Предательство аполлона
Аполлон был богом благостным, но и мстительным: его сложный характер делал его одной из самых притягательных фигур мифологии.
Я едва переступаю порог, как вспыхивает свет, открывая зал, куда лучше оборудованный, чем любые спортзалы, что я видела в Йеле. Три стены чёрные, а четвёртая — сплошное стекло, выходящее на море и скалы.
Я не трачу время на разглядывание тренажёров. Собираю волосы и подхожу к чёрному боксёрскому мешку, висящему посреди комнаты.
Становлюсь в стойку — ту самую, которой первым меня научил Хайдес. Заношу руку для удара, но прежде, чем костяшки касаются кожи, чья-то ладонь обхватывает мой запястье.
— И что ты собралась делать?
— А ты как думал? Что я стану пялиться на мешок и не трогать его?
Он тяжело выдыхает:
— У тебя нет бинтов. И перчаток тоже.
— Ну и что?
— Ты искалечишь руки, — бросает раздражённо.
— Мне всё равно. — Я пытаюсь вырваться, но тщетно.
Хайдес сжимает крепче, не причиняя боли, и одним резким движением разворачивает меня лицом к себе. Его лицо так близко, что наши дыхания сталкиваются.
— А мне не всё равно. Перемотай руки и надень перчатки, они лежат на скамье позади тебя.
Из груди вырывается горький смешок:
— Забота обо мне не отменяет злости, которую я на тебя чувствую.
Его челюсть напрягается. Редко Хайдес смотрел на меня так.
— Твоя злость не отменяет того, что я тебя люблю. И что всегда буду тебя защищать.
Сердце сбивается с ритма. Он уже говорил, что любит меня, но только на ринге. Второй раз — по-гречески. Почему-то на нашем языке это звучит совсем иначе.
— А сам ты их никогда не носишь, — напоминаю я.
— До того, как один человек задолбал меня просьбами — не носил. Теперь ношу. — Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я готова не поверить. Поэтому подставляет вторую руку. Я помню, какой увидела её впервые: вся изрезана, покрыта свежими и зажившими ранами. Сейчас они почти исчезли. Остались лишь мелкие отметины — следы упрямых ран. Он и правда стал использовать защиту.
Я опускаю руку, и он тут же ослабляет хватку.
— Я знаю, что ты пытаешься сделать. Знаю, потому что сам всегда так делал. Когда боль в голове слишком сильна, ты ищешь физическую, чтобы отвлечься. Разве не так, Хейвен? — он смотрит, уверенный, что прав. — Это работает. О, как работает. Но знаешь, что бывает, когда ты перестаёшь бить мешок и садишься на пол перевести дух? Боль возвращается. Та же самая. А в придачу — идиот с разбитыми руками.
Он отпускает меня. Я замираю, даже дышать стараюсь тише. Он доверяет — и уходит к скамье, возвращается с белыми бинтами и парой перчаток.
А я уже плачу. Горячие слёзы катятся по щекам без остановки. Хайдес хочет перемотать мне руки, но я не позволяю. Отнимаю бинты, даже сквозь размытый взгляд и дрожащие пальцы. Он понимает: я должна сделать это сама. Сейчас никакой помощи. Я бинтуюсь — как он же и учил, — и плачу молча, стараясь не издать ни звука. Даже себе не хочу признаться, что рыдаю.
Не успеваю надеть перчатки, как он берёт моё лицо в ладони — крепко, но бережно. Долго смотрит на слёзы, словно видит в них что-то важное.
— Ты можешь не хотеть целовать меня, — его голос острый, как нож. — Можешь не хотеть, чтобы я прикасался к тебе. Можешь ненавидеть, кричать на меня, проклинать день нашей встречи. Можешь проклинать судьбу, что мы встретились, что ты тогда заблудилась в Йеле и попала в западное крыло. Делай что хочешь. Но не проси меня держаться в стороне, когда ты разбита и страдаешь.
Я открываю рот.
Хайдес резко сокращает дистанцию. Его губы касаются моей щеки, целуют слёзы. Потом — другой. Он отстраняется, и я вижу, как он пробует на вкус солёные капли.
— Запрети мне всё, что хочешь. Только не мешай быть рядом. Это единственное, чего прошу.
— Я всё равно злюсь на тебя, — шепчу я.
— О, знаю. — Он усмехается. — И должен признать: ты чертовски милая, когда злишься на меня.
Я встаю на носки, и он в растерянности чуть откидывает голову.
— Я уже говорила, что если захочу простить, тебе придётся молить греческого бога сожаления. Надеюсь, ты молишься и не перестаёшь.
Его губы трогает тень улыбки.
— Для тебя, Хейвен, я бы молил всех богов разом. Попросил бы, чтобы придумали новых, чтобы у меня было ещё больше шансов, что кто-то услышит. Может, ты всё ещё не поняла.
Я опускаюсь обратно на пятки, беру у него перчатки и натягиваю. Не в силах продолжить разговор. Он не сводит с меня глаз. Наконец проверяет, что перчатки закреплены, и бьёт по мешку — мол, начинай.
Я сжимаю зубы. Первый удар — слабый. Второй ещё хуже. Но я не корю себя, хотя обычно строга к себе. Бью снова и снова, пока слёзы не высыхают, пока дыхание не сбивается и мышцы не горят.
И когда плач останавливается — удары становятся мощнее. Пот скатывается с линии волос вниз по шее, по спине. С каждым ударом мешка во мне разгорается адреналин, сладость того, что хоть в чём-то я справляюсь.
Хайдес вдруг берёт мешок за бока — и я замираю, рука всё ещё занесена. Я задыхаюсь, сердце бешено колотится, горло жжёт.
Злость возвращается.
— Этого мало, — выдыхаю я. Огонь жжёт связки, но даже сквозь боль сильнее — ярость. Я опускаюсь на колени, перчатки ложатся на бёдра, и я жадно тяну воздух. Если уж я должна чувствовать эту адскую боль, пусть хотя бы физическая отступит.
— Конечно мало, — звучит голос за спиной. — Ты бьёшь не того. Почему не врезать Хайдесу?
Я резко оборачиваюсь. В дверях стоит Арес, привалившись к косяку. Руки скрещены, кожа бледная и натянутая, под глазами чёткие тени, заметные даже отсюда.
За ним появляются Гермес и Аполлон. Гермес — с любопытством, Аполлон же сверлит кузена таким взглядом, будто тот готов взорваться с секунды на секунду.
— Или лучше, — продолжает Арес, — почему бы тебе не сразиться со мной?
— Вот наконец-то сказал что-то толковое, — роняет Хайдес.
Арес двигается к нам. Каждый его шаг — сама природная грация, и, возможно, он даже не осознаёт этого. Искусственный свет сверху ложится на его бледную кожу и усталое лицо. Я ловлю себя на мысли: он вообще спит хоть иногда? Или что за чёртом делает, чтобы выглядеть наполовину мёртвым?
— Даже не верится, что я это говорю, но… — я вздыхаю. — Я не хочу драться с тобой, Арес.
Хайдес оказывается рядом в одно мгновение:
— А я хочу. Моё предложение тоже в силе?
Арес не сводит с меня глаз. Хоть потолок обрушься — он продолжит смотреть с этим нахальным, вызывающим прищуром.
— Нет, только для Коэн. Я хочу чтобы ее руки касались меня.
— Руки, которыми я с удовольствием тебя придушу, — уточняю я.
Брови Ареса взлетают вверх, и его взгляд скользит по моему горлу.
— Можешь попробовать, Коэн.
Я затаиваю дыхание. Чувствую ярость Хайдеса в воздухе — будто ядовитый газ. Аресу же всё это явно в удовольствие.
Аполлон проходит мимо и встаёт справа от Хайдеса. Гермес настолько увлечён происходящим, что даже не двигается с дверного проёма.
— Ну так что? — подначивает Арес. — Готов поспорить, Хайдес не только лишает тебя шлепков, но и руки к горлу никогда не прикладывает.
— Да что у тебя вообще с головой? — срываюсь я.
— Нет, ну он прав, — встревает Гермес. — Шлепки — это мило.
Арес облизывает губы и делает презрительную гримасу.
— Если развернёшься сейчас спиной, Коэн, мы можем наверстать упущенное.
Я выдыхаю, как бык перед алой тряпкой. С силой сталкиваю перчатки, и глухой звук разносится по залу.
Хайдес каменно-непроницаем, хотя угадать его мысли несложно:
— Persefóni mou, надеюсь, ты передумала и всё-таки дашь ему в морду.
Без всякого предупреждения я бью Ареса в плечо. Силу держу при себе, зато у меня есть фактор неожиданности. Он не ждёт удара и отлетает назад с вытаращенными глазами. Но через секунду уже скалится, как безумец, потирая место удара и глядя так, что мне кажется — он раздевал меня этим взглядом.
Я подпрыгиваю вокруг, давая ему время натянуть перчатки. Застегнуть их некому, он морщится и ругается, но всё же становится в стойку, следя за каждым моим движением.
— Хочешь музычку на фон, пока Маленький Рай валит тебя на лопатки? — спрашивает Гермес, плюхаясь на скамью с телефоном в руках. Его ногти, выкрашенные ядовито-зелёным, сверкают как прожекторы.
Арес делает ошибку, отвлекаясь. Поворачивает голову к Гермесу, а я уже скольжу ему за спину. Он замечает краем глаза, но поздно: я врезаюсь коленом в его спину. Арес рычит от боли, отвечает ударом локтя в живот — воздух вылетает из меня. Он резко разворачивается, и, пока я ещё не успела поставить ногу на пол, хватает меня за икру. Пытается повалить, чтобы рухнуть вместе на мат.
— Тебе нравится сверху, Коэн? — ухмыляется. — Или предпочитаешь снизу?
Я резко отталкиваюсь другой ногой назад и вырываюсь. И сразу же — удар в лицо. Следом вторым кулаком в живот. Арес падает, и пусть даже делает это красиво, но оказывается распластан на спине. Голова чуть приподнята, чтобы видеть меня.
Он пробует подняться — я вдавливаю подошву в его грудь и возвращаю его вниз.
— Да, мне нравится сверху, — усмехаюсь.
Он отвечает той же улыбкой. Его дыхание ровное, будто усилий не было вовсе.
— Ах вот как?
Меня бесит, что на нём это никак не отражается. Я сильнее вдавливаю ногу.
— Можешь у моего парня спросить подтверждения.
Хайдес лениво поднимает руку и криво улыбается:
— Вот он я. Всё правда.
Арес даже не смотрит на него. Облизывает губу:
— Это не та «подтверждёнка», что я имел в виду.
Хайдес подходит ближе, нависает, глаза — сплошная тёмная буря. Он явно готов включиться и добить соперника.
— Перестань, иначе потом зубы свои по полу собирать будешь.
Арес хохочет, обнажая ровный белый ряд. Но, прищурившись, я замечаю: не такой уж он идеальный. Правый резец сколот, уголок сбит. Он тоже это понимает — и проводит языком по неровному краю.
И всё. В следующее мгновение горячая рука хватает меня за ногу, ту самую, что прижимает его грудь. Я валюсь вперёд, прямо на него, — как он и хотел. Но прежде, чем я успеваю удариться лицом о мат, его ладони удерживают моё лицо в воздухе, в каких-то миллиметрах от пола. Я замираю, щеки пылают, грудь ходит взад-вперёд.
— Слышу твоё дыхание, — шепчет Арес так, чтобы это было только для меня. — Оно сбилось от испуга? Или потому, что тебе понравилось лежать на мне?
— Конечно, от испуга.
— Конечно, врёшь как дышишь.
Он прав. Это не испуг. Но и не удовольствие. Я думаю только о его руках, которые не дали мне удариться. О таких же жестах Хайдеса. Может, и в Аресе есть крупица доброты. Если бы он только перестал ко мне клеиться…
— Уже всё? — спрашивает он с оттенком разочарования. — А я только начал получать кайф.
Я закатываю глаза, отталкиваюсь ладонями от пола и поднимаюсь. Арес остаётся лежать, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу, будто загорает на пляже.
Оглядываюсь: Гермес, Аполлон и Хайдес следят за нами, лица — непроницаемые.
— Бой окончен, — первым говорит Хайдес. Его голос звучит глухо, безжизненно. — Убирайся.
Арес кривится:
— Вот так ты благодаришь, что я помог твоей девчонке так, как ты не смог? И, кстати, она тебе правда девчонка? Судя по вашей ссоре…
— Хватит, — рявкает Хайдес. И в этот миг он до жути похож на Кроноса. Та же власть, та же сталь в голосе и позе. Когда кажется, что он сейчас сорвётся и врежет, но он удивляет всех. — Убирайся. — Слово звучит медленно, со смертельной ясностью, от которой у меня по спине бегут мурашки.
Арес становится серьёзным. Вскакивает одним движением, отряхивает одежду. Хайдеса даже не удостаивает взглядом. Но мне — дарит напоследок ухмылку:
— Когда захочешь выплеснуть злость, знаешь, где меня найти.
Он почти у двери, когда я окликаю:
— Ты бы позволил мне избивать тебя только ради того, чтобы я выпустила пар?
Он останавливается, кладёт ладонь на стену и барабанит пальцами.
— Сегодня ты схитрила. В следующий раз я не пощажу. Я не Хайдес — я не сброшу перчатки и не встану на колени, чтобы дать тебе победить.
— Не похоже на способ завоевать девушку, — комментирует Гермес, жуя круассан.
Арес молчит. Машет рукой в прощании и исчезает за дверью. Его шаги ещё долго гулко разносятся по коридору, пока не стихнут совсем.
Гермес встаёт, Аполлон подходит к нему. Оба смотрят на Хайдеса, который стягивает с меня перчатки и кладёт их на место. Я остаюсь стоять, руки всё ещё в бинтах, тело ноет, мышцы болят, голову сдавливает.
— Хочешь последний кусочек? — спрашивает Гермес у Аполлона, протягивая ему квадрат круассана. Как раз серединку, где джем вот-вот вывалится наружу.
Тот пожимает плечами:
— Давай.
Но прежде, чем кусочек доходит до цели, он выскальзывает из пальцев Гермеса и плюхается на белый кроссовок Аполлона джемом вниз.
Гермес таращит глаза:
— Упс.
Аполлон не говорит ни слова. Ни эмоции, ни движения. Даже не пытается поднять кусок. Просто разворачивается и выходит из зала стремительным шагом — с той же скоростью, что и Арес.
Мы с Гермесом обмениваемся взглядом. Сначала серьёзным. Потом уголок его губ дрожит, готовый изогнуться вверх, и меня заражает та же искра. Мы прыскаем одновременно, как двое детей, натворивших глупость и видящих в этом только смешное.
— И что же мне выбрать?
Мой вопрос лишает его дара речи. Я всё ещё улыбаюсь. Не потому, что разговор доставляет удовольствие, а потому что я так вымотана, что могла бы прямо сейчас шагнуть в этот лабиринт.
Его кадык вздрагивает. — Думаю, ты должна выбрать себя.
— Как ты можешь такое говорить? Как можешь предлагать мне отправить туда моего брата?
Гермес отводит взгляд, и светлый локон падает ему на нос, щекоча кожу. — Говорю, потому что он сам этого хочет. И потому что ты уже достаточно принесла себя в жертву.
— Но… — пытаюсь возразить.
Он резко обрывает, и, может быть, впервые показывает грубость:
— И ещё… потому что я эгоист. Я предпочёл бы, чтобы пострадал твой брат, а не ты.
У меня пересыхает во рту. Свежий запах Хайдеса заполняет лёгкие, и я даже не сомневаюсь — он совсем рядом. Я не свожу глаз с Гермеса, не в силах ответить. Хочется и обругать его за жестокость, и в то же время — расплакаться и обнять. Он уходит, не добавив ни слова. Я остаюсь глядеть на крошки его круассана у своих ног.
— Хочешь услышать забавную вещь, Хейвен? — произносит Хайдес, выходя так, чтобы я его видела. — Ты всё время говоришь о том, как я смотрел на ту девушку, ту, что отец назвал «Персефоной». Но ни разу не заметила, как сама улыбаешься Аресу.
— Что ты… — начинаю.
— Это больнее, — перебивает он. — Потому что я пытаюсь вернуть себе память о подруге из самого тёмного времени моей жизни. А ты улыбаешься идиоту, которому важно лишь сеять хаос.
— Хайдес, ты не можешь всерьёз…
Он не даёт мне договорить и уходит, повернувшись спиной.
Я валюсь на пол, занимая ту же позу, в какой недавно лежал Арес. Уставившись в потолок, раскидываю руки, стараясь найти удобство. Не знаю, сколько проходит времени. Телефона при мне нет, но я помню, что, когда подняла глаза к окнам, солнце стояло в зените. А потом — будто кто-то вырезал кусок плёнки. Пропуск на целый час. Мысли вязнут, снаружи сгущаются тучи, скрывая солнце.
Наверное, я уснула. В конце концов, усталость тела взяла верх: без неё мысли разорвали бы меня изнутри, и я не сомкнула бы глаз.
Я переворачиваюсь на бок, спина ломит. Тяну руку — и задеваю что-то, что звякает. Поднимаюсь на локте.
Рядом стоит поднос. На нём — белая прямоугольная тарелка. Судя по слипшейся в комок пасте, спагетти тут уже давно. Зато бутылка воды ещё прохладная. И под тарелкой зажат листочек.
Me synchoreís. Aplós fovámai min se cháso.
Hades
(«Прости. Я просто боюсь потерять тебя» по-гречески.)
Часть сердца тут же успокаивается: он дал о себе знать, значит, не сердится. Но тут же в голову закрадывается вопрос — какого чёрта он написал это не по-английски? Похоже, мне правда стоит учить греческий. Что-нибудь полезное, а не только фразы, как просить Хайдеса раздеться.
Вздыхаю и беру вилку, аккуратно завернутую в белую салфетку. Втыкаю её в холодный комок и наматываю длинную прядь пасты. Стоит макаронам коснуться языка, понимаю, насколько голодна. Начинаю есть жадно, забыв о том, как слиплись спагетти.
Я почти опустошила тарелку, когда до меня доходит новый звук. Я замираю, прислушиваюсь. Скрипка. Или виолончель. Недалеко. Мелодия затягивает, как пение сирены.
Осушив половину бутылки, бросаю всё и выхожу в коридор. Осторожно иду к гостиной, откуда можно пройти в спортзал. Там сбоку дверь приоткрыта.
За ней — пустая комната с паркетом и росписями на стенах, на которые я даже не смотрю. Потому что есть нечто важнее.
Комната не пуста. В углу стоит Кронос, глаза закрыты, и играет на скрипке. Смычок скользит по струнам. Я никогда не любила классику, но это… одно из самых прекрасных звучаний, что я слышала. В каждой ноте — боль. И вместе с ней — надежда, что она однажды утихнет.
Я уже готова заговорить, сама не знаю зачем, когда замечаю ещё одну деталь. Неподалёку — круглый деревянный столик. На нём один стакан воды, наполненный наполовину. Полон или пуст — как посмотреть.
Мелодия подходит к концу, и я это чувствую, даже не будучи знатоком. Звуки становятся мягче, легче… и вот смолкают. Но эхо держится на стенах, словно сама комната не хочет отпускать эту красоту.
— Я сам написал этот фрагмент, — говорит Кронос. — Лет пятнадцать назад. «I balánta tis Ártemis». Баллада Артемиды. — Он открывает глаза и улыбается. Он знал, что я здесь.
У меня вспотели ладони. Я тут же жалею, что осталась. — Она… красивая, — слова вырываются сами, я не успеваю их удержать.
Его лицо озаряет довольная искра. Он убирает скрипку в футляр, подходит к столику. Ведёт пальцем по краю стакана, очерчивая круг за кругом. — Я написал её вскоре после того, как потерял тебя. Вернулся в приют, чтобы забрать. Но кто-то успел раньше. Твой отец. Твой нынешний отец и Ньют.
Я колеблюсь. — Она звучит… грустно. Всего лишь из-за того, что ты не смог меня удочерить?
Он усмехается глухо. — Грустно? Скорее отчаянно. Боль была чудовищной. В голове, в сердце. Для меня ты стала дочерью в тот самый миг, как я увидел тебя.
— Жутко, — вырывается у меня.
Он кивает. — Знаю. Не все понимают, насколько силён отцовский инстинкт.
— Это не «отцовский инстинкт». Это… безумие.
Кронос кривит губы, залпом допивает воду и стирает капли с губ. Улыбается. — Ты ведь знаешь, как это — пить до тошноты, от жажды? Чувствовать, как вода бурлит в животе?
— Знаю.
— Вот это я хотел тебе дать. Изобилие. Всё, что тебе нужно. И даже то, что не нужно, Артемида. — Его голос — почти молитва. — Тебе не нужно бояться принять соглашение.
Я снова говорю, не фильтруя. — Это значит — стать одной из вас?
В его лице вспыхивает надежда. Он садится, поворачиваясь ко мне. — Ты не будешь моей дочерью по закону. Это невозможно: тебя уже усыновили. Но контракт создаст особую связь. Ты станешь как бы дочерью для меня и сестрой для других.
Все мысли уходят к Хайдесу. — Почему ты так сильно хочешь меня?
— Потому что ты чудесна, Хейвен, — просто отвечает он.
— Мне этого мало. — Я пятюсь. Потом останавливаюсь, любопытство сильнее. — Я хочу ответов. Хочу знать, почему не помню приют. Хочу знать о Хайдесе и той девушке. О себе и Аполлоне. Всё.
Кронос улыбается, будто я первая, кто задал ему по-настоящему важные вопросы. — Всё узнаешь. Когда станешь одной из нас. Когда выйдешь из Лабиринта Минотавра. Обещаю.
Он достаёт телефон, показывает экран. На нём сумма и кнопка «перевести». Его второе обещание с утра: он закроет половину долга уже сейчас, стоит мне сказать «да».
Ньют может не выйти из лабиринта. Может не выиграть деньги. Может оказаться изуродованным, как Хайдес. Или погибнуть. Я могу получить половину суммы уже сегодня. И смогу торговаться с Кроносом о деталях. Смогу ли выдержать мысль, что он будет звать меня «Артемида»? Смогу. Смогу ли мириться с тем, что придётся управлять игровым залом? Смогу. Смогу ли…
— Никаких отношений с Хайдесом.
Будто прочёл мои мысли. Я сжимаю кулаки, и он замечает это сразу. Ему смешно.
— Почему? — выплёвываю.
Кронос поднимается с усталым вздохом. Разглаживает чёрную рубашку, не торопясь, будто важно убедиться, что она сидит идеально.
— Артемида и Афина — две богини, что отвергают мужчин. Целиком посвящены лишь своим занятиям. Не тратят время на подобные вещи. И, главное, ты не можешь состоять в отношениях с одним из братьев. Пусть даже вы не связаны кровью, пусть даже нет официального усыновления. Репутация семьи превыше всего. Я хочу, чтобы ты любила Хайдеса как брата. И ничего больше. Сможешь, Хейвен? Сможешь ради семьи отбросить эту глупую связь?
Я думаю о Ньюте. О своём отце. О матери.
— Да, — мой ответ вырывается как захлебнувшийся хрип.
— Прости, что?
Я сглатываю, с усилием прочищая горло:
— Да. Я согласна.
Кронос одаривает меня улыбкой — искренней, широкой, во весь рот. Та заразительная, что меняет всё его лицо, даже глаза. Не его обычная, самодовольная и пугающая. Нет, он и правда счастлив. Счастлив, что получает меня. И я не знаю, стоит ли ощущать себя польщённой или до смерти напуганной.
Он кивает куда-то за мою спину:
— Лучше беги и скажи это Ньюту. Он у лабиринта, вместе с остальными.
Иногда импульсивность полезна. Я не теряю времени на глупые вопросы. Срываюсь с места с неожиданной для себя скоростью. Оставляю Кроноса позади и мчусь в гостиную. Помню, что лабиринт — слева от виллы. Выбегаю через стеклянные двери первого этажа и рвусь наружу.
Лёгкие горят, умоляя замедлиться. Ноги становятся свинцовыми. Холодный воздух хлещет по лицу.
Я уже вижу лабиринт. Слышу голоса, спор, чьи-то выкрики. Я бы сама закричала, чтобы предупредить о своём приходе, но сил нет. Кажется, вот-вот рухну на траву, и никто никогда не узнает, что я пыталась остановить.
Меня зовёт знакомый голос. Узнаю взъерошенные волосы Аполлона. Он что-то говорит, но я не слышу. Воздуха катастрофически не хватает — и понимаю, что дело не только в беге. Это паническая атака.
— Я согласна, — бормочу. — Я согласна на сделку. — Повторяю снова и снова, дважды, трижды, лишь бы Аполлон понял. — Останови моего брата. Скажи, что я согласна. Он не должен… он не должен входить…
Ноги подкашиваются. Аполлон успевает поймать меня, обхватив за талию и прижимая к себе. Я пытаюсь вырваться и трясу головой. До входа ещё метры, но всё расплывается, фигуры двоятся. Я различаю только ярко-голубые волосы Посейдона.
— Иди сам, — шепчу Аполлону. Глотаю, горло дерёт. — Ты должен предупредить их. Умоляю.
— Я не могу оставить тебя…
— ИДИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — нахожу последние силы, и это мой последний крик.
Аполлон отпускает. Я оседаю на колени, ладонями упираюсь в мокрую, холодную траву. По шее начинают стекать капли — то ли морось началась снова, то ли дождь вернулся.
Я прищуриваюсь. Белая, слишком широкая рубашка Аполлона выделяется среди остальных. Он добежал до своей семьи и передаёт то, о чём я просила. Говорит Ньюту, что он не должен входить, потому что я согласилась. Для него всё закончено. А для меня только начинается.
Ко мне бросается Хайдес. Его фигура — единственная, что вижу ясно. Он поднимает меня с земли, прижимает затылком к своему тёплому плечу. Его пальцы скользят в мои растрёпанные волосы. Его губы касаются уха:
— Всё хорошо. Всё закончилось. Ты в порядке? Скажи что-нибудь, Хейвен, умоляю.
Но мои глаза прикованы к брату, спорящему с Аполлоном. Язык предательски сворачивается, не давая произнести ни слова.
— Persefóni mou, — шепчет Хайдес.
И вдруг всё идёт наперекосяк. Ньют резко разворачивается к лабиринту. И рывком бросается внутрь, переступая порог.
Раздаётся пронзительный скрежет решётки, захлопывающей вход. Ньюта запирают внутри.
Я кричу. Или издаю то, что осталось от голоса. Этого мало, но достаточно, чтобы все обернулись.
Хайдес несёт меня к Лайвли, но я вырываюсь, хочу только к Аполлону.
— Что, блин, ты сделал?! Я же согласилась! Согласилась! Почему мой брат там?! Почему он вошёл?! — я со всей силы ударяю его в грудь. — Что ты ему сказал?!
Аполлон стискивает челюсти. Обычно он не выдерживает моего взгляда, но сейчас не отрывается. Вина точит его изнутри, и пусть она сожрёт его дотла.
— Аполлон сказал нам, что ты отказалась, — вмешивается Зевс, прищурив глаза. — Сказал Ньюту: если он ещё хочет, пусть идёт.
Я задыхаюсь. Аполлон солгал. Он слышал меня, слышал всё — и всё равно обманул. Обманул меня. Обманул моего брата. Аполлон. Тот, кого я считала самым добрым. Тот, кто с самого начала был рядом. Тот, с кем, как оказалось, я связана с детства, с приюта.
— Я не мог позволить, чтобы ты пострадала, — наконец выдавливает Аполлон. — Я надеюсь, однажды ты сможешь простить. А если нет… я пойму. Но хотя бы буду знать, что ты в безопасности.