ОПАСНЫЕ ИГРЫ
Аполлон — небесный лучник. Его невидимые и бесшумные стрелы разят издалека, от них нет спасения; они несут смерть и мор.
Лав
Я ненавижу Аполлона Лайвли.
Это моя единственная мысль, пока я держу пистолет на мушке и жму на курок на стрелковом полигоне.
Мишень в двадцати пяти метрах от меня; я уже опустошила целую обойму. Зеленый круг — самый дальний, и именно в него я попадаю чаще всего.
И всё это — игнорируя пару зеленых глаз, которые наблюдают за мной с таким упорством.
Тимос в соседнем секторе, а за ним — еще один коллега из ЦРУ. Несколько агентов стоят в карауле, другие контролируют весь периметр зоны стрельб.
И Аполлон… Аполлон проходит свой первый урок, любезно предложенный Наташей. Каждый раз, когда я поворачиваюсь в их сторону, я вижу, как он переводит взгляд с меня на агента, которая объясняет ему основы обращения с огнестрелом.
Это раздражает. Потому что стоит мне обернуться, чтобы посмотреть на него, как он через пару мгновений тоже поворачивает голову в мою сторону. Будто он всегда знает, когда я за ним наблюдаю, и считает своим долгом дать мне это понять.
Невыносимый.
Я кладу пистолет на стойку перед собой и делаю несколько глубоких вдохов.
Ты профи, соберись.
Ты молода, и никто здесь, кроме брата, не считает тебя равной. Докажи, что это не так.
Я снова беру оружие и зажмуриваю один глаз. Вдох. Нажим. Снова пять раз. Пули ложатся в центр мишени и совсем рядом с ним — я невольно расплываюсь в довольной усмешке.
— Впечатляет, — произносит мягкий голос рядом со мной, перекрывая оглушительный грохот выстрелов.
Но это не мой брат, который дырявит свою мишень с такой яростью, будто она ему лично задолжала. Меткость у него невероятная.
Аполлон стоит в свободном секторе с другой стороны, он поправляет наушники и защитные очки.
То, как он смотрит на меня — с нескрываемым восхищением, — отзывается волной жара в груди.
Я всё еще держу руку вытянутой, палец на курке, и отвечаю на его взгляд. Слегка доворачиваю корпус и стреляю один раз. Судя по выражению лица Аполлона, я попала в яблочко.
Он выгибает бровь, а его губы кривятся в лукавой усмешке. — Осторожнее, агент, а то я начну думать, что ты хочешь меня впечатлить, чтобы затащить в постель, как ты того и желаешь.
Жар в груди смещается ниже, но я не отвожу взгляда от его лица. Подбородок вверх, вид полного безразличия, плечи расправлены, рука твердо держит рукоять.
Аполлон издает тихий смешок и сдается первым. Он берет выданный ему пистолет и вертит его в руках. Наташа добрых три четверти часа вдалбливала ему азы, и меня не удивляет, что, судя по движениям, он слушал внимательно и у него есть врожденный талант.
Я бы не поразилась, скажи он, что и так всё знал, а Наташе позволил распинаться просто из вежливости.
Но когда он встает в позицию, я тут же замечаю — что-то не так. Плечи зажаты, спина слегка ссутулена, лоб нахмурен. Распущенные волосы выбились из-под наушников, две пряди лезут в глаза; его дискомфорт очевиден.
Я откладываю свое оружие и подхожу к нему прежде, чем успеваю осознать, что это паршивая идея.
Когда я оказываюсь почти вплотную к его широкой спине, Аполлон вздрагивает и напрягается еще сильнее.
Он не оборачивается, чтобы спросить, что я творю — кажется, и так знает. Встав на цыпочки, я тянусь к нему и снимаю наушники. Стаскиваю с запястья запасную резинку и собираю его длинные волосы в хвост.
Три оборота — этого достаточно, насколько я помню.
Я надеваю на него наушники обратно, замечая, что он не шелохнулся ни на миллиметр, хотя я закончила.
Я встряхиваю рукой у него за спиной, чтобы он не видел, как она мелко дрожит, и, когда пальцы перестают ходуном ходить, провожу ладонью по его плечам.
— Ты слишком зажат.
— Интересно, почему, — кажется, слышу я в ответ, но не уверена.
Под давлением моих рук он расслабляется. Открытой ладонью я веду вдоль его позвоночника, надавливая, чтобы он выпрямил осанку. Останавливаюсь как раз вовремя, не доходя слишком низко.
Когда я веду рукой вверх, прохладная ткань белой фланелевой рубашки под моими пальцами вызывает у меня дрожь удовольствия. Я перехожу к его руке и ставлю её в правильное положение.
Аполлон поворачивается, глядя на меня сверху вниз. Я наклоняю голову и едва не давлюсь слюной.
— Правильно рассчитывай высоту. Тут я тебе не помощник. И помни: веди пулю даже после выстрела. Никогда не бросай её.
Он долго смотрит на меня, будто не слышал ни единого слова. Его глаза изучают мое лицо, и мое сердце замирает, когда его взгляд томительно медленно переходит на мои губы.
Я не могу ошибаться: он пялится на мой рот.
Надеюсь, он не слишком приглядывается к следам от акне. Несмотря на то что я замазываю их корректором и тональником, их видно, и это главная причина, почему я стараюсь не подпускать людей близко.
В конце концов Аполлон приоткрывает свои вишневые губы, и кончик языка мелькает, чтобы смочить их. Он отворачивается на долю секунды, прицеливаясь слишком быстро — так быстро, что это должно привести к промаху, — но тут же снова смотрит на меня.
Выстрел звучит внезапно и оглушительно. И, несмотря на наушники, я едва не подпрыгиваю на месте. Но не вскрикиваю, стараясь сохранить то самообладание, которое обязана демонстрировать.
Внезапно дерзкая улыбка озаряет его черты. Он кивает на мишень в двадцати пяти метрах от нас. — Ну, как я справился?
Отличный выстрел. — Новичкам везет.
Он ухмыляется. — Поспорим, агент?
В кои-то веки я рада, что он не называет меня по имени.
— Вы, Лайвли, просто не можете прожить без игр.
— А что, ты играешь только с Гермесом?
Его вопрос заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. — Что…
Он подается ко мне, челюсть сжата, вид такой, будто он в ярости. Злой Аполлон пугает, но он чертовски красив.
— Ты знаешь, о чем я. Гостиная. Прошлая ночь.
Так. Спокойно. Всё окей. Ничего не случилось, значит, он ничего не видел.
— Я вышел из комнаты в туалет и услышал вас, — добавляет он. — Если хотите заниматься такими вещами… имейте хотя бы совесть закрыться в более приватном месте.
— Ты всё не так понял, — отрезаю я.
Он склоняет голову набок, изучая меня с любопытством.
— Да неужели? Потому что я помню его предложение и последовавшую тишину. Но не волнуйся, я ушел до того, как услышал… лишнее.
Дерьмо.
Сердце колотится в груди так сильно, что я боюсь инфаркта. И не потому, что мне неловко, а потому, что он неверно истолковал ситуацию, и теперь я чувствую себя обязанной объясниться.
— Между нами ничего не было. Мы ничего не делали, серьезно.
Его глаза сужаются. — Тем лучше.
Резким, не слишком вежливым движением он освобождается от моих пальцев, которые вцепились в его руку. Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между нами.
— И вообще, это мое личное дело, что я делаю с твоим братом.
— Не совсем так, агент.
Я едва не смеюсь от разочарования. — Что такое? Боишься, что я разобью сердце твоему братишке? Не волнуйся, я не собираюсь.
Он издает горький смешок. — Нет, не его.
Он говорит это очень тихо, так тихо, что я боюсь, не послышалось ли мне. Мое растерянное лицо и последовавшее молчание заставляют его прийти в себя.
— Что ты сказал? — Я с трудом сглатываю слюну.
— Ничего, забудь.
Внезапно он становится холодным, его будто раздражает мое присутствие. И всё же именно он подошел первым.
— Я до сих пор не улавливаю сути. Моя личная жизнь тебя не касается. Или тебя это задело, потому что ты сам хотел бы быть на его месте?
Он закатывает глаза и с силой кладет пистолет на стойку.
— Сколько раз мне повторять, что меня интересует только то, как ты защищаешь моего брата, и больше ничего?
Я вскидываю руки и отступаю, пока он изучает меня, словно добычу, которую собирается прикончить. — Думаю, ты понял, какой позиции стоит придерживаться. Если возникнут другие сомнения — обращайся к Наташе.
Он не отвечает, снова поворачиваясь ко мне спиной. И когда я смотрю ему вслед, волна гнева, разочарования и возбуждения скручивает мой желудок. Он попал точно в зеленое пятнышко. Прицелившись за доли секунды и нажав на курок, не сводя глаз с моих.
У меня нет времени удивляться дальше, потому что на плечо ложится рука. Брат требует внимания, и, судя по всему, случилось что-то нехорошее.
— У нас проблема, — шипит он сквозь зубы.
Вопросы роятся в моей голове.
Блондин с непослушными кудрями, глазами синими, как море, и дерзкой улыбкой машет мне рукой. — Эй, Любовь моя!
Гермес?
— Какого черта ты здесь…
У Джека, стоящего в нескольких шагах, совершенно убитый вид. Волосы всклокочены, лицо бледное. Он вздыхает, пропуская пальцы сквозь светлые пряди.
— Он заставил меня привезти его сюда, к вам.
На Гермесе элегантный костюм — пиджак и брюки пыльно-голубого цвета, а под ним, кажется, самая обычная белая футболка. Глаза подведены карандашом, мастерски растушеванным, и он с любопытством озирается по сторонам.
— Круто. Я тоже хочу пострелять. Лав, научишь?
Видеть его после прошлой ночи странно. Ничего не произошло, но я была так близка к тому, чтобы сдаться и послать к черту свою профессиональную этику.
— Как ты мог пойти у него на поводу, Джек? Вы должны были оставаться в Йеле до моего возвращения! — распекаю я его.
Он указывает на него, вытаращив глаза. — Этот псих украл мою пушку! Украл и наставил на меня! Что я, по-твоему, должен был делать?
— Дать ему выстрелить, — шепчет Тимос достаточно тихо, чтобы слышала только я.
Теперь и Аполлон стал свидетелем сцены, а другие агенты, которые тренировались, остановились, чтобы не шуметь.
Гермес спохватывается. — Ах, точно! Твоя пушка.
Он достает её из внутреннего кармана пиджака и бросает Джеку, словно игрушку.
Джек роняет её вместо того, чтобы поймать на лету — боится случайно нажать на курок.
Гермес кривится и указывает на него, обращаясь ко мне и Тиму. — И кто этого на работу нанял? Он даже ловить вещи не умеет.
Я с силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться. По тому, как Тимос отворачивается, я понимаю: он тоже пытается скрыть широкую улыбку.
Джек рычит, как зверь. — Я хотел бы напомнить тебе об иерархии. Тебе не позволено так со мной разговаривать. Ты и так сегодня наворотил дел, на твоем месте я бы сидел тише воды.
Отвечает тот, от кого я меньше всего ожидала.
Аполлон подходит ближе, уже без защиты для глаз и ушей, и сверлит Джека взглядом. — Вы так считаете, агент? То есть подкатывать к коллеге в рабочее время — это, по-вашему, уместно?
И откуда он, черт возьми, это знает?
Джек переводит взгляд с меня на Аполлона и останавливается на Тимосе. У него не хватает смелости встретиться глазами с коллегами вокруг, которые делают вид, что не слушают.
— В этом нет ничего плохого. Это была просто…
— Это Аполлон несколько часов назад нажал на клаксон, чтобы спровадить Трентона, — мимолетно шепчет мне Тимос.
Вот это действительно заставляет меня раскрыть рот. На мгновение перехватывает дыхание, я ошарашена этим откровением.
Гермес качает головой, преувеличенно цокая языком, будто отчитывает ребенка. Просто чтобы взбесить Джека еще сильнее.
— О, Шпик, на рабочем месте не подкатывают. Ты же агент ЦРУ, ну в самом деле!
— Меня зовут Джек, — выплевывает тот.
— Шпик — это мило, — говорит Аполлон.
Гермес смотрит на него. — Правда? Мне тоже нравится больше.
— Это придает ему более дружелюбный вид, да.
— Ни в какое сравнение с банальным Дже…
Наташа, скрестив руки на груди, врывается в наш круг с разгневанным видом. — Довольно, все. Мы здесь для работы, и я призываю вас об этом помнить. Все на свои позиции, живо. — Затем она останавливается на мне. — Ты, Лиакос, займись Гермесом Лайвли. Он должен уйти.
Джек забивается в дальний угол с видом побитой собаки.
Тимос шутливо толкает меня плечом. — Удачи.
Гермес, кажется, даже не понял намека; он принимается прохаживаться по площадке, изучая тренирующихся агентов. Время от времени он затыкает уши из-за громких звуков, но улыбается так, будто ему очень весело.
Со вздохом я догоняю его и хватаю за руку. Отвожу в более уединенное место, подальше от посторонних глаз и туда, где грохот выстрелов не будет так сильно мешать.
— Эй, Любовь моя, ты чего? Хочешь продолжить с того места, на котором мы прервались?
Я игнорирую провокацию и встаю прямо перед ним. — Лайвли, тебе нельзя здесь находиться. О чем ты вообще думаешь?
Он пожимает плечами. — Я тоже научусь стрелять, разве нет?
Я не знаю, как сказать ему об этом, чтобы не обидеть. Мы составили список тех, кто действительно может быть нам полезен в ночь на 3 ноября. Аполлон, Хайдес, Хейвен и Афина — вот те, кого мы будем тренировать. Остальные тоже будут частью плана, но они не будут участвовать в том, что касается обращения с огнестрельным оружием.
— Тебе нельзя.
— Почему это? Ой, да ладно тебе, Лав! Я понимаю, что не похож на подходящий тип для таких вещей, но я могу научиться.
Я качаю головой. — Пожалуйста, прояви благоразумие и возвращайся в Йель с Джеком.
— Я не вернусь в Йель. И уж тем более со Шпиком. Я остаюсь.
По мере того как разговор продолжается, я чувствую, как меняется его настроение. Он начинает понимать, что ситуация не такая легкая, как он ожидал, и что я серьезно.
Внезапно его глаза превращаются в две грустные лужицы. Он подается ко мне и берет мои руки в свои. Я позволяю ему это, потому что в глубине души мне жаль его исключать. Я верю, что он способен на гораздо большее, чем думают остальные.
— Лав, пожалуйста, мне это нужно.
— Я…
— Я буду придурком в девяноста девяти процентах случаев, это правда, но сейчас я серьезен: я хочу внести свой вклад. Хочу чувствовать себя полезным хоть в чем-то. Когда наступит тот день, я хочу быть готов встретить Урана и помочь вам, а не быть ребенком, за которым нужно присматривать. Мне нужно… нужно…
Он часто дышит, глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Его большие пальцы поглаживают кожу моих рук — движения, которые он, кажется, совершает неосознанно.
— Кронос с самого детства тренировал нас, и я всегда был слабаком — в отличие от Тены, Хайдеса и Аполлона. А Афродиту считали нежным цветочком, не подходящим для борьбы. Я пытался, заставлял себя, но всем всегда было ясно: моему телу не хватает координации, ловкости и выносливости. Я выглядел нелепо, и отец смотрел на меня так, будто я какой-то человеческий отброс. В итоге он предпочел оставить меня в моем пабе заниматься тем, что, по его мнению, у меня получалось лучше всего: обманывать людей, делать деньги, развлекаться. И годами я был только этим. — Он вздыхает. — Не пойми меня неправильно: мне нравилось, и сейчас нравится, развлекаться. Но сейчас мне нужно быть еще и полезным. Чувствовать себя сильным. Контролировать ситуацию.
Его глаза — как два магнита, которые притягивают мой взгляд, приковывают его к своему лицу и не дают сбежать.
— Ты уверен? — шепчу я.
— Когда Дейзи умирала на той крыше, пуля летела в мою сторону. — Его голос дрожит. — Я закрыл её собой еще до того, как Тена выстрелила. И когда раздался выстрел, Дейзи бросилась передо мной, оттолкнув меня в сторону. Я должен был помешать ей, должен был остаться на месте. Я не успел. Это было слишком поздно. Я никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным, Лав.
— Это не была твоя вина. Ты ничего не мог сделать.
Слышать имя Дейзи больно и мне.
— Аполлон и Хайдес были на передовой, чтобы защитить остальных, — настаивает он. — А я нет. Я всегда был тем, кого нужно защищать. Что ж, мне надоело быть просто сексуальным, веселым, очаровательным братом с отличным чувством юмора…
Я улыбаюсь. — Ладно, ладно, я поняла.
— …с самым большим членом и…
Я разражаюсь громким хохотом, и Гермес смеется вместе со мной. Напряжение спадает, и, как всегда, это только его заслуга.
Я понимаю, что значит чувствовать себя слабейшим среди сильнейших, понимаю, что значит, когда другие смотрят на тебя и пытаются отстранить от важных миссий, потому что думают, что тебя нужно оберегать, а не тренировать.
Пальцы Гермеса сильнее сжимают мои ладони, снова возвращая мой взгляд к его ангельскому лицу.
— Ты поможешь мне, Лав? Позволишь остаться?
Я киваю еще до того, как успеваю оценить последствия своего выбора. Как я могу сказать ему «нет»?