, придя сюда? На быстрый перепих, чтобы снять напряжение? Убирайся, Джунипер. Вы втянули в это людей, которых я люблю, и восьмилетнего ребенка. Не говоря уже о том бедолаге, который погиб.
— Тот мужик был куском дерьма, — сообщает она. — Мы рассказали вам липовую историю, чтобы Аресу было сложнее выбирать. У него есть дети, да, и внуки тоже, но они знать его не хотят, потому что он издевался над их матерью. Которая, кстати, умерла всего пару месяцев назад. Он был скользким и омерзительным типом. Смерть стала для него подарком.
— А ребенок?
Ответа не следует. Не всегда есть оправдание или хоть какой-то позитив. Иногда вещи просто ужасны, и всё.
— Убирайся, — повторяет Афина. — Сейчас же!
Она делает резкий выпад в её сторону, будто собирается ударить. Обманка срабатывает. Цирцея пятится, вскинув руки, и бормочет что-то невнятное.
Я замираю в темноте, наблюдая за тем, как она уходит.
Афина берет Лиама под руку, и они направляются к входу в больницу.
Мне не жаль Цирцею. Честно говоря, я бы с удовольствием посмотрел на небольшую потасовку между ней и сестрой. Моя сестра заслуживает лучшего.
Цирцея — это черная клякса.
Ей нужен синий цвет.
АКТ V
Наши сомнения — предатели: они заставляют нас терять то доброе, что мы могли бы стяжать, если бы не боялись изведать. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Я ещё немного гуляю на свежем воздухе, прежде чем решиться войти. И в тот момент, когда я переступаю порог, мой мобильник начинает звонить. Это Посейдон. Я отвечаю сразу, сердце уже вылетает из груди от тревоги.
— Что случилось?
— Есть новости о Зевсе.
— Уже бегу. — Я отключаюсь и ускоряю шаг. Дважды ошибаюсь дорогой, прежде чем сориентироваться и добраться до этажа интенсивной терапии.
В зале ожидания уже никого нет, но медбрат узнаёт меня и говорит что-то по-испански. Увидев моё растерянное лицо, он указывает направление, и я благодарю его кивком.
В конце коридора голубая шевелюра Посейдона — последняя, что скрывается в палате. Я перехожу на бег и втискиваюсь внутрь до того, как дверь закрывается.
Здесь все. Даже Хейвен, которая прижалась к Хайдесу и вытирает лицо платком. Ближе всех, окружив кровать, стоят Гера, Поси, Дионис и Арес.
Первое, что я замечаю (и это радует), — Зевс здесь, он подключён к аппаратам, а веки его приоткрыты. Кажется, он просыпается после долгого сна.
Гера сжимает его руку, ни на секунду не выпуская из виду. Когда глаза моего кузена открываются полностью, первым делом они ищут именно её.
Хелл работает переводчицей, стоя рядом с доктором Гутьеррес. Она уже тараторит без умолку, когда я пробираюсь вперёд, но она меня будто не замечает. По мере того как её речь льётся дальше, лицо Хелл мрачнеет, предвещая что-то дурное.
Закончив, Хелл повторяет всё на английском: — Зевс вне опасности. У него несколько сложных переломов со смещением, которые со временем заживут, и был риск, что ребро проткнёт внутренние ткани. Врачи вмешались и добились отличных результатов. Проблема в том, что… ноги потеряли чувствительность и подвижность.
Мне требуется несколько мгновений, чтобы переварить информацию.
— В каком смысле? — спрашивает Лиам.
— Зевс не может ходить, — объясняет Хелл проще. — Через какое-то время он сможет начать реабилитацию, но не исключено, что он потерял способность пользоваться ногами до конца жизни. Больница может предоставить нам временное инвалидное кресло для возвращения в Соединённые Штаты.
Доктор добавляет фразу, которая звучит как «мне жаль, мы сделали всё возможное». Она замирает у двери и одаривает нас усталой улыбкой.
Думаю, все здесь присутствующие изо всех сил стараются не показать Зевсу, как мы потрясены этой новостью. Он не может ходить. И, возможно, не сможет больше никогда.
— А Ньют Коэн? — спрашивает Аполлон.
Доктор Гутьеррес отвечает ему. Хелл переводит: — Ньют в коме, при ударе он получил тяжёлую черепно-мозговую травму. Ближайшие часы станут решающими: выкарабкается он или нет.
Хейвен никак не комментирует. Это парадоксально. Иронично до безумия. Этот парень вышел из комы два месяца назад и теперь снова оказался в той же ситуации. Будто вселенная во что бы то ни стало хочет его смерти и пытается прикончить любым возможным способом.
— Доктор говорит, что Зевса лучше навещать небольшими группами, чтобы не слишком его утомлять. Ему нужен покой.
Аполлон кивает Зевсу, после чего выводит Хейвен вместе с Хайдесом. Постепенно выходят все.
В итоге я остаюсь один со своими кузенами и Зевсом. Я должен бы чувствовать себя лишним, и, возможно, так оно и есть, но уходить я не хочу. Тем более что здесь остался и Лиам.
Он переминается с ноги на ногу, будто собирается завести разговор, который никак не решается начать по-настоящему.
— Что-то не так, Лиам? — берёт слово Дионис. Несмотря на его вечную маску пофигизма, от меня не укрывается напряжение, сковавшее его тело.
Лиам смотрит на Зевса, но Зевс не отвечает на взгляд, хотя я точно знаю — он слушает. — Я просто хотел сказать ему, что мне жаль.
— О чём именно ты жалеешь, Лиам? — Наконец Зевс подаёт голос. И в нём слышны нотки разочарования.
— Что упала не моя кабинка. Что упала твоя, и теперь ты в такой ситуации…
Посейдон хлопает его по спине: — Это не твоя вина, тебе не за что извиняться. Мы рады, что ты в порядке.
В подтверждение его слов Гера и Нис кивают, поддерживая его. Чёрт, когда Ньют впал в кому вместо Хейвен, мы все говорили ей, что рады, что это досталось ему, а не ей. У наших кузенов ценности поблагороднее. Ну да, их же воспитывали Гиперион и Тейя.
— Всё сложилось к лучшему, — подтверждает Зевс.
Но Лиам ещё не закончил. Он делает шаг вперёд, затем второй. Выжидает и снова сокращает расстояние, отделяющее его от Зевса. Нис, Арес и Посейдон отходят в сторону и, понимая, что ситуация становится слишком личной, бормочут краткое прощание и выходят из палаты.
Голова Поси снова показывается в дверном проёме, он обращается ко мне: — Ты не идёшь?
Я пожимаю плечами: — Нет, спасибо, мне и тут хорошо.
— Херм. Пошли, — настаивает он.
Я уже собираюсь возразить, когда вмешивается Зевс: — Он может остаться. Верно, Лиам?
Лиам вскидывает подбородок и смотрит на него с вызовом, но руки, которые он держит за спиной (и которые мне отлично видны), дрожат как листья на ветру. — Да, он может остаться. Я не стыжусь. Я должен…
О боже, я сейчас в обморок упаду. Он что, собирается признаться в чувствах? Серьёзно? При Гере? Кажется, она тоже это понимает, потому что опускает голову и делает всё, чтобы притвориться, будто не обращает внимания на эту сценку.
Лиам подходит к Зевсу ещё ближе и убирает прядь бронзовых волос с его лба. Мой кузен в ответ округляет глаза. Я тоже в шоке от такой внезапной предприимчивости.
— Один человек, которым я очень восхищаюсь, сказал мне, что нам должно быть стыдно только за те слова, которые мы говорим, чтобы ранить, а не за те, что доказывают нашу любовь. Поэтому я…
Зевс отворачивает голову в сторону Геры, избегая любого контакта с Лиамом. — Тебе нужно уйти.
Что? У меня земля уходит из-под ног.
— Тебе пора уходить, Лиам, — повторяет Зевс. — Мне не нужна твоя жалость. Я что, вызываю у тебя сострадание?
— Зевс, я… — пытается вставить Лиам.
— Я, вероятно, больше никогда не смогу ходить, ты слышал. Хочешь меня утешить? — Он смеется с презрением. — На этом месте мог оказаться ты, понимаешь? Ты так и не усвоил, что от нас нужно держаться подальше?
— Бояться уже поздно, — настаивает мой друг. Но былой уверенности в нем больше нет. — Я уже в это втянут. Я не чувствую жалости, ни капли, и уж тем более страха. Ну, может, немного. Ладно, даже очень боюсь, но убегать я не хочу.
Если слова Лиама и произвели на Зевса впечатление, он этого не показывает. — Лиам, что бы ты ни собирался мне сказать — знай, это не взаимно. Я просто избавляю тебя от лишних страданий. Серьезно, уходи.
Мир замирает. Гнусный второстепенный персонаж этой пьесы, я умолкаю, чтобы зрители услышали, как сердце Лиама разлетается на миллиарды осколков.
Я ему не верю. Он говорит это только для того, чтобы прогнать его и обезопасить. Беда в том, что Лиам не такой, как мы, и не умеет смотреть на вещи рационально.
Лиам ему верит. Верит каждому злому слову, потому что привык к такому обращению. Он привык к отказам, и в его голове абсолютно нормально, что с Зевсом всё вышло точно так же.
Мне хочется вмешаться. Надавать кузену по роже и сказать, чтобы перестал корчить из себя героя.
Но я остаюсь в стороне, чтобы не усугублять ситуацию. Шекспир говорил, что путь истинной любви никогда не бывает гладким. Похоже, им придется еще немного поспотыкаться и поблуждать на поворотах.
Лиам делает несколько шагов назад и врезается в меня. Тихим голосом извиняется, бормочет общее прощание и выбегает из палаты.
Гера не теряет времени. Она приближается к лицу брата и заставляет его посмотреть ей в глаза. — Зачем ты это сделал?
— Так лучше.
— Нет, не лучше. Тебе хреново, и ему тоже. Ты идиот. Ты должен бороться за то, чего хочешь. Нас воспитывали Гиперион и Тейя, помнишь? Сдаваться нельзя. Никогда.
Вау. Очередной нормальный жизненный урок, который мы не получили от Кроноса и Реи.
— Чего ты боишься, Эзра? Будь честен со мной.
Я отвожу взгляд. — Рядом с нами он всегда будет в опасности, — объясняет он, нервничая еще сильнее. — А я с сегодняшнего дня прикован к инвалидному креслу. Я даже защитить его не смогу. Я ему не нужен.
Отношения так не работают. Я ловлю себя на надежде, что Гера заставит его передумать. Молюсь, чтобы Зевс позвал Лиама обратно и прекратил этот патетичный спектакль.
— Сейчас же пойду и позову его, — настаивает Гера.
— Лиззи, пожалуйста, — умоляет он. — Я не смогу побежать за тобой. Не делай этого. Вернись. Не пользуйся моим состоянием.
От того, как он произносит «я не смогу побежать за тобой», меня едва не выворачивает. Гере тоже не по себе: её глаза наполняются слезами, и она бросается к брату.
Она начинает плакать, а он нежно её гладит. Будто того спора после признания в Греции никогда и не было. Будто он никогда не доводил её до слез теми ужасными словами. — Пока я сидел в той гребаной кабинке… — бормочет он. — Я всё время думал, что не могу умереть, не попросив у тебя прощения за то, как я с тобой разговаривал. Прости меня, Лиззи, прости.
Она плачет еще сильнее, и хотя жертвой жуткой катастрофы стал Зевс, и это его тело теперь наполовину парализовано — именно он утешает её. — Я прощаю тебя, я простила тебя в ту же секунду, как ты замолчал тогда, Эзра. Клянусь.
И я больше не могу здесь оставаться. Не нужно меня выставлять — я и сам всё понимаю.
Пячусь назад, пока не нахожу дверь. Позволяю себе последний взгляд, всего один. И тут же жалею об этом, потому что по лицу Зевса катится одинокая слеза. И что-то подсказывает мне: она — по Лиаму.
АКТ VI
И все другие горести мои, Что кажутся теперь бедой из бед, В сравнении с потерей тебя Уж не покажутся таковыми. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Выхожу из палаты, не глядя, куда иду. В зале ожидания слишком много народу — все собрались в ожидании новостей о Ньюте. Я ныряю в первый попавшийся туалет, убедившись, что он мужской. Открываю кран и начинаю плескать ледяной водой себе в лицо.
Мне жарко, я на грани того, чтобы разрыдаться.
Я слишком чувствителен для анонимного зрителя. Я рассказчик, который привязывается к персонажам и страдает, пожалуй, побольше их самих.
Когда я выключаю воду и замираю, глядя на своё отражение в зеркале, мои губы кривятся в гримасе. Я сам на себя не похож.
Вздыхаю и даю себе легкую пощечину. Нужно идти в зал ожидания и узнать, как там Хейвен.
Подойдя к двери, я приоткрываю её ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. И тут у себя за спиной слышу шум.
— Мы снова одни?
Каждая мышца в моем теле каменеет. Я перестаю дышать и оборачиваюсь в поисках того, кто находится здесь, в туалете, вместе со мной и кого я не заметил.
— Думаю, да, — отвечает мужской голос, который я узнаю мгновенно. Арес.
— Уверен?
Мой мозг соображает не сразу, но в конце концов до него доходит. Хелл. Затем я понимаю, откуда доносятся голоса. Все двери кабинок закрыты, но в щели между нижним краем и полом я вижу две пары обуви.
Тихо закрываю входную дверь, но остаюсь внутри, прижавшись к стене.
— Ты как?
— Ты продолжаешь спрашивать об этом, Хелл, и я продолжаю отвечать. Но когда я спрашиваю тебя, ты переводишь тему и увиливаешь. Это нечестно.
Следует пауза. — После всего, что случилось с остальными, не думаю, что имею право говорить, как мне плохо.
— Еще как имеешь. Ты забралась на чертово колесо обозрения, чтобы спасти того ребенка, и едва не погибла, Хелл. Ты официально стала еще большей макакой, чем Хайдес.
Улыбаюсь. Эта шутка про «Малакая», который «Макака», никогда не перестанет меня веселить. Главное, что Хайдес её ненавидит, а видеть его в бешенстве — огромная радость для всех нас.
— Мне следовало бы сказать тебе уйти и держаться подальше от моей семьи, — шепчет Арес. — Но я слишком эгоистичен для этого.
— А я и хочу это сделать. Хочу притвориться, что никогда вас не знала, и игнорировать ваше существование — даже не здороваться, если встретимся в Йеле, — с обезоруживающей честностью признается она.
— Тебе стоит это сделать.
— Я сделаю это.
— Сделай.
Слышу какой-то шум, затем дверь кабинки распахивается. Я уже готов дать деру, но замечаю, что больше никто не двигается. Всё остается как есть — статично и тихо.
— Сделай это, Хелл. Я помогаю тебе, открыв дверь, ну же.
— Сделаю, да.
— Тогда почему ты всё еще здесь?
— Потому что уходить уже поздно.
Прислоняюсь к стене, затылок касается холодной поверхности, и смотрю в освещенный потолок. Среди всего того хаоса и разрушения, что принес сегодняшний день, приятно видеть, как между кем-то, напротив, что-то рождается.
— Хелл?
— Слушаю.
— Положи свою руку на мою. Тебе и впрямь стоит убраться отсюда и не оборачиваться.
В его просьбе сквозит страх, что она и впрямь его послушается.
— Я и впрямь выйду из этого туалета, да, но ты пойдешь со мной. Мы выйдем вместе. Столкнемся со всем, с чем придется столкнуться. Вернемся в Йель. Ты продолжишь врубать музыку на полную, я буду танцевать у себя в комнате, а потом приду лепить к твоей двери угрожающие записки на жвачку. Когда мы будем пересекаться в универе, я буду здороваться с тобой и показывать средний палец. Я научу тебя плавать. А ты научишь меня лучше понимать математику. Ты продолжишь клянчить поцелуй, и я рано или поздно скажу тебе «да». Вот как всё будет, когда я выйду из этого туалета.
— Хелл…
— Если не пойдешь со мной, я останусь здесь.
— Осторожнее, Гений, — ворчит он. — Если заставишь меня в тебя влюбиться — это конец.
Она смеется, не воспринимая его всерьез. — Ну что, идем? — предлагает она.
— Не-а, хочу побыть здесь еще немного.
— В больничном сортире?
— Я хочу побыть здесь с тобой, — поправляет он.
Должно быть, это выбило её из колеи. Меня, признаться, тоже: это не похоже на Ареса — говорить что-то милое и хоть сколько-то романтичное.
— С такого расстояния мне отлично видны твои сиськи.
Тихо вздыхаю.
— Надо попросить Аполлона, чтоб он, как Иисус в Библии, мазнул мне грязью по глазам, и я снова прозрел.
Ладно. Я услышал достаточно.
Если ради того, чтобы увидеть их долгожданный поцелуй, мне нужно терпеть бредни Ареса… что ж, я пасую.
АКТ VII
Излишнее старанье часто портит То, что и так было хорошо; Оправдывать оплошность — значит делать Ошибку хуже самою защитой. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Сцена пуста. Актеры за кулисами. Зрители ждут. Тишина такая плотная, что её можно потрогать.
Сцена пуста. Актеры суетятся за кулисами. Приближается новый акт. Финальный. Но никто не знает, кому выходить его играть.
Зрители ждут. Тишина заполняет всё пространство.
Я засыпаю на стуле в зале ожидания. Потом просыпаюсь и обнаруживаю, что прошло всего двадцать минут. Снова засыпаю. И просыпаюсь от того, что Лиам уронил журналы со столика рядом со мной. Он извиняется. Я отвечаю ему натянутой улыбкой.
Закрываю глаза, но сон не идет. Сколько бы я ни пытался и как бы мало ни спал, тело застряло в лимбе бодрствования.
Сейчас шесть утра. Я оглядываюсь по сторонам и прищуриваюсь, заметив копну светлых волос. Я что, спятил?
На меня смотрят голубые глаза. Ни с чем не сравнимая улыбка.
— Привет, Херми. — И незабываемый голос.
Афродита, будто по волшебству, здесь. Без макияжа, с лицом, тронутым загаром; её волосы подстрижены коротко, как она всегда и хотела, на ней то самое платье в цветочек, которые она так любила. Я улыбаюсь ей. Не могу же я начать разговаривать сам с собой на глазах у всех.
Я и впрямь вымотан до предела, раз вижу призрак сестры.
Афродита продолжает смотреть на меня, а я — на неё. Мне стоит прогнать её и прийти в себя, но я так по ней соскучился, что хочу смаковать каждую секунду этой галлюцинации.
— Всё наладится, — обещает она.
Впрочем, она — плод моего воображения. Она знает, что мне нужно услышать. Но настоящая Афродита тоже это знала.
— Сейчас кажется, что всё летит к чертям, но после глубокого падения всегда идет взлет. Это жизнь. Она тянет тебя на дно и выносит наверх, давая короткие передышки, когда позволяет побыть на безопасной высоте.
Ты права, но сейчас я чувствую себя прикованным к земле. Чувствую, как жизнь роет могилу, чтобы меня похоронить. Я скучаю по тебе.
Слеза скатывается по щеке помимо моей воли. Стоит мне моргнуть и смахнуть её быстрым движением руки, как Афродита исчезает.
А в зал ожидания входит другой врач. Не та женщина, что занималась Зевсом. Пожилой мужчина с проседью в волосах и карими глазами. Выражение его лица нечитаемо. Мы все встаем одновременно.
Хейвен выходит вперед первой, зажатая между Аполлоном и Афиной.
— Вы родственники Ньюта Коэна? — спрашивает он на чистом английском с легким акцентом.
— Я его сестра, — отвечает Хейвен. Врач вздыхает. Он не ходит вокруг да около. Говорит прямо, но старается смягчить удар.
— Он не выжил, мисс. Мне очень жаль.
Поначалу никто не реагирует. Даже Хейвен, и это пугает меня больше всего.
— Не выжил? — переспрашивает Аполлон. Может, он ошибся в словах или имел в виду что-то другое.
— У него случился внезапный коллапс. Мы пытались его реанимировать, но шансов не было.
Хейвен будто очнулась. Она начинает повторять бесконечное «нет». Аполлон сжимает её крепче, но она вырывается резким рывком. Афина пробует её перехватить — тщетно.
Хейвен начинает кричать. Её вопли заполняют весь зал и, наверное, доносятся до верхних этажей больницы. Она кричит так, будто сама в агонии, и от этого звука у меня кожа покрывается мурашками.
Мне страшно. Она будто лишилась рассудка.
— Вы должны попробовать еще раз! Вы должны его спасти! — орет она врачу, который стоит в полном бессилии. — Вы не можете забрать у меня брата! Не после всего, что я прошла! Верните его мне! Верните мне моего брата!
Я зажмуриваюсь, чтобы не дать её боли поглотить меня. Если я слишком сильно ей сопереживаю, я вспоминаю Афродиту и снова проваливаюсь в спираль кошмаров.
Первый месяц без неё был ужасен: я спал по три часа в сутки и просыпался с криком. Я не могу пройти через это снова.
Хейвен продолжает кричать и умолять врача, который что-то ей говорит, но я уже не слышу слов. Вмешивается Хайдес. Он обхватывает её за талию и поднимает на руки.
Сомневаюсь, что он намного сильнее Аполлона или Афины; думаю, просто он — единственный человек, перед которым Хейвен готова сдаться и отступить.
Я не выношу этого зрелища. Больше не могу.
Ноги двигаются сами собой. Я осознаю, что ушел, только когда меня обдает прохладой раннего утра. Небо светлеет, и солнце робко показывается из-за горизонта, не зная, стоит ли освещать такой страшный для нас день. Я сажусь на скамейку.
Смотрю вверх. Но уже слишком поздно искать звезды.
АКТ VIII
Часто капля зла отравляет чистейшую суть. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Проходит всего несколько секунд, и входные двери распахиваются. Из них выходит высокая стройная фигура с копной черных всклокоченных волос. Арес.
Он мечется туда-сюда, ходит кругами, будто в бреду. Запускает пальцы в волосы, и, если присмотреться, кажется, его губы шевелятся.
Что он там бормочет? Я уже собираюсь встать и предложить помощь, когда появляется еще один человек. И в этой сцене моё участие снова не требуется.
Хелл догоняет Ареса и хватает его за запястья, заставляя убрать руки от головы, пока он не выдрал себе все волосы.
— Тише, успокойся.
Он яростно мотает головой. — Как тут успокоиться? Ньют мертв!
Не то чтобы он когда-то сильно о нем пекся. Весь первый курс в Йеле он притворялся Перси Хейлом и, соответственно, притворялся другом Ньюта.
Это было прикрытие, чтобы приглядывать за Хейвен, когда она поступила годом позже. Не знаю, появились ли у него в итоге искренние чувства к нему. Сомневаюсь. Почему же он тогда так раздавлен?
— Арес…
Он шагает в мою сторону, но так и не смотрит на меня. Мерится шагами по садовой траве, туда-сюда.
— Если бы я не подпалил этот гребаный гроб, нас бы здесь не было. Зевс бы ходил, Хейвен не потеряла бы брата, у меня было бы зрение, и никто бы не подыхал из-за этих дерьмовых игр!
Что ж, это правда. По крайней мере, он взрослеет. Два месяца назад он бы ни за что не признал свою вину. Эти семь испытаний, по иронии судьбы, заставляют его расти над собой.
— Признать это — уже великий акт… — пробует Хелл.
Арес резко оборачивается и смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — О нет, Хелл, умоляю, не делай из меня того, кем я не являюсь. Я остаюсь всё тем же равнодушным подонком, поверь мне.
— Это неправда.
Он делает широкий шаг к ней и осторожно обхватывает её лицо. Во всей этой яростной сцене единственный момент, когда он позволяет себе нежность — это когда касается её.
— Я знаю. И знаешь почему? Потому что мне не жаль Ньюта. Жив он или мертв — в моей жизни ничего не меняется. Но это меняет жизнь Хейвен. Мне жаль её. И, что еще хуже, я настолько ужасен, что не могу не чувствовать облегчения от того, что мой брат жив. Я рад, что на месте Ньюта не он, — выплевывает он. — Понимаешь, какой я кусок дерьма?
Хелл косится на меня. Это движение заставляет и Ареса заметить, что они не одни. Он медленно отпускает её лицо, лишь слегка задев предплечье. Его грудь вздымается в бешеном ритме.
— Это нормально, — вмешиваюсь я. — Ты не плохой человек только из-за того, что не можешь оплакивать Ньюта. Он считал тебя другом, но кем он был для тебя в итоге? Лучше быть честным, чем лицемером, Арес.
Арес не фокусирует на мне взгляд. Он смотрит куда-то вдаль, сжимая и разжимая кулаки, будто у него в пальцах невидимый мячик-антистресс.
Мне нужно, чтобы кто-то из них заговорил. Нужно заполнить эту тишину. Потому что в моей голове всё время звучит голос Хейвен и её крики в зале ожидания.
Я не могу заново проживать через неё потерю сестры. Я не в силах отодвинуть собственную боль, чтобы помочь ей пережить её. Еще и потому, что свою я так и не переборол.
— Надо дать деду прикончить меня, — говорит он наконец. — Надо позволить ему убить меня, тогда никто из вас больше не будет страдать из-за этих испытаний.
— Отличная идея, — саркастично отвечаю я.
— По словам моего близнеца, это были легкие игры, — напоминает Арес. — Если следующие три будут сложнее, что мне, мать вашу, еще предстоит пройти? Чему свидетелями станете вы?
Я и сам задавался этим вопросом. Если честно, я не хочу подыхать из-за Ареса. Хотя иногда я думаю, что если я умру, может, ничего особо и не изменится. Я смогу встретить сестру.
— Завязывай с этой хернёй, Илай, — укоряет меня знакомый голос. Афродита сидит на скамейке рядом со мной. Она скрестила руки и закинула ногу на ногу, глядя прямо перед собой.
Я открываю рот, но не издаю ни звука. Снова галлюцинации? Боже, я схожу с ума. Мне нужно вернуться в Йель и проспать двадцать четыре часа подряд.
— Гермес, всё хорошо?
Я отрываю взгляд от призрака сестры и смотрю на Хелл. Она выглядит обеспокоенной. Должно быть, я завис, сам того не заметив.
Быстро киваю.
Пока Арес возвращается к своим причитаниям и чувству вины, а Хелл пытается за ним поспеть, я отстраняюсь. Мне почти страшно проверять, здесь ли еще Афродита, рядом со мной.
Здесь. Всё так же сидит. Немного недовольная, но смотрит на меня своими голубыми глазами.
— Что? — шепчу я в замешательстве.
Почему она так себя ведет? Что мой мозг пытается мне сказать? Она не отвечает. Лишь слегка качает головой, и уголок её губ изгибается в улыбке.
Я так поглощен её изучением, что не замечаю новую фигуру, идущую через двор. Мне требуется слишком много времени, чтобы сопоставить её с именем.
Мужчина в черной футболке и таких же брюках-карго. Ремень с кобурой и пистолетом на виду, но по опыту я знаю, что у него припрятаны и другие.
Я открываю рот. На мгновение мне не хватает воздуха.
Тимос?
Я почти боюсь, что это очередная галлюцинация.
Но, судя по выражению его лица, он реален. — Вижу, вы никак не можете держаться подальше от дерьма, — таково его приветствие.
Глазам своим не верю. Рот так и застыл буквой «О». Мы прощались в моем баре меньше месяца назад, в Греции.
Что он тут делает? В Мексике? В больнице, где лежат Зевс и Ньют?
Это не совпадение.
Он шпионил за нами? Или даже следил? У Ареса и Хелл одинаковые лица. Полное замешательство.
— А ты еще кто такой? — спрашивает первый.
— Человек, который хочет тебе помочь, и который, вероятно, пожалеет об этом через пять секунд.
Я улыбаюсь. — Его зовут Тимос Лиакос. Он был телохранителем Афродиты, нанятым прошлым летом, когда на острове начались убийства. Мы подозревали, что киллер в итоге целится в мою сестру. Кронос нанял его, и…
— И в итоге вы перепихнулись, — заканчивает Арес.
Тимос наставляет на него указательный палец. — Следи за языком, щегол.
Я начинаю искренне радоваться его присутствию. Встаю и иду ему навстречу. — Тим, но… почему? Ты следил за нами?
Он не отрицает. — Я присматриваю за вами с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. И да, я ехал за вами.
— Зачем? — допытывается Арес, нахмурившись.
Тимос медленно поворачивается к нему и облизывает губы кончиком языка. — Мне очень понравилось, как горел гроб этого сукиного сына. Мои поздравления.
Он протягивает руку. Арес после секундного колебания жмет её, затем на его лице появляется довольная усмешка. — Ты первый человек после моей матери, который одобрил мой поступок. Спасибо.
— Ты всё равно дебил, — уточняет Тимос. — Подставил всех. Кронос был психом, Уран — садист.
— На данном этапе истории мы это уже и сами поняли, спасибо, — подкалывает его Хелл.
Вместо того чтобы разозлиться, Тимос переводит взгляд на неё, и его глаза теплеют.
— Хейзел Фокс, приятно познакомиться.
Арес переводит единственный глаз с Тима на Хелл и обратно. Вклинивается между ними, отодвигая телохранителя. — Короче, чего ты хочешь?
Тимос отвечает не сразу. Отступает на шаг, пока не оказывается рядом со мной. Садится на скамейку, ровно в то свободное пространство, что осталось между моим реальным телом и воображаемым телом Афродиты.
Мне хочется сказать ему, что она здесь, с нами, но я буду выглядеть как сумасшедший, и меня самого упекут к врачам.
— Хейвен Коэн помогли Гиперион и Тейя, чтобы она прошла лабиринт, — шепчет Тимос. — Тебе помогу я, Арес.