20 МЕТРОВ
В своих крылатых сандалиях Гермес мог быстро перемещаться между мирами людей и богов. Он был не только вестником, но и психопомпом. Именно ему вменялось в обязанность сопровождать души умерших в Аид.
Гермес
Полночь, когда я забираюсь на парапет террасы. Устраиваюсь поудобнее и свешиваю ноги в пустоту — пусть болтаются.
Подо мной — полет в слишком много метров, напоминающий обо всем, что я могу потерять. Передо мной — огни города, напоминающие обо всем, что у меня есть. Надо мной — звездное небо, напоминающее обо всем, что я потерял.
В голове я прокручиваю разговор, который только что состоялся с Аполлоном и остальной семьей.
Сосуд «Пандоры» номер один был открыт несколько часов назад.
«Кому-то из вас известно, что происходит с теми, кто не выходит из Лабиринта Минотавра. Их выслеживают, а их органы изымают и продают на черном рынке».
Излишне говорить, что нам пришлось клещами вытягивать признание из Аполлона.
Кронос не случайно выбирал наши учебные направления, вы ведь в курсе? Каждый из нас должен был приносить ему пользу в определенной сфере. И вот… После получения медицинского диплома меня ждала специализация. И я должен был помогать ему с… операциями.
Стоит мне представить это, как к горлу подкатывает тошнота.
Как оказалось, Лабиринт Минотавра не был просто игрой, призванной выяснить, кто из детей достоин стать частью Олимпа Лайвли. Иногда в нем позволяли участвовать мужчинам и женщинам, которые хотели вести дела с нашим отцом. Он обещал им: если они найдут выход, то получат процент от прибыли игорных залов, войдя с ним в долю. Это была чистой воды ложь, потому что внутри лабиринта Минотавр, Тесей, Ариадна и три киллера получали деньги за то, чтобы поймать любого вошедшего и убить. Очередная вариация Игр. В итоге из их трупов извлекали органы, и те, что были в хорошем состоянии, продавались на черном рынке за баснословные суммы. Наш отец собирался использовать Аполлона для проведения этих операций. Как только тот завершил бы обучение, он стал бы его личным «доктором смерти».
Я провожу рукой по лицу и зачесываю кудри назад, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прийти в себя.
Мне страшно думать о моменте, когда всплывет больше информации о моем секрете. Потому что, в конечном счете, я готов поспорить — все они невинные жертвы. Все, кроме меня.
Я — единственный палач.
Внезапно я слышу приближающиеся шаги. Оборачиваюсь вполоборота, и от увиденного едва не давлюсь слюной.
Локи идет сквозь ночную мглу; рукава его кофты закатаны до локтей, на нем джинсы, а во взгляде читается искреннее желание сбросить меня вниз.
Он еще слишком далеко, чтобы считать мои слова по губам, поэтому я повторяю то, чему научился у него. Поворачиваюсь боком и на языке жестов говорю ему: «Я вижу тебя». Теперь я помню эту последовательность движений в совершенстве.
На самом деле я мог бы сказать ему и другие вещи на ASL, но ему незачем знать, что пока он меня ненавидит, я пытаюсь научиться с ним общаться.
Я знаю, что он хочет мне что-то сказать — не вижу другой причины, зачем бы он стал меня искать, учитывая его висцеральную ненависть ко мне. Поэтому я молчу и даю ему время набрать текст на клавиатуре.
— Какого черта твоя подружка пригласила меня на свои игры?
Я вхожу в ступор. — Что?
— Игры Персефоны. Я получил стеклянную пешку. Почему?
Я складываю два и два.
— Она пригласила двух твоих закадычных дружков, которые меня отделали. Наверняка пронюхала, что ты был с ними заодно.
— «Пронюхала»? Ты ведь сам ей сказал, да? И посоветовал пригласить и меня.
Обвинение бьет меня как кулаком в лицо.
— Нет. Я никому не говорил, что ты тоже замешан.
Он приоткрывает рот, пальцы его слегка дрожат, он колеблется. Долго изучает меня, словно оценивая правдивость моих слов. Будто я вообще могу быть лжецом.
Боже, а ведь он, по сути, прав.
— Почему ты этого не сделал?
Я пожимаю плечами. — Не хотел, чтобы они на тебя ополчились.
Звучит жалко. Я жду момента, когда Хейвен унизит тех двоих дебилов, я жажду этого так сильно, что это могло бы мне сниться по ночам. И всё же я не хочу, чтобы Локи подвергся такой же экзекуции.
Он выглядит всё более растерянным. — Почему нет? Я же помогал им.
Потому что большинство искушений — это просто вещи, которые рушат твою жизнь, а я в этом большой знаток.
Со вздохом я поднимаюсь на ноги и разворачиваюсь, чтобы встать к нему лицом. Я не пропускаю миг, когда его глаза расширяются — будто он боится, что я сорвусь.
— Труп твоей девушки нашли в моей постели. У любого есть право считать меня виновным. У тебя, у полиции, у студентов этого университета, у профессоров — у всех. У тебя особенно много причин цепляться за эту мысль, тобой движет боль и любовь. А когда замешана любовь, никакой логики не существует. И потом, ты меня не знаешь. Ты не знаешь обо мне ничего, кроме слухов. Ты не можешь знать наверняка, что это был не я. Я не жду, что ты поверишь в мою невиновность.
Я вздыхаю и бросаю на него суровый взгляд.
— Но это не отменяет того факта, что я всё равно считаю тебя говнюком, виновным в моем избиении. И что только я имею право тебе отомстить.
Думаю, я четко выговаривал каждое слово и говорил достаточно медленно, чтобы он всё понял. Но когда он застывает, уставившись на мои губы, я начинаю сомневаться.
— Хочешь, повторю?
Локи вздрагивает. Его лицо смягчается, словно он тронут моим предложением, но затем он становится еще яростнее, чем прежде. Презрение в его прекрасных глазах меня печалит.
И возбуждает тоже.
— Обожаю, когда люди меня желают и любят, — говорю я ему. — Но я и не думал, что меня будет еще сильнее заводить твое презрение и ненависть.
Локи впивается зубами в нижнюю губу. Шумно выдыхает через нос. Я отчетливо вижу, каких трудов ему стоит дышать ровно.
— Ты понятия не имеешь, что бы я с тобой сделал. — Роботизированный голос не выражает эмоций, но его лица вполне достаточно.
Я наклоняю голову набок и улыбаюсь. — Полегче с этой яростью, а то я в тебя влюблюсь.
Локи дрожит, запуская свободную руку в волосы и взъерошивая их.
Я его понимаю. Не так-то просто вести со мной серьезные споры.
Когда он снова начинает писать, я вижу, как он то и дело стирает и правит слова.
— Мы были вместе с первого класса старшей школы. Ты понимаешь? Она была частью меня. Ты знаешь, что значит потерять половину самого себя?
Я киваю. — Я потерял первого парня, которого по-настоящему любил, и первую девушку, которую любил — мою сестру-близнеца. Я прекрасно знаю, что это значит.
— Тогда почему…
— Я не убивал её, Локи.
— А кто тогда?
— Ты поверишь мне, если я скажу, что мой дед хочет меня подставить, потому что я — последний кусок Пандоры, и это он приказал убить её и подложить ко мне в кровать?
Локи хмурится в недоумении.
— Вполне предсказуемо, не парься.
Он пишет что-то, потом удаляет. Руки у него трясутся так сильно, что он едва удерживает свой аппарат. Широкая грудь вздымается и опускается резкими рывками, его взгляд прикован ко мне. Две янтарные лужи, транслирующие всю ту ненависть, что он испытывает.
Он не может поверить в мою невиновность. Для него я — преступник, лишивший его прекрасного будущего с его девушкой. И точка.
Но мне нужно найти хотя бы самый слабый проблеск надежды. Мне нужно отыскать за этим фасадом презрения хоть малейший знак того, что он готов дать себя убедить. Что он готов ненавидеть меня чуть меньше.
Я указываю на край парапета. — Залезай сюда ко мне.
Он не двигается.
— Ну же, смелее. Я не планирую тебя сталкивать и убивать еще и тебя.
Локи в ужасе открывает рот.
— Прости, хотел пошутить. Наверное, было не к месту…
Иногда я забываю, что не все выкупают мой блестящий сарказм.
— Залезай сюда. Подойди ко мне и столкни вниз. Убей меня. — Я указываю в пустоту. — Лететь всего-то метров двадцать.
Я вижу, как он бледнеет с такой силой, что мне невольно хочется рассмеяться.
— Ты совсем крышей поехал?
— Никого нет, кроме нас. Ты можешь отомстить за то, что, по-твоему, я сделал с твоей девушкой. Моя жизнь за её, разве нет? Будет не так уж сложно закрыть дело, списав всё на несчастный случай. Все знают, что я частенько околачиваюь на этом карнизе. Хоть я и считаю себя непогрешимым, поскользнуться и упасть вполне реально.
Я жду, что он снова назовет меня психом, отступит и покачает головой. Что проявит несогласие, изумление — любую противоположную эмоцию.
Вместо этого осознание ситуации, в которой мы оказались, отражается на его лице, и я понимаю: он взвешивает эту возможность.
Твою мать. Я не думал, что всё кончится вот так.
Я просто хотел испытать его, хотел, чтобы он доказал мне — какая-то часть его мне верит.
Черт, если он заберется сюда и попытается меня толкнуть, мне придется реагировать. Мне придется защищаться и сбросить его вместо себя.
Всё не так должно было быть. Я просто хотел с ним переспать, а не убивать.
Локи сокращает дистанцию и неуверенными движениями забирается ко мне на парапет. Он держит руки разведенными в стороны, ловя равновесие.
Сейчас не время пялиться на вены на его предплечьях или на мышцы, проступающие сквозь футболку. Он собирается убить тебя, Гермес.
Я держу подбородок прямо и смотрю ему в глаза, пока он не отвечает на мой взгляд.
— Если ты на сто процентов уверен, что я убил твою девушку, — толкай, — повторяю я.
Локи освобождает руки, пряча телефон в карман, и я сглатываю на виду у всех. Его взгляд падает на мой кадык, который дергается, и замирает там, на шее. Наконец он поднимает руки и — всё еще дрожа — хватает меня за плечи у основания шеи.
Его прикосновение горячее, резкий контраст с прохладным ветерком, который треплет мои волосы. Подушечки его пальцев впиваются в плоть, погружаются в мое тело в яростной хватке.
В миг, когда наши глаза встречаются, у меня перехватывает дыхание. Потому что я понимаю, как сильно он любил ту девушку, какую боль он чувствует от потери и как велик соблазн столкнуть меня вниз и отомстить.
Он действительно хочет это сделать. Я уверен: будь у него математическая уверенность, что его не поймают, я бы уже был безжизненным телом, брошенным на асфальт под нами.
Локи плотно сжимает свои полные губы, будто скрежещет зубами со всей силы.
— Можно мне хотя бы последнее желание? — шучу я.
Он и бровью не ведет.
— Я бы никогда не смог никого убить, — добавляю я, переходя на более серьезный тон. — Я бы никогда не смог убить ни одно живое существо.
И это правда. У меня была куча шансов прихлопнуть того жуткого геккона, которого Лиам завел как питомца несколько месяцев назад. Арес подначивал меня, а я так и не смог.
— Мне жаль, что ты потерял любовь всей своей жизни, — отчетливо проговариваю я. — Мне жаль, Локи. Мне жаль, мне жаль, мне жаль…
Он склоняет голову, его дыхание становится всё более прерывистым; если бы он не собирался меня прикончить, я бы даже пожалел его.
Несмотря на то что он не видит мои губы, я продолжаю повторять, что мне жаль. Я извиняюсь перед ним, даже если не виноват. Делаю это, потому что знаю — ему это нужно. Ему нужно, чтобы кто-то попросил прощения за то, что у него отняли любимую девушку.
Я знаю это, потому что сам месяцами жду, когда кто-то извинится передо мной за то, что у меня вырвали сестру.
Он усиливает хватку, но в то же время придвигается ближе, пока его затылок не оказывается почти под моим подбородком, а каштановые волосы не начинают щекотать меня, гонимые ветром.
Вместо того чтобы нанести финальный удар, которого я так жду, его руки поднимаются к шее и замирают по обе стороны моего лица. Большие пальцы останавливаются на скулах, а остальные пальцы зарываются в мои взлохмаченные кудри.
Затем Локи дает мне тот самый толчок, который я ему предложил, и мое тело теряет равновесие, устремляясь в бездну.
Перед глазами проносится вся моя жизнь, и я наконец понимаю смысл этой фразы.
Это не моменты, которые я прожил, не воспоминания, где я — главный герой. Нет. Я вижу не сцены своего существования. Я вижу именно свою жизнь: всех людей, которых я любил.
Афродита.
Хайдес.
Афина.
Аполлон.
Хейвен.
Лиам.
Я вижу даже Кроноса, потому что, когда он меня усыновил, я действительно думал, что он может стать хорошим отцом, и какое-то мгновение, кажется, любил его.
Появляется и Рея, потому что сейчас я понимаю: она сделала для нас всё возможное.
Напоследок — мои кузены.
Я сосредотачиваюсь на их лицах, пока падаю. Думаю, это правильный выбор, единственный верный способ уйти.
Я так поглощен их образами, что не замечаю удара. Больно, но не так, как я ожидал. Это пронзительная вспышка боли в спине, но никак не ощущение смерти.
Блядь, неужели это и есть смерть? Довольно странно. Я бы сказал… слишком уж приятно.
Я медленно открываю глаза, а надо мной — ночное небо. Множество светящихся точек вкраплены в темный саван без единого облачка.
Я понимаю, что жив, потому что всё еще чувствую боль, глядя на звезды. Будь я мертв, они приносили бы мне радость. Но нет, это привычная агония.
Я сажусь и обнаруживаю, что всё еще на крыше Коннектикут-холла. Локи толкнул меня, да, но не в сторону пустоты. Он толкнул меня в безопасность, на холодный и твердый пол.
И теперь он стоит в паре метров, с потрясенным выражением лица.
Я с интересом разглядываю его, медленно впитывая каждую чудесную деталь его тела. Качаю головой, тихо посмеиваясь.
— Ты станешь моей погибелью, Локи. Моей гребаной погибелью.