БОГИНЯ ЛЮБВИ
Пандора означает «наделенная всеми дарами», поскольку каждый бог внес свой вклад в её создание, наделив её красотой, грацией, хитростью и вожделением.
Гермес
Это воскресенье началось паршиво. Во-первых, потому что трель уведомления на телефоне разбудила меня в самую рань — ровно в 12:05.
Единственное, что я ненавижу в сне — это момент, когда приходится просыпаться. Терпеть не могу терять ни единой секунды сна.
В последнее время качество моего отдыха скатилось ниже плинтуса. Должен признать, когда я чалился в тюремной камере, я высыпался куда лучше.
Иногда я подрываюсь еще до рассвета, весь в поту, с сердцем, готовым пробить грудную клетку, и чувствую дикую потребность сделать хоть что-то полезное. Просыпаюсь с гребаной тревогой от того, что ровным счетом ничего не предпринимаю, дабы найти Пандору.
Я таскал книги из библиотеки, шарил по самым мрачным закоулкам интернета и выписывал всё, что казалось интересным. Главная проблема в том, что у меня нет того больного мозга, какой был у деда, так что даже самый точный в мире текст не гарантирует мне ту вспышку гениальности, на которую я уповаю.
Я уж не говорю о боли в руках и ногах. В жизни не знал, что такое молочная кислота, если не считать уроков физры в школе. Да и тех было с гулькин нос, учитывая, что я каждый раз изобретал отмазку, чтобы их прогулять.
На стрелковом полигоне я просто ужасен. Тимос пытается заставить меня бегать, чтобы тренировать легкие, и тягать железо, чтобы укрепить мышцы, но…
Боже, опять накрывает. Эта тревога, связанная со зловещим чувством, будто я бесполезен.
И словно этого мало, мобильное приложение тоже решило внести свою лепту в хреновое начало дня. Так что сегодня, в довершение к панике, меня подорвал писк уведомления от «Пандоры».
Никаких открытых сосудов, никаких раскрытых тайн. Просто сообщение: «Хорошо прячете Ареса? Если мы его найдем, Гермес тоже труп. Время тикает».
— Время тикает, — передразниваю я шепотом, сидя на кровати. — А вода мокрая. Охуеть какая глубокая фраза.
Несмотря на попытку разрядить обстановку, это напоминание о моей возможной кончине напрочь отбивает желание спать дальше. Я сползаю с кровати и, дойдя до маленькой гостиной, замираю как вкопанный — в чем мать родила и с утренним стояком наперевес.
На деревянном столике разложены три разных ноута, все включены, а перед ними сидят Лав, Аполлон, Тимос, Хейвен, Хайдес и…
— Эй, Шпик! — с энтузиазмом приветствую я агента ЦРУ, который попытался подменить Лав в роли моей няньки и облажался уже через час.
Шпик слишком шокирован отсутствием на мне шмоток, чтобы сразу начать огрызаться.
— Гермес, мы тут серьезные вещи обсуждаем. Можешь хотя бы трусы надеть? — спрашивает Хайдес.
Я обвожу рукой собственное тело. — Ты шутишь? Это то, что Господь сотворил в воскресенье, в последний день недели. Христианская религия утверждает, будто он отдыхал, но открою тебе по секрету: это пиздеж. Напоследок Создатель приберег свой лучший шедевр.
Пока Хайдес, Тимос и Аполлон закатывают глаза, от меня не укрывается веселая улыбка, которую Лав пытается спрятать, опустив голову.
Я подхожу ближе только потому, что на краю стола стоят стаканы с кофе и бумажный пакет, в котором проглядывают пончики.
Хайдес тянется за своим стаканом, и я хмурюсь. — С каких это пор просто черный кофе, а не твой привычный фраппучино со взбитыми сливками?
Хайдес оглядывается, внезапно занервничав. — Ты о чем? Я не пью фраппучино со сливками.
Мы с Хейвен обмениваемся понимающими взглядами, но я решаю оставить брата в покое. Не из доброты душевной, а из опасения, что он пропишет мне в челюсть.
— Гермес, будь любезен, иди оденься, — рявкает спецагент по слабоумию, он же Шпик.
Я улыбаюсь ему, с ходу хватаясь за возможность поиздеваться. Упираю руки в бока, переводя его взгляд на свой пах. — Проблемы с моим членом? Зато у тебя на лице такой же хуй нарисован, и ты его вроде не прячешь.
Лав, Аполлон, Хайдес и Хейвен оборачиваются ко мне одновременно. Хор из возмущенных «Гермес!» оглашает комнатку, заставляя меня ухмыльнуться.
Тимос же продолжает потягивать кофе с тенью удовлетворенной улыбки.
— Поаккуратнее со словами, щегол, — шипит Шпик сквозь зубы.
Мне бы стоило его проигнорировать. Реально стоило бы забить и пропустить мимо ушей, но я не могу. Не после того дня на полигоне, когда Лав в машине рассказала мне, что Джек Трентон настойчиво подбивает к ней клинья с самого её прихода в ЦРУ. Не после того, как я услышал её измученный тон.
И уж точно не после того, как я заметил, каким сальным, мерзким взглядом он на неё пялится.
Если я и ненавижу кого-то сильнее, чем скользких типов, так это мудаков, которые не понимают слова «нет».
— И это всё? Как-то слабовато для угрозы, — парирую я. — Почти так же убого, как твои навыки агента, у которого я умудрился скоммуниздить пушку. Мамочка забашляла твоему боссу, чтобы тебя пристроили на непыльную работу?
— Лайвли, — одергивает меня Лав. — Оставь его.
В её словах нет злости, лишь капля смирения, от которой кровь в моих венах закипает еще сильнее.
Шпик подрывается с места, но тут же замирает. — Завали хавальник, Лайвли, и дважды я повторять не стану. Мы здесь делом заняты, пытаемся спасти твою задницу и всю твою семейку. Пока ты тут стоишь с хересом наружу, изображаешь юмориста и провоцируешь меня. То, что ты бесполезен, я просек еще в первый день, так что свали в туман и не мешай взрослым работать. Иди найди себе занятие, доебись до кого-нибудь другого, раз твой единственный вклад — это…
Тимосу достаточно просто поднять руку, чтобы тот заткнулся. Следом звучат короткие слова: — Трентон, сядь и закрой рот.
— Лиакос, этот сопляк…
— Я дал тебе приказ, агент Трентон. Не заставляй меня повторять, — прерывает он его.
Шпик садится обратно, его руки сжаты в дрожащие кулаки. — Он не проявляет ко мне уважения!
— Возможно, потому, что ты позволил скоммуниздить свой пистолет, не пробыв с ним и часа, — бормочет Тимос, уткнувшись в экран ноута. — Или потому, что ты в упор не замечаешь огромную надпись «идиот», которая отпечатана у тебя на лбу.
Шпик бьет кулаком по столу, отчего большая часть вещей на нем подпрыгивает. — Ты вообще на чьей стороне?
— Думаю, ты мог бы проявить хоть каплю авторитета и без рукоприкладства по мебели, — вмешивается Хайдес ледяным голосом. — Или это помогает тебе чувствовать себя более мужественным?
Шпик испускает раздраженный вздох, а затем тычет в меня пальцем. — Значит, проблема во мне, а не в нем? Он не помогает, мешает, сует свои гениталии нам в лица и ни в грош не ставит мою работу!
Тимос замирает. Слишком зловеще. Я мысленно считаю до трех, прежде чем он резко бросается к Шпику, хватает его за воротник черной футболки и притягивает вплотную к себе.
— Послушай меня, Трентон. Гермес — это последний кусок Пандоры, который у нас остался. Он может сидеть здесь и стричь ногти на ногах, и всё равно будет полезнее и нужнее, чем ты. И во-вторых, он не может ничем помочь, потому что сам без понятия, в каком смысле является частью этого пазла. Он узнал об этом пару месяцев назад и провел их за решеткой. Так что засунь свое эго в задницу и возвращайся к работе, блядь.
Шпик гипнотизирует его взглядом, тяжело и прерывисто дыша. Резким движением он высвобождается из хватки коллеги и делает вид, что разглаживает ткань футболки.
— Ладно, Лиакос.
Победный смешок застревает у меня в горле, когда агент Шпик качает головой и, возвращаясь к работе, цедит сквозь зубы: — На его месте я бы отнесся к этому серьезно, учитывая, что теперь его жизнь повязана с жизнью Ареса Лайвли.
Фраза бьет наотмашь своей правдивостью. Она повисает в комнате, оглушая каждого присутствующего и порождая настолько звенящую тишину, что я отчетливо слышу, как Хайдес с трудом сглатывает слюну.
— Никто из них не умрет, — отрезает Хейвен. — А теперь за работу.
Она поворачивается ко мне, чтобы подарить ободряющую улыбку, но та не доходит до глаз, застывая на губах.
Всего пары секунд хватило, чтобы окончательно испоганить мое и без того шаткое настроение.
Я ловлю себя на том, что слишком долго стою столбом перед ними, когда Тимос оказывается рядом и слегка встряхивает меня за плечи.
— Ты как?
— Нормально.
— Не похоже. Ты промолчал больше двух минут — явный признак того, что дело дрянь.
Прежде чем я успеваю вставить слово, он начинает буксировать меня в сторону моей спальни.
— Ты чего творишь? — спрашиваю я. — Я, конечно, польщен, но предпочел бы перепихнуться с твоей сестрой.
Хватка на моем плече усиливается, и у меня вырывается писклявый звук.
— Завязывай. Натягивай шмотки, и пошли пройдемся.
Он застывает в дверях, скрестив руки на груди, и кивком указывает на шкаф.
— Пройдемся? А как же работа с остальными?
— Тебе нужно подышать воздухом. Я составлю компанию, — бросает он сухо, будто пытается скрыть любые эмоции.
Я нагло улыбаюсь ему и открываю створку шкафа, хватая первые попавшиеся вещи. — Ты ведь меня просто обожаешь, да?
— Я обожаю только свою семью. Остальное человечество делится на тех, на чье существование мне насрать, и тех, кого я предпочел бы видеть в гробу.
Я закатываю глаза и натягиваю худи с логотипом Йеля и джинсы. Прикид вообще не в моем стиле, но сегодняшнее утро уже началось паршиво, и пара ботильонов в блестках его точно не спасет.
Мы как раз возвращаемся в гостиную, когда я сталкиваюсь с Лав — она с недовольным пыхтением выходит из ванной.
— Эй, Любовь моя, в чем дело? Расстроилась, что мне пришлось одеться?
Она одаряет меня свирепым взглядом, скрестив руки на животе. — У меня месячные, и я очень на взводе.
Мы с Тимосом переглядываемся и синхронно вжимаемся в стену, пропуская её вперед.
Тимос закидывает свою супермускулистую руку мне на плечи и буквально вытаскивает из комнаты. Он не отпускает меня, даже когда мы доходим до конца коридора. Толкает стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор, и кивком велит идти вперед.
— И куда ты меня везешь, красавчик? У нас свидание, дорогой?
Он пристраивается рядом, шумно выдыхая: — Когда ты на взводе, ты болтаешь еще больше прежнего и выдаешь двойную норму пиздежа в секунду.
— Знаю, это защитный механизм.
День выдался погожий, солнце заливает лужайку кампуса, и студенты вовсю этим пользуются, растянувшись на траве. Вот только огромные тучи на горизонте намекают, что празднику жизни скоро придет конец.
При нашем появлении все вокруг оборачиваются и начинают пялиться. Ну еще бы, такой тип, как Тимос, в декорациях Йеля неизбежно привлекает внимание.
— Так куда мы идем? — повторяю я. — Я человек любопытный, не томи. Я же умереть могу от неведения.
— Мы идем в одно место, куда я так и не смог прийти в одиночку, — тихо говорит он.
Что-то в его интонации заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. И когда впереди вырисовывается очертание стеклянной оранжереи, у меня появляется дикое желание развернуться и дать дёру.
Перед самой дверью даже Тимос заминается. Он смотрит на неё так, словно это самое непреодолимое препятствие, которое он встречал в жизни. Сглатывает слюну пару раз, прежде чем толкнуть её.
Дрожащими, повлажневшими ладонями я прокладываю путь внутрь университетской теплицы. После смерти Афри мы все согласились доверить это место Хейвен. И, озираясь по сторонам, я с благодарностью отмечаю, что она сдержала слово.
Я не знаю ни одного названия цветов, что Хейвен здесь высадила и вырастила, кроме роз самых немыслимых оттенков. Клумбы с землей занимают все боковые пространства небольшого павильона, оставляя свободным центральный проход. А в самом сердце оранжереи высится небольшая статуя богини Афродиты. Её руки и голова устремлены к небу, длинные волосы и легкие одежды мягко очерчивают силуэт. У её подножия ковром расстилаются анемоны и розы — священные цветы греческой богини, среди которых дерзко пробивается целое море маргариток. Золотистая табличка гласит: «Памяти Афродиты Дейзи Лайвли, покинувшей нас 7 gennaio 2023».
Рука Тимоса едва касается статуи, будто он гладит мою сестру по лицу. Этот жест, такой интимный и нежный, заставляет слезы подступить к моим глазам.
Мы стоим в тишине, и я замечаю, что его взгляд тоже затуманился от эмоций, которые он отчаянно сдерживает. И мне хочется закричать на него, чтобы он заплакал, чтобы выплеснул всё, ведь это правильно — оплакивать потерю такого человека, как Афродита.
Проходят долгие минуты, прежде чем он снова заговаривает.
— Я так и не смог заставить себя зайти сюда. Одно дело — видеть её отголоски в том, что меня окружает. В каком-то особенном оттенке неба, точь-в-точь как её глаза, в звездной ночи, в одной из её любимых книг на витрине магазина, в незнакомке на улице, которая со спины точь-в-точь как она… Но совсем другое — читать её имя на мемориальной доске. Совсем другое — видеть черным по белому, что она мертва и осталась только в нашей памяти. Понимаешь?
Я киваю.
Мне хочется умолять его заткнуться, пока он не заставил меня разреветься как сучку, но я не могу.
Тим подходит ко мне и крепко сжимает мое плечо, указывая на цветы: — Всё это — постоянное напоминание о том, что я обязан сделать всё возможное, чтобы ты жил. Я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Ты слышишь меня, Гермес?
Я смахиваю подступившую слезу. — Значит, стопроцентная гарантия, что я не умру. Раз уж ты взялся меня защищать.
Он кривится: — Ну, давай обійдемся без процентов…
Ему удается выжать из меня короткий смешок. Я толкаю его в плечо, но он даже не шелыхается.
— Ты никогда не говоришь о ней, — внезапно добавляю я. — Почему?
Он мгновенно уходит в глухую оборону и делает два шага назад. — Ты ошибаешься. Я говорю.
— Ни фига подобного. Ты никогда не признаешься, что чувствуешь, никогда не даешь волю эмоциям, не изливешь душу. Почему?
Наши взгляды встречаются, и его мука прошивает мне сердце. Разговор свернул туда, куда ему явно не хотелось.
— Потому что я чувствую себя последней тварью, когда оплакиваю её перед братьями, которые знали её всю жизнь. Перед её биологическим близнецом, с которым она всегда была неразрывна.
— Пиздеж, — отрезаю я.
— Потому что я чувствую себя тварью, оплакивая её перед братьями, которые были с ней на той крыше, пока я ошивался черт знает где.
Печаль внутри меня мгновенно уступает место ярости, она обжигает тело, требуя выхода.
— Прекрати! — кричу я. — Господи, Тим, это была не твоя работа — защищать её!
— Моя, — уверенно чеканит он.
— Нет! Твоя работа была тогда, когда отец нанял тебя, когда в пабе случались убийства. Ты был её парнем, и только. Мы не можем защитить от смерти каждого, кого любим. Мы можем только любить, пока жизнь не решит нас разлучить. Так что хватит винить себя, черт тебя дери!
Я жду, что он продолжит спорить, не сдастся, пошлет меня сквозь зубы, как он один умеет…
Но вместо этого Тимос впивается в меня взглядом и с какой-то детской растерянностью в голосе спрашивает: — Это не моя вина?
— Нет, — мгновенно отвечаю я, в шоке от того, что он вообще об этом спрашивает.
— Вы… вы меня не вините?
— Да кто вообще тебя винил?
— Никто из вас не держит на меня зла втайне?
— Единственный, кто винит тебя в её смерти… это ты сам, Тим, — мягко шепчу я.
До чего же безумная штука любовь. Когда мы любим кого-то так сильно, что умудряемся взвалить вину за его потерю на собственные плечи. Словно наше желание уберечь человека действительно способно помешать судьбе сделать свой ход.
— Хочешь побыть здесь еще немного, побыть с ней?
Тимос бросает быстрый взгляд на статую. — Нет. Я не могу отпустить тебя одного гулять по Йелю, так что буду таскаться за тобой повсюду, куда бы ты ни пошел. Буду держаться на расстоянии, чтобы не нарушать твое личное пространство, но я всегда буду рядом. Ну так что, какая у нас следующая точка на карте?
— Повсюду, говоришь?
Внезапно яркая вспышка молнии озаряет павильон, а раскат грома заставляет небо содрогнуться. Первые тяжелые капли принимаются стучать по прозрачной крыше оранжереи.
— Даже если ты решишь стоять под деревом в грозу, — подтверждает он. — Я буду стоять рядом.
— Чтобы отбивать молнии кулаками?
Я вырываю у него подобие улыбки. — Заткнись, придурок.
Я притягиваю его к себе, собственнически закинув руку ему на плечи. — Я твой любимчик.
— Факт.
— Мог бы и не подтверждать, я и так в курсе.
Обожаю, когда люди показывают, как сильно меня любят.
— Не то чтобы в этой семейке был богатый выбор, — добавляет он спустя паузу. — Между тем, кто до сих пор сидит в Tumblr, типом, который разговаривает с рыбами, чокнутой, которая выставляет сиськи Хейвен в газету, и весьма агрессивной версией Иисуса…
Застыв в открытых дверях, мы наблюдаем, как ливень обрушивается на весь сад. Студенты разбегаются в поисках укрытия, натягивая на головы худи и куртки. Рокот грома заглушает панический гул голосов. За считанные минуты вся лужайка пустеет.
— У меня нет зонта, — предупреждает Тим.
— Тем лучше. Промокшим я выгляжу еще сексуальнее.
Он косится на меня с глубоким недоумением, а я лишь хмыкаю в ответ. Ну а что, чистая правда.
— Придется бежать, — добавляет он.
— А вот это мне не нравится. Я не бегаю.
Тимос фыркает и резким движением натягивает синий капюшон худи мне на затылок. Несколько блондинистых прядей выбиваются наружу и падают на лоб.
Он считает до трех, и мы выходим наружу. Я упорно придерживаюсь концепции «я не бегаю», но всё же стараюсь переставлять ноги достаточно быстро, чтобы не доводить Тимоса до белого каления.
В нескольких метрах от входа я замечаю чье-то присутствие на лужайке. Единственный человек, который остался здесь, под проливным дождем, помимо нас.
Высокая мускулистая фигура в до боли знакомой майке, над головой раскрыт черный зонт. Он стоит перед скамейкой — бог весть по какой причине.
Герми, не надо.
Этот парень тебя презирает, и нет никакого смысла мокнуть под ливнем только ради того, чтобы узнать, что такого интересного в этой скамейке.
Гермес, блядь, не…
— Беги под крышу! — кричу я Тимосу. — Я сейчас догоню!