ДВЕ МАРГАРИТКИ
Когда нимфа Дриопа (или, по другим преданиям, Пенелопа) увидела новорожденного, которого произвела на свет, — с густой бородой и козлиными копытами, — она сбежала в ужасе. Но Гермес взял его на руки, нарёк Паном и унёс на Олимп.
Гермес
Тимос округляет глаза. Похоже, он не в восторге от моего решения.
Вода заливает его лицо, каштановые пряди промокли насквозь, капли стекают по смуглой коже, а черная облегающая футболка прилипла к прессу.
— Гермес, вернись! — кричит он. — Гермес!
Я его не слушаю. Прибавляю шагу и иду в противоположную сторону, к Локи, которого теперь вижу в профиль.
На полпути к нему, прямо посреди мокрой травы, он поднимает свободную руку и показывает мне на языке жестов: «Я veo te» — Я вижу тебя.
Я опускаю голову, чтобы скрыть от него мимолетную улыбку.
А когда снова поднимаю её, прикладываю открытую ладонь к лобной зоне, повернув её наружу. Делаю волнообразное движение от лица, молясь, чтобы получилось правильно. По идее, это означает «привет».
Полные губы Локи приоткрываются в немом изумлении.
— Угадал? — спрашиваю я.
Теперь мы стоим вплотную друг к другу: он под защитой зонта, а я под проливным дождем. Худи промокло насквозь, с волос на лицо так и каплет.
Краем глаза я замечаю Тимоса в паре метров от нас, под ливнем. До ближайшего навеса слишком далеко, а безупречные повадки благородного рыцаря-защитника не позволяют ему бросить меня одного.
Локи протягивает мне зонт, но я качаю сферой и отступаю.
— О нет, не стоит, расслабься. Дождь мне к лицу.
Он закатывает глаза, настойчиво пихает мне рукоять, а затем активно жестикулирует единственной свободной рукой.
Я складываю пазл и забираю зонт. — А-а, ты хочешь, чтобы я его держал, а у тебя освободились руки для разговора. Понятно. То есть это был не жест заботы.
Я перехватываю зонт, но держу его так, чтобы под ним оставался только он. Сам остаюсь снаружи, чтобы не нарушать его личные границы.
Локи шустро стучит по кнопкам клавиатуры, и электронный голос выдает: — Уходи, Гермес.
Я хмурюсь. — Ладно, мне не нравится, что ты несешь. Забирай зонт обратно, Локи, чтобы больше не мог писать.
Я и подумать не мог, что снова заставлю его улыбнуться. И всё же это происходит. Беззвучный смешок, голова повернута в сторону — только бы не дарить мне радость своей реакцией.
«Ты учишь мой язык?»
Я киваю.
«И чему ты научился, кроме приветствия?»
Я прижимаю открытую ладонь к груди, направив её к себе. Мой. Затем соединяю указательный и средний пальцы на обеих руках, дважды соприкасаюсь ими, скрещивая в форме буквы «X». Имя. Я выучил, что глагол «есть» в таких конструкциях обычно опускается, поэтому сразу перехожу к дактилю — на пальцах наощупь собираю буквы «Г-е-р-м-е-с». Именно так переводят имена собственные.
Моё имя — Гермес.
Локи долго меня изучает.
«Что-то еще?»
Средним и большим пальцами вместе я касаюсь груди и слегка подаю руку вперед, словно вытягивая что-то из сердца. Затем выставляю ладонь на уровне грудной клетки, а средним пальцем другой руки провожу по ней сверху вниз.
Губы Локи дергаются. Еще одна улыбка, которой он упорно не хочет со мной делиться.
— Мне нравится ходить голым, — переводит синтезатор речи.
Я пожимаю плечами.
Мне хочется выдать какую-нибудь неуместную колкость в моем стиле, но выражение его лица резко меняется. Янтарные глаза превращаются в две щелки, он с силой кусает губу.
Затем печатает:
«Мне жаль. Дэйв и Патрик уже вылетели из кампуса, насколько я знаю. Я понятия не имел, что они из себя представляют. Мне жаль, что я им помог».
— Тебе жаль, что они меня отделали, только потому, что они оказались кончеными ублюдками? Ты теперь че, подошлешь ко мне парочку монашек, чтобы они меня отлупили?
Он вздыхает. «Мне просто жаль, окей? Прими извинения».
— Ну не знаю, я больше люблю, когда извиняются на коленях.
Его челюсть сжимается, он отворачивается, на корню обрубая любую возможность коммуникации. Его взгляд снова приковывается к скамейке.
Я прослеживаю траекторию его глаз, и до меня доходит. На скамейке закреплена табличка с гравировкой: «Памяти Куинли Кеннеди».
Конечно, могли бы посвятить ей что-то более изящное, чем скамейка, на которую ежедневно приземляются сотни чужих задниц. Но, пожалуй, лучше промолчать.
Я замечаю слишком поздно, что Локи снова набирает текст.
«У родителей не было денег, чтобы заказать для неё что-то более красивое. Что-то вроде той гигантской статуи в оранжерее, если понимаешь, о чем я. Я тоже скинулся, сколько смог. Пришлось залезть в заначку, которую я откладывал на кохлеарную имплантацию».
— Кохлеарную имплантацию?
«Операция, которая могла бы помочь мне вернуть приличную часть слуха. Стоит бешеных денег. Я четыре года копил».
Блядь. Какая тоска. Этот день определенно нужно стереть из памяти.
— Зачем ты соглашаешься на компанию кого попало, Локи? — спрашиваю я его.
Он смотрит на меня волком, яростно хлопая ресницами.
Я киваю себе за спину, в сторону университетского корпуса. — Ты вечно тусуешься с какими-то левыми людьми. Однокурсники, футболисты… да кто угодно. И ни один из этих дегенератов не утруждает себя тем, чтобы хотя бы повернуться к тебе лицом при разговоре. Они используют тебя как предмет мебели, пока ты устраиваешь мне войну, приказываешь уйти, а сам смотришь на меня так, будто мечтаешь поцеловать.
Локи сжимает телефон с такой силой, что пальцы скребут по краям корпуса — ему явно нужно занять руки, чтобы не вцепиться мне в горло.
— Ты можешь мне объяснить, почему? Можешь, Локи? — настаиваю я.
Он долго сверлит меня взглядом, прежде чем выдать ответ. «Это долго объяснять».
Я скрещиваю руки на груди. Худи уже хоть выжимай. — Я подожду, пока ты допишешь. — Кивком головы указываю на его синтезатор речи и повышаю голос: — Я буду стоять здесь, под ливнем, пока ты не напишешь всё, что хочешь мне сказать. Можешь даже запятые выверить. Я жду.
Раскат грома заставляет меня вздрогнуть.
И в этой относительной тишине до меня доносится еще один голос. Тимос. — Ты бы хоть намекнул ему, что под дождем тут вообще-то еще и я стою! Скажи ему, пусть не слишком вальяжно там расписывает!
Я его игнорирую, с трудом сдерживая улыбку.
Локи уже начал формулировать мысль, его длинные пальцы двигаются быстро и без колебаний. Время от времени он стирает фразы, вздыхает и будто теряет запал.
«Я соглашаюсь на компанию кого попало, потому что это лучше, чем оставаться наедине с самим собой».
Я сразу понимаю, что он удалил более развернутую версию и выдал самый простой ответ, на какой был способен.
«К сожалению, когда принимаешь компанию первого встречного, рискуешь нарваться на таких, как Дэйв и Патрик. Я не знал, ничего не знал о том, что они творили. Иначе я бы сам им рожи начистил».
Я скептически оглядываю его. — Ты? Начистил кому-то рожу? Что-то не вяжется.
Локи ухмыляется. «И лучше тебе этого не видеть».
— Раз уж ты такой Рэмбо, почему ты тогда сам со мной не разобрался? Почему позволил другим меня избить?
Этого вопроса он явно надеялся избежать: его фигура каменеет, он колеблется, лениво водя подушечками пальцев по экрану.
Я склоняю голову набок, пристально изучая его, а он дерзко принимает мой вызов. — Ну так что?
«Это из-за Афродиты. Я её знал».
— Что, прости?
«Я часто видел её в библиотеке, и мы иногда общались».
Я стою с открытым ртом, пока он продолжает писать, раскрывая мне ту страницу жизни моей сестры, о которой я вообще ничего не знал.
«Это было в первые месяцы её первого курса, когда она была еще первогодкой. Я мог ходить в библиотеку учиться только после тренировок по баскетболу — я ведь играл в команде. Время было очень позднее, необычное, но она почти всегда сидела там: училась или читала книгу. Я постоянно садился за её стол, потому что он единственный пустовал. Сам знаешь… студенты здесь вашу семейку никогда не любили».
Слишком много информации, которую нужно переварить за раз. Я замираю в ожидании продолжения, всё сильнее жаждой ухватиться за новые крупицы жизни моей сестры.
«Она каждый раз улыбалась мне так, словно мы были друзьями сто лет, а не просто незнакомцами. До сих пор помню наше первое общение: она читала книгу по астрофизике, но вся была обложена томами по психологии. Я посмотрел на неё в недоумении, а она шепнула, что это долгая история. С тех пор мы время от времени перекидывались парой слов шепотом. Она была доброй. Настолько доброй, что после недели таких коротких встреч с гордостью показала мне, что выучила целую фразу на ASL, чтобы сказать её мне».
Трудно понять, что делает меня более счастливым. Сам рассказ — ведь это новое воспоминание о сестре, которого я никогда не знал, — или то, как блестят глаза Локи, когда он говорит о ней.
Черт возьми, они были знакомы. А я ни сном ни духом.
Я закрываю глаза и застываю, упиваясь звуком этих слов. Не открывая век, я протягиваю указательный палец и говорю: — Пожалуйста, прочитай это еще раз.
Локи не задает вопросов. Электронный голос повторяет весь рассказ об Афродите, не упустив ни единой детали.
«Зачем ты хотел услышать это снова?»
— Потому что у моей сестры больше нет будущего. Всё, что я знаю о ней, обрывается днем её смерти. Я больше не могу создавать новые воспоминания, мне остаются только старые. И те, частью которых я не был, но которые мне могут показать другие люди. Узнавать о ней что-то новое — это на пару секунд дарит мне иллюзию, будто она всё еще здесь.
Внезапно в мои ноздри врывается приятный парфюм, он смешивается с запахом дождя, создавая убойный микс.
Локи укрывает меня зонтом. Он перехватил рукоять чуть выше моей руки, чтобы затянуть меня на этот крошечный островок сухости. Но сам зонт оставляет мне, чтобы иметь возможность говорить.
Его лицо оказывается так близко, что мы почти соприкасаемся кончиками носов. Так близко, что я отчетливо вижу золотистые крапинки в его янтарных глазах.
Сердце колотится так сильно, что становится больно. До смерти.
«Ты плачешь?»
Я вздрагиваю. — В смысле? Нет. Это дождь.
Последнее, чего я ожидал — это что Локи протянет руку к моему лицу. Мягким движением указательного пальца он смахивает каплю с моей кожи, где-то посреди щеки, а затем подносит её к моим губам. Я тут же приоткрываю их и коротким движением языка пробую на вкус.
Солёная.
Слеза.
Мне не нужно ничего говорить, Локи, кажется, всё понимает по моей мимике.
— Я бы очень хотел, чтобы ты не считал меня убийцей, — импульсивно признаюсь я.
«Почему тебе это так важно? Какое тебе до меня дело? Ты два года меня вообще в упор не замечал».
Я не могу сказать ему, что сохну по нему уже два года. Не могу сказать, что, когда он играл за баскетбольную сборную, я ходил на все матчи и смотрел на площадке только на него. Не могу сказать, что высматривал его в коридорах и целых семнадцать раз едва не подошел, чтобы заговорить.
На восемнадцатый раз я увидел, как он целует какую-то девушку со спины, и выкинул это из головы.
И всё же то, что они были знакомы с Афродитой, дарит мне глупую иллюзию, будто между нами всегда натянута невидимая нить. Нить, которая привела нас сюда сегодня.
Я — бывший романтик, разочаровавшийся в жизни, но я всё еще мечтатель, который любит любовь.
— Забудь, — шепчу я под конец.
Локи убирает телефон, и я понимаю: наше время вышло. Мне хочется продлить его, схватить его за плечи и умолять поверить мне, умолять прикоснуться ко мне снова, да хоть впечатать меня в землю, как он сделал тем утром на футбольном поле.
Он проходит мимо, задевая мое плечо своим, но я не оборачиваюсь, слушая шорох его подошв по траве. Оставшись один, я шагаю в противоположную сторону.
Мне нужно вернуться к оранжерее.
На полпути меня нагоняет Тимос. Он промок до нитки — сильнее меня, у меня хотя бы капюшон есть, — и вид у него не самый миролюбивый.
— Как только вернемся под крышу, я закажу тебе онлайн ошейник с поводком. Какого хера ты вообще творишь?
Я ему не отвечаю. Возвращаюсь в оранжерею и останавливаюсь перед статуей Афродиты, за которую мы, братья, заплатили.
— Херм…
Бросив быстрый взгляд на цветы, я срываю две маргаритки и стремительным шагом направляюсь к выходу. Дождь еще не утих, так что я прикрываю их ладонью, как могу.
Я аккуратно кладу их на скамейку, посвященную Куинли, и застываю на пару мгновений, глядя на них.
Мы стоим в саду вдвоем с Тимосом, мокрые с головы до обуви, и гипнотизируем взглядом две маргаритки на скамейке.
По крайней мере, мне так кажется. Потому что, когда я разворачиваюсь, чтобы пойти к корпусу, от меня не укрывается, что кто-то за нами наблюдал — этот кто-то бросается наутек прежде, чем я успеваю понять, кто это был.