ДЖОКЕР
Гермес славился своим жизнелюбием и свободолюбием, а также неотразимым обаянием и ораторским мастерством. Благодаря своему уму он был идеальным посредником — способным объединять далекие миры и разрешать конфликты и самые сложные ситуации.
Гермес
— Добро пожаловать в твои апартаменты! — выдаю я тоном экскурсовода, который демонстрирует главные достопримечательности города. — Справа от тебя роскошная двуспальная кровать, которую я с величайшим удовольствием разделю с тобой. Слева — шкаф, набитый шмотками, которые нам на хрен не сдались…
Локи читает по моим губам, нерешительно продвигаясь в глубь комнаты.
— А еще… — продолжаю я.
— Он глухой! Какого хера ты так орешь? Потише ради всего святого, — гремит Тимос из соседней спальни.
Когда я на взводе, у меня всегда так — голос сам собой повышается. Это непроизвольный, естественный рефлекс моего тела.
Локи мне не отвечает, так и стоит столбом между кроватью и дверью в ванную. Кажется, он без понятия, что делать, да и чувствует себя явно не в своей тарелке.
Он награждает меня мимолетным, отсутствующим взглядом, а затем выходит на террасу, где усаживается за круглый металлический столик, повернувшись ко мне спиной. Я застываю, наблюдая за ним из-за косяка настежь распахнутой балконной двери.
С Локи чертовски трудно иметь дело, ведь он единственный человек в мире, на которого, похоже, совершенно не действует мое обаяние.
Когда он вдруг начинает выводить руками ту самую комбинацию жестов, которую я уже выучил на зубок — Я. Вижу. Тебя. — я решаю тоже выйти наружу и сажусь прямо перед ним, чтобы он мог читать по губам.
— Ну слава богу. Было бы огромным упущением лишиться возможности созерцать меня.
К моему полнейшему изумлению, щеки Локи на миг надуваются, и он выдает короткий беззвучный смешок, который тут же спешно гасит.
А, ну наконец-то. Значит, улыбаться он всё-таки умеет.
Мне ничего не остается, кроме как проявить настойчивость и навязать ему свое присутствие. Я запрыгиваю на каменный парапет балкона и усаживаюсь там, повернувшись к нему.
Он вздрагивает, его корпус резко подается вперед — парень явно готов рвануть с места и поймать меня, если я полечу вниз.
Я хихикаю. — Аккуратнее, ты проявляешь слишком много заботы о моей шкуре. Поверь, мне и меньшего хватает, чтобы убедиться, что я кому-то нравлюсь.
Локи опускает голову и начинает побарабанивать длинными пальцами по металлической столешнице. Он хмуро разглядывает свои руки, словно собирается с духом, чтобы сказать что-то еще. В конце концов он вздыхает и начинает стучать по клавиатуре.
«Кудрявая сказала, что ты с ума сошел, когда увидел, что со мной сделали».
— Ерунда. Мне было абсолютно насрать, — тут же парирую я.
«И что ты рвался сам меня забрать, рискуя жизнью».
— Пиздеж, — настаиваю я.
Он выгибает бровь.
«Ты наставил на неё пистолет».
Блядь. Лав надо научиться держать язык за зубами.
Я тяну время как могу, но его глаза, прикованные к моему лицу с маниакальной настойчивостью, мешают сообразить хоть какую-то отмазку. А ведь обычно я чертовски искусно вру.
Лжец с красным дипломом.
— Я бы так для каждого сделал, — выдавливаю я наконец, пожимая плечами.
Локи кивает, внимательно сканируя меня взглядом. С ног до головы — изучает каждый миллиметр моего тела.
«Мне очень жаль, Гермес».
— За какую именно из тех многочисленных мерзостей, что ты мне наговорил или сделал?
«За все».
Я дергаю плечом. — Ладно, прощаю. Хотя, повторюсь, извинения я больше люблю принимать на коленях.
Его взгляд замирает на моей наглой ухмылке. Затем он снова опускает глаза, чтобы быстро набрать текст.
«Ты хороший человек, Гермес. Зачем ты тратишь на меня свое время?»
— А ты себя плохим считаешь?
«Еще каким».
Небо окрашивается первыми лучами рассвета, перетекающими из сочного оранжевого в нежно-розовый. Они окутывают фигуру Локи своей магией, и он на несколько мгновений застывает, глядя куда-то мне за плечи, растворяясь в начале нового дня. Оранжевый свет ласкает его точеную челюсть, а розовый очерчивает линию прямого носа. Янтарные радужки под первыми лучами солнца кажутся еще светлее.
— Это один из самых красивых рассветов, что я видел, — произносит электронный голос.
— Верю, — отвечаю я.
Локи смотрит на меня с недоумением.
«Обернись и посмотри».
Я просто не могу удержаться от ответа: — Прямо передо мной вид определенно получше.
Его тело каменеет, выдавая слабую дрожь. Он запускает пальцы в каштановые пряди, зачесывая их назад. Шумно выдыхает, прежде чем продолжить наш диалог.
«Зачем ты тратишь на меня свое время?»
Опять двадцать cinque. — А ты на меня зачем?
Он слегка ухмыляется, почти застенчиво качая головой.
«Хочешь устроить соревнование, кто из нас большее дерьмо, Гермес?»
Это предложение звучит как настоящее приглашение к игре. А кто я такой, чтобы отказываться от партии, ставкой в которой станут откровения?
— Почему бы и нет? Давай исповедуемся друг другу во всех своих грехах и посмотрим, кто из нас худший грешник.
Я спрыгиваю с парапета, подхожу к столику и сажусь прямо напротив него. Локи не сводит с меня глаз ни на секунду.
Я улыбаюсь ему: — Ну так что? Поведай мне о своих моральных падениях, а я решу, заслуживаешь ли ты отпущения грехов.
После недолгого колебания он начинает писать.
«Я помог двум конченым ублюдкам избить тебя до полусмерти».
Я откидываю голову назад и заливаюсь звонким смехом, от которого грудь ходит ходуном. — Ой, ты такое очарование, Локи. Ты серьезно думаешь, что это делает тебя плохим человеком?
Он кусает губу. И продолжает:
«Конечно, это не так серьезно, как убить невинную девушку».
Я закатываю глаза, едва сдерживая желание наорать на него. — Ты до сих пор всерьез думаешь, что это сделал я? Серьезно, Локи?
Он жмет плечами.
«Я уже вообще ничего не знаю».
Я подаюсь вперед, приближая свое лицо к его лицу с хищной ухмылкой, и закрываю тему: — Я убил всего одного человека: своего парня. Мою первую любовь. Первого и единственного человека, которого я по-настоящему любил. — Я отчетливо выговариваю каждое слово, потому что мне нужно, чтобы он понял всё, от первого до последнего.
Он должен знать.
Его реакция оказывается сдержанной. Он хмурит лоб и слегка отстраняется, увеличивая дистанцию между нашими телами.
— Что такое? Испугался меня? Я бы никогда не причинил тебе вреда, — шепчу я. — Никогда.
Локи кивает, но по его виду понятно: что-то идет не так.
Я делаю ему знак рукой: — Давай, продолжай. В этот раз выдай что-нибудь более будоражащее, погорячее… Дай мне повод реально открыть рот от изумления. Удиви меня.
Локи взъерошивает волосы. Язык его тела наглядно спойлерит: кажется, мои желания сейчас исполнятся.
«Когда я был с Куинли, меня физически тянуло к другому человеку».
Ого. А вот это уже любопытно, спору нет.
— Ну, это не очень красиво, конечно, но изменой это тоже назвать нельзя, — соглашаюсь я. — Физическое притяжение ты не контролируешь, ты его не ищешь, оно возникает само по себе, а не по твоему хотению. В отличие от реальных, глубоких чувств. Вот чувства — это измена. А сексуальное желание…
Локи не согласен — судя по тому, как яростно он мотает головой и зажмуривается.
«Я всегда любил её до безумия, мне никогда не хотелось никого другого. Пока… не появился он».
Он.
Он?
И какого хера это еще за «он», к которому его тянуло?
— Кто это? — выпаливаю я, пока ревность мгновенно разгоняется по моим венам, поджигая всё внутри.
«Парень, которого хотели все в Йеле. Парень, вокруг которого было слишком много громких голосов, чтобы он мог услышать мой».
— Если ты сейчас добавишь, что он к тому же самый красивый студент кампуса, то я уверен, что речь обо мне, — шучу я, чтобы разрядить обстановку и скрыть пожирающую меня зависть.
Локи переводит взгляд на горизонт, затем снова возвращается ко мне. Печатает.
«Речь о тебе».
Я не могу сдержать губы, которые сами собой приоткрываются в немом изумлении. — Обо мне? Серьезно?
Он кивает.
— Обо мне? — повторяю я.
«Ты был первым парнем, к которому меня вообще потянуло. Ты стал первым и единственным человеком, которого я возжелал, хотя и был до безумия влюблен в свою девушку. Ты был первым, Гермес. А я обычно не поддаюсь искушениям. Но ты…»
Я лишился дара речи, но внутри меня всё кричало о желании подтолкнуть его продолжить, рассказать больше, утолить эту мою больную потребность чувствовать себя желанным и ценным в глазах такого, как он.
Мне нужно, чтобы он хотел меня так же сильно, как я хочу его.
Локи это понимает и снова начинает писать. Его длинные изящные пальцы порхают по клавиатуре, выстраивая огромные абзацы, полные слов, которые мне не терпится услышать.
«Я увидел тебя в самый первый день, когда мы были первокурсниками, и больше не смог забыть твое лицо. Я наблюдал за тобой издалека и втайне молил бога, чтобы ты повернул голову в мою сторону и ответил на мой взгляд. Я высматривал тебя в каждом корпусе Йеля, куда бы ни заходил. И если не находил, то проверял еще раза два, чтобы убедиться наверняка. Я изучал каждую твою улыбку, каждый добрый жест, то, как шевелились твои губы, когда ты складывал слова… И я так отчаянно хотел услышать, как звучит твой голос. И этот смех, который так часто у тебя вырывался…»
Внезапно электронный голос умолкает. Но не потому, что текст закончился, а потому что Локи сам заблокировал воспроизведение. На его лице проступает мука, смешанная с глубоким стыдом и неловкостью.
Я протягиваю руку, пытаясь перехватить телефон. — Включи обратно. Я хочу дослушать, хочу…
Он качает головой и набирает новую фразу.
«Это слишком. Мне стыдно. Я чувствую себя так, словно предал её».
— Ты никогда не подкатывал ко мне, Локи. Ты даже близко ко мне не подходил, — напоминаю я ему. — Ты никого не предал.
«Я так сильно желал тебя, Гермес, что если бы я переспал с кем-то другим, это всё равно было бы менее серьезным грехом, чем та жажда, которую я испытывал к тебе».
Я резко вскакиваю на ноги — от этого порывистого движения стул с грохотом отлетает назад. Но этот противный металлический лязг слышу только я один. Я дохожу до самого края террасы и намертво вцепляюсь пальцами в парапет, так что ногti белеют от напряжения.
«Ты что делаешь?»
Я оборачиваюсь к нему: — Держусь от тебя как можно дальше, Локи, чтобы просто не поцеловать.
Его кадык дергается.
«Не держись далеко».
У меня вырывается грустный смешок, хотя от его слов я должен бы на седьмом небе от счастья быть. — И почему же? Потому что если поцелую я, то твоя совесть останется чиста? Если инициатива будет не твоей, ты сможешь и дальше притворяться, будто тебя ко мне не тянет?
Невероятный упрямец, ну что за мелкий гад.
— Почему ты вообще ко мне не подходил? — допытываюсь я, пытаясь перевести тему. — Я бы выслушал даже твое молчание.
И это не просто красивая фраза, которую я бросаю, чтобы прикинуться благородным. Я прекрасно знаю свои косяки, свои моральные извращения и пороки. Но это желание быть ближе к людям… оно настоящее. Я вырос с отцом, который никогда не учил меня доброте. И всё же я сам искал её, изучал и осваивал в одиночку.
Локи жмет плечами.
«Трудно быть молчанием в мире, где слишком много шума».
Я киваю, мысленно взвешивая его слова. Мне не следовало бы делиться с Локи столь личными вещами, но мне кажется, на данном этапе это уже не имеет ровным счетом никакого значения.
— Моего дядю звали Гиперион. Гиперион Лайвли, — рассказываю я ему. — Он ушел от нас в прошлом мае, после очередной игры моего деда Урана. У него осталось четверо племянников, пятеро детей, жена и… названая племянница, которую он должен был вести к алтарю.
«Мне жаль».
— Он безумно любил музыку, — продолжаю я. — И он часто говорил своей жене Тейе: «Помни, что тишина — это тоже часть песни. Она часть музыки, она делает её завершенной». Разве он не прав? Тишина — это часть опыта. Часть жизни.
Локи сидит неподвижно, будто окаменев под взглядом Медузы. Он снова с трудом сглатывает слюну, лениво вертя в руках аппарат, который позволяет нам общаться.
— И то, что ты — тишина, — заключаю я с легкой улыбкой, — вовсе не означает, что тебе нет места в этом шумном мире, где мы живем. И не означает, что отсутствие звуков не может быть столь же прекрасным.
Его глаза теперь блестят от подступивших слез, что совершенно не вяжется с напряженной челюстью и суровым выражением лица. В этом взгляде я узнаю чувства человека, который до безумия зол на весь мир, но может лишь безмолвно страдать, лишенный возможности взбунтоваться.
«А тебе? Тебе самому нравится тишина?» — спрашивает он меня.
Я киваю.
«Ты врешь».
— Ничего я не вру, — задетый за живое, защищаюсь я.
«Ты снова врешь».
Я фыркаю и признаю: — Ладно, твоя правда.
Его губы расплываются в улыбке. В открытой, искренней улыбке, которую он больше не пытается сдерживать, как делал обычно, лишь бы не давать мне повод для триумфа.
— Терпеть не могу тишину. Мне нужен шум, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое я пережил и которое сам натворил, — признаюсь я, почесывая подбородок и глядя куда-то сквозь него. — Но твоя тишина, Локи, мне безумно нравится.
И это правда. Чистая и простая правда.
Мне хотелось бы признаться ему, что я тоже заглядывался на него издалека и дико по нему сох, но я не могу. Ненавижу быть уязвимым перед другими.
Обожаю быть любимым, но ненавижу любить сам.
Это эгоистично, и мне плевать.
«И какое же дерьмо ты пережил? С тебя признание в ответ на мое».
Логично. Наша маленькая игра.
— Афродита погибла, потому что в самый последний момент я уклонился, и пуля прилетела в неё вместо меня, — выпаливаю я на одном дыхании, почти надеясь, что он не успеет прочесть по губам. — Я стоял прямо перед ней, собираясь её защитить. Но когда раздался выстрел, страх… он… я…
«Это называется „инстинкт самосохранения“», — перебивает он меня.
Нет, только не это. Я не выношу, когда кто-то пытается меня утешить и внушить, что я невиновен.
Мое тело резко подается вперед — этот рывок настолько внезапен, что Локи округляет глаза. В долю секунды я с размаху бью кулаком по столешнице и нависаю прямо над ним.
Я тяжело дышу. Ярость сжирает весь кислород в легких. — Хайдес стоял перед Хейвен! — кричу я. — Аполлон тоже закрывал её своим телом. Они не шелохнулись! Они не уклонились! А я — да. Я единственный, кто дернулся, чтобы спасти свою шкуру! Почему? Почему?!
Ничего не говоря, он тоже поднимается на ноги и заставляет меня выпрямиться, так что мы оказываемся на одном уровне. И в третий раз за всё время, что я его знаю, он использует свой настоящий голос.
В первый раз это было для того, чтобы заявить, что он будет ненавидеть меня вечно.
Во второй…
— Умереть за тех, кого мы любим — это не тот великий романтический жест, о котором все думают. И это не измеряет глубину нашей любви к людям. — Он делает паузу. Слова даются ему медленно, звучат немного невнятно и несогласованно. — За тех, кого любят, не умирают. Ради них живут.
Он произносит это с такой немыслимой нежностью, что на миг я готов поверить, будто это правильно. Готов поверить ему.
Готов даже поверить, что между нами всё меняется. Готов поверить, что он поцелует меня и перестанет считать виновным в смерти своей девушки. Готов поверить, черт возьми, в счастливый финал.
Он снова перехватывает свой аппарат, готовый писать и довериться электронному голосу.
«Я должен желать твоей смерти. Должен держаться от тебя подальше из-за того, что случилось с Куинли. Я должен делать это ради неё. Но вместо этого я ловлю себя на том, что думаю о тебе каждую гребаную ночь перед сном. Думаешь, я лучше тебя?»
— Лучше. Потому что, когда я получу от тебя то, чего хочу, я сбегу, и ты меня больше никогда не увидишь. — Но думать о тебе я буду постоянно, каждую секунду.
Его руки вцепляются в ткань моей футболки и с силой вжимают меня в стену. Его тело, прижатое к моему, мгновенно становится центром всей моей вселенной.
Он не прикоснется ко мне сам, даже если безумно этого хочет. Не сдвинется ни на миллиметр.
— Поцелуй меня, — приказываю я ему тогда. — И возьми на себя ответственность.
Он качает сферой.
— Поцелуй меня, — повторяю я. — Это твой единственный способ доказать, что ты еще хуже, чем я.
Эта фраза, кажется, заставляет его заколебаться. Его глаза ласкают мои губы, изучая их так, словно это опасное оружие.
— Поцелуй меня, — нараспев повторяю я, теперь уже с большим раздражением, пусть он и не может этого услышать. — Ну же, Локи, покажи мне, какое ты дерьмо. Прояви инициативу. Поцелуй жуткого убийцу твоей девушки. Поцелуй парня, к которому тебя дико тянуло, пока она была жива. Целуй его, трогай его, заставь его встать перед тобой на колени и проведи с ним ночь. Сделай это и выиграй в этой глупой игре, которую мы затеяли.
Локи шумно выдыхает. — Боже, сколько же ты, блядь, болтаешь. Какое счастье, что я тебя не слышу.
И в этот самый миг его губы с такой силой врезаются в мои, что наши зубы сталкиваются. От пронзительной боли у меня вырывается ругательство, но рот Локи заглушает мой стон.
В этом нет нежности. Нет любви. Только ярость, отчаяние и капля ненависти. Я чувствую их вкус, пока он ловит мой язык и сжимает ткань моей футболки так, словно хочет порвать её в клочья. Я чувствую это послевкусие, когда он еще сильнее вжимается в мой живот и переходит губами на шею, осыпая её градом поцелуев.
Я откидываю голову назад, и она со звуком бьется о стену. Его ладонь обхватывает мою шею, а губы впиваются в кожу, будто он хочет пожрать каждый её сантиметр.
Вот и всё, я снова поддаюсь искушению — самому скверному и опасному.
В жизни я не был так возбужден.
И в жизни мне не было так страшно.
Ладонь Локи скользит вниз по моему торсу и замирает у резинки штанов. Она дрожит, я это чувствую.
Тогда я снова целую его, впиваясь ногтями в его спину и прижимая к себе так неистово, словно хочу сплавить наши тела в одно целое.
Локи убирает руку и начинает отвечать на поцелуй уже более мягко. Кажется, будто он идет на попятную, будто у него пропадает запал.
У меня нет возможности спросить, всё ли в порядке.
Кое-что твердое и холодное упирается мне прямо в живот, на уровне пупка.
Я решаю закрыть глаза, чтобы не поддаться панике. Делаю несколько глубоких вдохов, всё еще содрогаясь от поцелуя, и облизываю губы.
— Варианта два: либо у тебя член из металла, либо у тебя в руке ствол.
Я снова открываю глаза и опускаю взгляд.
В меня целится пистолет.
— Зачем? — спрашиваю я, чувствуя искреннее недоумение. — Зачем?
— Веди меня к Аресу.
Вот она. Карта, которая переворачивает всю партию. Джокер.
Я видел только другие карты, даже не думая, что рано или поздно он может вытянуть Джокера.
Все кусочки пазла встают на свои места. Теперь я вижу картину целиком. Рисунок, который я никак не мог рассмотреть, замечая лишь разрозненные детали, наконец обретает смысл.
Всё сошлось.
От разочарования перехватывает дыхание. Но ярость… О, от этой ярости мне хочется рыдать.
— Ты с Ураном? — шепчу я.
— Это я создал приложение «Пандора», — едва слышно отвечает он.