Полнолуние
Артемида была богиней охоты, а позже стала одной из ипостасей луны. Она олицетворяет растущую луну; Селена — полную, а Геката — убывающую.
Дни тянутся медленно, вязко, утомительно. Секунды липнут ко мне, как платье не по размеру. Минуты колышутся, будто сухие листья на ветру, никак не касаясь земли. Часы крутятся впустую.
Каждый миг я провожу у кровати Ньюта. Отхожу только ночью, чтобы поспать. И не всегда сижу одна — и это хорошо. Плохо лишь то, что иногда компанию составляют те, кого видеть меньше всего хочется.
Заглядывают даже Зевс, Посейдон и Гера. Никогда не задерживаются. Они куда менее лицемерны, чем кузены. Им плевать на Ньюта — это ясно без слов. Приходят из уважения: жизнь есть жизнь, и он — мой брат.
Арес выдержал пять минут. Появился с… флейтой.
Утверждал, что вычитал в интернете: музыка помогает выводить людей из комы. Сначала дул сам — ужасно, добавлю. Когда я уже не могла терпеть эти фальшивые звуки, он начал постукивать флейтой по сжатому кулаку Ньюта. Знаю: вернётся, несмотря на мои угрозы. А может, именно поэтому и вернётся.
Единственный, кто не исчезает, — Хайдес. Постоянный. Молчаливый. Каждое утро я прихожу ровно в восемь — он уже здесь. Сидит в дальнем углу на неудобном металлическом стуле. На столике меня ждёт завтрак, который, очевидно, принёс он. К обеду исчезает только затем, чтобы добыть еду для меня. И как бы это ни было возможно, к восьми вечера, когда я возвращаюсь к себе, возле двери всегда стоит поднос с ужином.
Во всём остальном он безмолвен. Приветствует, конечно, но не навязывает разговоров. Я не знаю, благодарна я за это или мне от этого только хуже. Может, он сам чувствует себя лицемером. А может, просто хочет быть рядом. Не знаю. Сейчас его чувства точно не в списке моих приоритетов. По крайней мере, я упорно пытаюсь себя в этом убедить. Первым идёт Ньют. А сразу после — Хайдес. И где-то в крошечном уголке головы зудит чувство вины за то, как я обошлась — и продолжаю обходиться — с Аполлоном. Крошечное. Почти ничтожное.
Заходит и Лиам — навестить друга. У него мотивы благороднее, хоть его визиты не радуют. Но всё же он куда менее раздражающ, чем Арес. Каждый раз, как открывается дверь и появляется Лиам, в комнате эхом звучит глухой удар — это Хайдес с силой отклоняет голову к стене, молча выражая протест.
Щёлкает ручка двери за спиной.
— Привет, ребята. Как Ньют? — это Лиам.
Хайдес снова бьётся затылком о стену.
— Стабильно. Как и всегда, — отвечаю я.
Когда он подходит ближе, я оборачиваюсь и невольно удивляюсь. Щёки пылают, пахнет кремом от солнца. А на шее — ожерелье из разноцветных бусин. Лиам замечает мой взгляд и трогает его.
— Нравится? Купил сегодня в Сантoрини.
— В Сантoрини? — переспрашиваю я.
Он кивает, садится на край кровати, аккуратно, чтобы не задеть ноги Ньюта.
— От Афин до Сантoрини меньше часа лёта. Там чудесно, если интересно.
Я вздыхаю. Глупо злиться, что у других жизнь идёт дальше. Я не могу требовать, чтобы все страдали, как я. Или хотя бы делали вид что страдали. Лиам и так задержался здесь дольше ради Ньюта.
— Напомни, почему ты до сих пор не вернулся в Штаты? — врезается в тишину скрипучий голос Хайдеса. Я почти успела забыть, что он здесь.
Лиам поворачивается к нему:
— В твоих словах, кажется, я уловил лёгкий упрёк.
Хайдес уже открывает рот для ответа, но я поднимаю ладонь — и этого хватает, чтобы он умолк.
— Не надо.
Лиам копается в холщовой сумке с надписью I LOVE GREECE. Даже не заметила, что он её носит. Спрашивать не приходится — Лиам сам всё расскажет. Даже то, о чём его никто не просит. Особенно это.
К моему удивлению, он достаёт ещё два ожерелья, такие же, как на нём. Одно надевает Ньюту, почти не касаясь, будто боится причинить боль. Второе протягивает мне. Я беру.
— Зачем? — шепчу, перебирая бусины. Они идеально круглые, гладкие.
Лиам снова садится, пожимает плечами. Я надеваю ожерелье под его взглядом.
— Увидел в лавке сувениров и подумал: будет красиво подарить тебе и Ньюту. Ну, как оберег. Как талисман, на который мы скинем все надежды и молитвы. Понимаешь?
Я глажу бусины, удивлённая, что Лиам сказал что-то такое светлое.
— Понимаю. Спасибо. Оно и правда красивое.
Хайдес слушает внимательно. Подался вперёд, сцепил пальцы. Смотрит на ожерелье у меня на шее, но глаза скользят всё ниже.
— У радуги есть особый смысл? Здоровье? Надежда?
Лиам пожимает плечами:
— Откуда мне знать. Просто понравилось. Этого мало?
Молчание. Тиканье настенных часов перекликается с писком аппаратов, к которым подключена жизнь Ньюта. Я ловлю взглядом стрелки. Полвосьмого. Сегодня дата особенная.
— Тридцать первое декабря, — бормочет Лиам, будто читает мои мысли.
— Спасибо, у нас тоже есть календарь, — огрызается Хайдес.
Тот не реагирует. Сосредотачивается на мне, кладёт ладонь на мою, сжимающую руку Ньюта.
— Я не про это. Я о том, что тебе стоит отвлечься. Я понимаю: праздновать Новый год — последнее, чего ты хочешь. Праздновать вообще. И я не это предлагаю. Но тебе нужно… — он запинается. — Нужно хоть как-то развеяться. Ты пять дней сидишь тут без движения, изводишь себя. Ньют не проснётся только потому, что ты рядом. Ты ведь знаешь?
Впервые после выхода Ньюта из лабиринта я решаюсь озвучить то, что думаю. Опускаю голову, гляжу на наши сцепленные руки.
— Если я перестану думать о нём хотя бы на секунду, это будет предательством. Будто я худшая сестра на свете. Мне кажется… — Я задыхаюсь. Слова давят изнутри. — Мне кажется, они усыновили не ту девочку.
Я чувствую на себе два взгляда. Знаю: глаза Хайдеса — полные злости и недоверия.
— Хейвен, — окликает он.
— Мне кажется, я не заслужила, чтобы меня усыновили. Если я не провожу с ним каждую минуту и не думаю о нём постоянно… — голос дрожит. — Может, в приюте были дети получше. Которые справились бы лучше.
— Ты и есть та сестра, которая ему нужна, — с нажимом говорит Лиам, но этого мало, чтобы я подняла голову. — Хейвен, ты отличная сестра.
Я криво усмехаюсь, качая головой.
— Я всегда мучила Ньюта, — шепчу, стыдясь самой себя. — Была хаотичной, неуправляемой, вечно лезла в авантюры. Ему приходилось быть мне и братом, и родителем. Он предупреждал держаться подальше от Лайвли, а я не послушала. И втянула его. — Губы дрожат, глаза горят. — Это моя вина, что он в коме.
Тишина. Только машины и часы. Время идёт, безжалостное, и каждая секунда режет сильнее предыдущей. Я не знаю, сколько ещё выдержу.
— Если он не справится, — выдыхаю, — я себе этого никогда не прощу. Даже думать об этом не могу. Не могу…
Хайдес уже поднимается, чтобы подойти, но Лиам его опережает, наклоняясь ко мне:
— Хейвен, смотри на меня, — приказывает.
И я подчиняюсь — только потому, что никогда не слышала у Лиама такого твёрдого, безапелляционного тона.
А лицо у него мягкое, доброе.
— Я знаю Ньюта давно…
— Вы же познакомились только на первом курсе Йеля? — вклинивается Хайдес.
— Именно.
— А сейчас второй.
— Верно.
— Значит, год с хвостиком.
— Хайдес, заткнись, пожалуйста. И знай, мне чертовски трудно говорить это именно так, потому что ты всё ещё меня пугаешь, — выпаливает Лиам.
Хайдес усмехается и откидывается на спинку стула, больше ничего не добавляя.
Лиам глубоко вдыхает, будто собирая мысли в кучу.
— Утром, в твой первый день в Йеле, в сентябре, Ньют ворвался к нам в кафетерий — запыхавшийся, взволнованный. Даже не поздоровался. Сразу выпалил: «Сейчас придёт моя сестра. Она первокурсница на юрфаке». — Лиам улыбается при воспоминании. — Тогда я понял, что это была не тревога, а возбуждение. Чистая эмоция. Он буквально не находил себе места в ожидании. — Он нахмуривается. — Я правильно употребил слово “трепетное ожидание”?
Я давлю смешок:
— Да, Лиам, всё в порядке.
Наши взгляды с Хайдесом пересекаются, и в его глазах мелькает тень улыбки.
— А знаешь, что он ещё о тебе сказал, когда мы спросили, какая ты? — продолжает Лиам. Я качаю головой. — Цитирую дословно: «Хейвен — моя младшая сестрёнка. Она доставляет столько хлопот. Но делает мою жизнь интереснее. Без неё всё было бы чёрно-белым».
Я не удерживаюсь — срывается всхлип. Свободной рукой закрываю рот, а слёзы текут, как у глупой. Но впервые за неделю это слёзы не горя, а радости. Я знаю, что Ньют любит меня, и всё равно всегда жила с убеждением, что я — обуза.
Лиам треплет меня по волосам и встаёт. Замирает у кровати, глядя на друга, с видом человека, который не уверен — сделал ли он достаточно, стоит ли остаться или лучше уйти.
Я уже собираюсь его отпустить, сказать, чтобы шёл отмечать Новый год с Гермесом и Посейдоном, когда Ньют произносит. Не что-то новое — всё по-старому. Его состояние стабильно. Он бормочет бессвязно, отдельные слова, из которых не складываются осмысленные фразы. Поэтому мы всё записываем. Может, в его голове они идут в порядке, но вслух вылетают спутанно, помимо воли.
— …цветы.
Хайдес уже с телефоном наготове, обходит кровать и записывает.
— «Цветы»? — уточняет он.
— Да, цветы. — Бессмыслица. Как всегда.
— Три, — шепчет Ньют. Лицо неподвижное, ни малейшей мимики.
Хайдес фиксирует и «три». Мы ждём продолжения, но, похоже, на сегодня всё. Слишком загадочно. Слишком издевательски. Даже его бредовые обрывки похожи на часть игры. Тут всё игра. Только вот на кону — настоящая жизнь. А мы пешки Кроноса. Он тасует нас, как ему вздумается, гоняя по своей доске.
— Какие слова у нас уже есть? — уточняет Лиам у двери, готовый уйти.
Хайдес вздыхает. Свет экрана ложится на его лицо. И только теперь я замечаю, какой он измотанный: круги под глазами — пусть не такие глубокие, как у Ареса, но глаза потухшие. Костяшки пальцев снова в ранах. Он снова боксирует без перчаток. И, думаю, делает это ночами, крадя у сна часы.
— «Цветы», «три», «Минотавр», «один», «дорога», «люди», «предательство», — перечисляет он по памяти. Читать даже не нужно: я и сама их знаю. Повторяю, как заклинание, пока не затошнит, каждый вечер перед сном.
— Странно, — хмыкает Лиам. Чешет затылок, натянуто улыбается. — Ладно, увидимся. Может, даже сегодня… — он снова цепляется за прежний разговор. — В полночь. Чтобы встретить Новый год вместе.
Хайдес издаёт звук, больше похожий на издёвку.
Лиам закатывает глаза, я машу ему рукой. Дверь хлопает, и снова остаёмся только мы трое: я, Хайдес и неподвижное тело моего брата.
До восьми осталось чуть-чуть. Я поднимусь наверх, и у двери своей комнаты найду ужин. Съем молча за столиком, который кто-то поставил для меня, потом — душ, постель. Или нет: ворочания, пустые мысли, желание, чтобы Хайдес был рядом. И повторение слов, которые Ньют бормочет каждый день. А к трём ночи сон всё-таки одолеет, и веки сомкнутся от усталости.
Где-то вдалеке рвётся фейерверк, раздаётся шумная возня, я отворачиваюсь к окну. Хайдес же смотрит на меня.
— Сегодня ночью спать будет труднее, — говорит он. — В канун Нового года залы игр полны народу. Вся островная толпа там. Прости.
После рождественских каникул Олимп снова открылся для клиентов. Вечный поток людей, всех возрастов и видов. Мужчины говорят по-русски, по-китайски, по-итальянски, по-гречески и на языках, которых я даже не узнаю.
— Есть какое-то особое мероприятие в новогоднюю ночь? — спрашиваю наконец.
Хайдес явно удивлён, что я сама к нему обратилась и не отвела взгляд. Он сразу пользуется моментом, хоть и держится настороже.
— Да. Все выигрыши в играх удвоены. Можно сорвать кучу денег — и проиграть не меньше.
— Поняла.
Мой короткий ответ словно обрушивает его настроение. Наверное, он надеялся, что мы поговорим по-настоящему, что начнём сближаться. Я бы хотела. Правда хотела бы. Но неподвижное тело брата перед глазами держит меня на месте.
Стрелки показывают восемь. По привычке я целую Ньюта в лоб и шепчу:
— До завтра.
Заставляю себя отойти и иду к Хайдесу, ждущему у двери.
Мы выходим молча. В коридоре сталкиваемся с доктором Куспиэлем. Он кивает мне — вежливо, но торопливо, лишь бы я снова не задала один и тот же вопрос: «Есть улучшения? Каковы шансы, что он проснётся?» Думаю, он меня ненавидит. Наверное, я самый надоедливый родственник пациента, что ему попадался.
В гостиной виллы Лайвли я останавливаюсь, ноги будто приросли к полу. Хайдес идёт впереди, но тут же чувствует, что я застыла. Оборачивается — в глазах тысяча вопросов.
— Хейвен?
Я смотрю сквозь стекло на пляж.
— Я не хочу в комнату. Я хочу на берег.
— Хорошо, — медленно кивает он. — Никто тебе не запретит.
Я сглатываю и сжимаю кулаки, борясь с упрямой частью себя. То есть с девяносто девятью процентами меня.
— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.
Слова срываются шёпотом, но Хайдес слышит. Он явно не знает, как реагировать. Из всех признаний это было бы последним, чего он ждал.
— Тогда идём, — отзывается он осторожно, будто боится, что я передумаю, будто не хочет себя обмануть.
Я делаю лишь два шага наружу, как он кладёт ладонь мне на плечо.
— Только сначала возьму поесть, — говорит. — Ты ведь с обеда ничего не ела, кроме того сэндвича.
Я даже не помню, что ела сэндвич восемь часов назад.
— Я скоро вернусь.
Я выхожу дальше, на террасу рядом с гостиной, и облокачиваюсь на белый парапет, скрестив руки. Внезапно накатывает голод. Уже темно, но остров усыпан миллиардами огней тёплого оттенка. Это было бы чудо, если бы мы не находились на территории Кроноса Лайвли.
Из игровых залов, выстроенных в разных геометрических формах, доносится приглушённая музыка. Смесь самых разных песен, которая каким-то образом сливается в единое целое и не раздражает. На острове всё в движении. Люди снуют туда-сюда: по дорожкам между каменными стенами и вечнозелёными изгородями, даже с моря — там причаливают новые лодки с клиентами.
Хайдес возвращается довольно быстро. Ставит на столик белую салфетку, сверху — квадратную чёрную тарелку. Внутри — кусочки курицы с цукини и запечённым перцем. Справа три ломтика поджаренного хлеба. Он кладёт салфетку, приборы, присаживается рядом и указывает на свободный стул:
— Садись, ешь.
Я не заставляю себя упрашивать. Ем скорее по необходимости, чем с аппетитом, но вкус приятно удивляет: курица сочная, овощи хорошо прожарены и отлично приправлены. Я даже макаю хлеб в соус. Хайдес не сводит с меня глаз. Отворачивается только затем, чтобы унести тарелку и вернуться с бутылкой воды. Я выпиваю почти всю.
— Пойдём? — спрашивает он.
Я киваю:
— Спасибо.
Он изящным движением пропускает меня вперёд. Я уже знаю дорогу: мы выходим по боковым ступеням, внизу — пляж. Он идёт за мной молча.
Мы снимаем обувь, когда песок становится плотным. Луна сегодня полная. Она сияет над водой и отражается в чёрной глади, оставляя мириады блестящих дорожек. Я замираю, вскинув лицо к свету.
И только спустя время понимаю, что Хайдес стоит рядом и смотрит не на небо, а на меня.
— Ты любишь луну? У тебя выражение… — его голос едва слышен, — …будто ты её боготворишь.
— А ты любишь меня? — отвечаю так же тихо. — Ведь смотришь точно так же.
Он делает шаг ближе. Ветер приносит его свежий аромат и растрёпывает волосы. Одна непокорная прядь падает на переносицу, но он её не убирает.
— Я люблю тебя. Это другое. И смотрю на тебя с благоговением.
Я позволяю его словам накрыть меня, как тёплому покрывалу. Повторяю их про себя, как колыбельную. Может быть, я перестану каждую ночь твердить бессвязные слова Ньюта и начну шептать себе его признание. Но чувство тает слишком быстро — и он это видит.
Хайдес протягивает мне ладонь, раскрытую вверх. На этот раз моё колебание его не останавливает.
— Давай сыграем в игру, Хейвен.
— Не думаю, что у меня сейчас подходящее настроение для игр, — вырывается у меня. Я никогда раньше такого не говорила.
Его рука остаётся вытянутой.
— Только сегодня. Сделаем вид, что ничего не было. Сегодня Зимний бал, и мы только что были вместе. Вернёмся на несколько страниц назад — в главу, где мы были счастливы. Согласна?
Больше всего на свете я этого хочу. Потому что мою печаль могут развеять только две вещи: пробуждение Ньюта и близость Хайдеса. А если первое — просьба слишком великая, то второе даётся не легче.
— Но потом нам придётся вернуться сюда. В эту запутанную, поломанную часть истории.
— Придётся, — соглашается он. Его пальцы едва заметно шевелятся, зовя меня. — Но где бы мы ни оказались, в светлых или мрачных главах, мы будем рядом.
Глаза предательски увлажняются. Я стала слишком уязвимой, и мне это не нравится. Никогда не была из тех, кто легко плачет. Это Ньют способен рыдать над одним и тем же фильмом пятьдесят раз.
— Забудь, каким я был козлом, — шепчет он с мольбой. — Только сегодня. Пусть даже на полчаса. Я не знаю, сколько смогу удержать. Но забудь достаточно, чтобы взять меня за руку. Не оставляй меня так, в ожидании. Возьми мою руку.
Я всё-таки сплетаю пальцы с его пальцами — крепко, так, будто мы обнялись.
— Надеюсь, ты усердно молишься своим богам о моём прощении. Потому что я действительно хочу тебя простить.
Он чуть улыбается и мягко тянет меня ближе к воде.
— Каждое утро и каждый вечер. И всегда с одной и той же фразой.
— С какой?
— «Пожалуйста, кто бы ни услышал, пусть эта заноза Хейвен Коэн меня простит».
Я смеюсь сквозь слёзы. Пихаю его плечом, он не двигается ни на сантиметр, только притягивает меня ближе — осторожно, но крепко.
Я бросаю обувь в песок и шагаю к воде. Холод омывает ступни, и по ногам взлетает дрожь. То ли от температуры, то ли от того, что ладонь Хайдеса под моим свитером медленно рисует круги на коже.
Краем глаза я ловлю его взгляд. Он снова смотрит так же, как раньше я смотрела на луну. Я приподнимаю бровь — и он будто приходит в себя.
— Почему ты так смотришь?
Резкий порыв ветра растрёпывает мне волосы. Рыжие пряди облепляют лицо, и чем больше я пытаюсь их убрать, тем хуже выходит. Я ворчу, тщетно запихивая их за уши.
Хайдес оказывается у меня за спиной. Прежде чем я успеваю что-то спросить, он берёт меня под локоть и поднимает руку. Проводит ладонью по предплечью вниз, к запястью. Крючком поддевает пальцем резинку — ту самую, что он сам подарил, — и стягивает её.
— Что ты делаешь?
— Завяжу тебе волосы, — отвечает, как ни в чём не бывало. — Они мешают.
Я молчу. Его руки заменяют мои в схватке с моими непокорными прядями. Его пальцы скользят между волос, осторожные, бережные. Уже с первого движения я закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этом прикосновении. Он касается моей шеи, за ушами, скользит по лбу, собирая выбившиеся пряди.
— Знаешь, зачем я спрашивал про луну? — его голос звучит прямо у уха, и я знаю, что он видит мурашки у меня на шее.
Я качаю головой.
— Не шевелись, — строго, но мягко приказывает он. — Иначе собьёшь мне руки.
Я замираю.
— Kaló korítsi, — шепчет он. А через секунду переводит: — Хорошая девочка.
Он делает не обычный хвост — что-то другое. Я не пытаюсь угадать. Мне важно только это ощущение — его ладони, которые расчёсывают мои волосы мягкими, ритмичными движениями.
— Расскажи мне про луну.
Одна прядь всё равно ускользает и падает на лицо, обрамляя его. Хайдес её не трогает. Мне это нравится. Думаю, и ему тоже.
— В ночь, когда ты прилетела сюда с Аполлоном, — говорит он, — мы были на пляже. Луна стояла так высоко и ярко, что казалась ярче солнца. Или, может, мне так показалось. Но когда ты шла по песку навстречу мне и Гермесу, я увидел тебя иначе. Будто сама луна выбрала тебя. Среди всех, кто был там, она осветила именно тебя. Женщину, на которую хотела пролить свой небесный свет. Ночь легла на тебя, Хейвен, как платье, сшитое специально для тебя. Ты была прекрасна. Прекрасна до боли. Прекрасна, как ничто в этом мире. Прекраснее самой луны.
Он заканчивает возиться с моими волосами. Его ладони остаются на моих плечах и скользят ближе к шее. Я накрываю одну своей рукой — не чтобы остановить, а чтобы попросить: не убирай.
— Артемида, помимо того, что она богиня охоты, ещё и одна из трёх ипостасей луны. Так же, как её брат-близнец Аполлон связан с солнцем. Это даже иронично. Я тогда ещё не знала, кем хочу быть для своих родителей, и всё же…
Он не заканчивает фразу. Она зависает, между нами. С одной стороны, это красиво; с другой — напоминает, что где-то есть безумец по имени Кронос, который слишком всерьёз относится к греческой мифологии и собирается меня «удочерить».
Хайдес снова подходит ближе. Я машинально трогаю волосы и сразу понимаю: это коса. Причём сделана аккуратно. Ветер больше не взлохмачивает волосы. И пока я об этом думаю и смотрю, как Хайдес носком пинает камешек, у меня тает сердце. Какие бы проблемы у меня не были — маленькие или большие, — он сумел бы их решить. Даже если я не прошу.
— Ответишь на один вопрос? — нарушаю тишину. Он негромко мычит: мол, говори. — Раз Кронос всё воспринимает буквально и для него я — Артемида… мне что, придётся охотиться на зверей? Притащить ему кабана в знак своей «достойности»? Или телёнка — на алтарь девственниц?
Голова Хайдеса резко поворачивается ко мне, на лице уже расплывается улыбка.
— Ты нелепая, — срывается у него смешок.
— А что не так? Вопрос по делу, — пытаюсь возмутиться, но его улыбка заражает и меня.
Он тянется и щипает меня за щёку:
— Прекрати свои глупости.
— Вообще-то это тебе следовало бы завести пса, если уж мы придираемся к деталям, — добавляю рассеянно, перебирая в голове школьную мифологию.
— Да ну? — он нарочито ироничен.
— Да. И носить чёрные кожаные штаны с заклёпками, — увлекаюсь внезапной идеей. Потом изображаю скорбь: — Или ты не носишь их, потому что тогда все увидят твои худые ноги, Хайдес?
Он ошарашен ровно на секунду. Я вытащила старую шутку — с того утра, когда ввалилась в его комнату, а он стоял голый и одевался. Я тогда не отлипала от темы его «немускулистых ног», и, кажется, он принял это близко к сердцу.
Хайдес шагнул ко мне:
— Забери свои слова.
— Ни за что.
Он рвётся вперёд с лукавой ухмылкой — и просчитывается: он гораздо более отвлечён моментом, чем я. Моя голова — с ним, но часть меня по-прежнему в палате у Ньюта. Концентрации хватает, чтобы подставить ему подножку.
Хайдес спотыкается. Впервые с момента нашего знакомства я успеваю его обойти, быть на шаг впереди. И именно теперь ошибаюсь я: слишком рано праздную победу и не замечаю, как его руки цепляются за мои бёдра и тянут меня вниз.
Он переворачивает нас так, чтобы упасть на песок самому, а я оказалась сверху и не ушиблась. Глухой удар его спины о песок заставляет меня вздрогнуть.
— Ты не ушибся? — спрашиваю.
И в ту же секунду он:
— Ты не ушиблась?
Я поднимаю лицо, встречая его взгляд. Если бы не яркая луна, его глаза были бы совсем тёмными; а так — серебристо-серые, как всегда, красивые. Мы одновременно улыбаемся — осторожно, смущённо. Между нами, всё странно: мы не можем быть далеко и не можем быть слишком близко. Я не могу его простить — и не могу ненавидеть. Не могу сказать «уйди» — и не нахожу сил попросить «останься».
Мы молча смотрим друг другу в глаза. Его пальцы играют с моей косой — кажется, он даже не осознаёт этого.
— Чей любимец у луны сегодня — он или она?
Он улыбается и морщит нос. Кончиком указательного пальца касается моих губ:
— Всегда ты, Persefóni mou. И всегда будешь ты, i mikrí mou agápi.
Каждый раз, когда он говорит по-гречески, мне безрассудно хочется попросить повторить. У него красивый голос — тёплый, хрипловатый, — а на греческом он становится ещё чувственнее, мелодичнее, словно он поёт.
— Что это значит?
— «Персефона моя», — нарочно дразнится.
— А второе?
Он колеблется. При обычном свете я бы поняла, краснеет он или нет.
— «Моя маленькая любовь». I mikrí mou agápi.
Теперь я точно знаю, что мои щёки пылают. Хайдес отводит взгляд, смущается, а у меня сердце грохочет так, что готово разорвать грудь.
— Скажи ещё раз, — шепчу.
Он будто переваривает просьбу, а потом произносит медленно, лаская каждым слогом:
— I mikrí mou agápi, Persefóni mou, agápi mou. — Его ладони идут в такт словам, словно он слепой, который запоминает моё лицо по касаниям: — «Моя маленькая любовь. Персефона моя. Любовь моя».
Я распахиваю глаза. Если бы не ветер, не музыка со всех концов острова, не пьяные голоса и преждевременные хлопки петард — он бы услышал, как бьётся моё сердце.
— Молись своим богам получше, потому что мне хочется тебя поцеловать, — признаюсь.
Его рука замирает. Скользит к затылку, перехватывает косу у основания и потягивает меня к себе. По нервам пробегает разряд.
— Можешь и так.
— Нет.
Я криво улыбаюсь и откидываю с его лба прядь. Даже растрёпанные, волосы у него лежат идеально.
— Megálos pónos ston kólo.
— Ласковые греческие словечки тебе не помогут, — предупреждаю.
— Это значит «большая заноза в заднице».
Он смеётся ещё до того, как я успеваю толкнуть его и сделать вид, что обиделась. Я сползаю с него на песок, он перекатывается туда-сюда и задевает меня нарочно. Я пытаюсь отпихнуть его, а он липнет ещё сильнее: набирает горсточки песка и пытается запихнуть мне за ворот и в волосы; я, всхлипывая от смеха, умоляю его прекратить.
Побеждаю только тогда, когда атакую его причёску и начинаю тщательно её портить.
— Ладно, ладно! — почти истерично сдаётся Хайдес. — Ты выиграла. Игра окончена. Всё.
— Ну и Дива, — бормочу.
— Я слышу.
— На это и расчёт.
Я поворачиваю голову, не двигаясь — спиной в песок. Грудь Хайдеса ходит чаще обычного после нашей возни, а на лице — улыбка. Лунный свет ложится на шрам, подчеркивая изгиб его губ — ту полоску уязвимой кожи, которая делает его для всех открытым, а для меня — прекрасным.
— Знаешь, — говорю тихо, будто делюсь секретом, — может, сегодня любимец луны — ты. Она освещает ту часть, которую ты считаешь самой некрасивой, — левую сторону лица. — Хайдес замирает и слушает. — Возможно, она тоже хочет сказать тебе, что ты красив.
Он не отвечает — и не нужно. Его рука находит мою сразу. Мы снова сцепляем пальцы и лежим так, в темноте, под шум чужого праздника.
Я хочу, чтобы всё оставалось таким. Хочу встать и застрять именно в этой главе — там, где я могу любить его и мне не нужно никого прощать. Ни его, ни его семью. Хочу, больше всего, чтобы это была та часть книги, где я ещё успеваю спасти своего брата.
— В новогоднюю ночь я всегда загадывал желание. С самого детства.
Он всё ещё смотрит вверх, и его шрам сияет серебристым ореолом.
— И что ты просил?
Он пожимает плечами:
— Всегда одно и то же: быть счастливым.
Я обдумываю его слова и следующую мысль, которую хочу озвучить:
— Ты из тех, кто верит в поговорку: «Загадаешь вслух — не сбудется»?
Краешек его губ приподнимается:
— Нет. Наоборот, я верю, что произнесённое вслух желание становится сильнее. Я всегда думал: так оно быстрее дойдёт до того, кто может его исполнить.
— И чего ты попросишь сегодня?
— Чтобы ты была счастлива, — без раздумий. И ничто в его голосе не даёт повода усомниться. Именно этого он хочет.
Наконец Хайдес поворачивается. Наклоняет голову, чтобы встретиться со мной глазами. Улыбается. Но не мне — а какой-то своей мысли, что приходит к нему, пока он смотрит на меня. Его дрожащая ладонь касается моей щеки и задерживается, принимая её в свой тёплый приют.
Он всё ближе. Я замечаю это только тогда, когда кончик его носа касается моего. Его дыхание греет мои губы, его запах смешивается с морским, и я уже вцепилась в его свитер. Одна половина меня кричит: поцелуй его, это сделает тебя счастливой хоть на миг. Другая шепчет: не смей, пока Ньют не очнётся, я не имею права быть счастливой.
— Прости, Хейвен, — выдыхает он мне в губы. — Извини.
— Теперь за что? — он ведь уже просил прощения за всё, что связано с моим братом.
Его пальцы вплетаются в мои волосы, склоняя мою голову.
— Прости, что я не собираюсь спрашивать разрешения поцеловать тебя. Даже если ты злишься. Я просто сделаю это. Потому что я должен.
Сердце спотыкается — и это последняя мысль, прежде чем его губы накрывают мои. Сначала я думаю, что должна оттолкнуть его. Но вместо этого разжимаю руки и обвиваю его шею, притягивая ближе. Такое чувство, будто мы не целовались целую вечность, хотя прошла всего неделя.
Его губы двигаются медленно, осторожно, но язык ищет меня жадно, нетерпеливо. Хайдес хватает меня за талию и усаживает сверху, ветер треплет его волосы и щекочет ими мне лицо.
Я чувствую его повсюду. Больше нет ничего. Ни солёного запаха моря, ни свиста ветра. Только его аромат и хрипловатый звук его дыхания между поцелуями.
Его руки снова и снова скользят вверх по моей спине. Одна остаётся внизу, удерживая меня, а другая играет с косой — тянет назад, склоняя мою голову и открывая ему шею. Он тут же осыпает её влажными поцелуями и лёгкими укусами, и мне становится всё труднее сдерживать голос.
Его ладонь спускается ниже. Пересекает край джинсов и добирается до середины… но звонок телефона прерывает всё. Не моего. Его.
Хайдес выдыхает в мою кожу ругательства, шаря в кармане. Отрывается только чтобы глянуть на экран.
— Ну, конечно. Кто ещё, если не Гермес.
Телефон продолжает звонить.
— Не отвечу, — решает он и бросает iPhone прямо в песок.
Когда он тянется ко мне снова, я отталкиваю его грудь. Беру телефон, и сама принимаю вызов, включая громкую связь.
— Привет, — говорю.
Пауза. Потом голос Гермеса:
— Я вам, что, секс сорвал?
— Да, — отвечает Хайдес.
— Нет! — одновременно выпаливаю я. И сверлю его взглядом. — Ты ничего не сорвал.
— А, ну ладно.
— Ну и чего ты, блядь, хочешь? — рычит Хайдес, едва сдерживаясь, чтобы оборвать разговор и вернуться ко мне.
С Гермесом отношения сложные. Не такие острые, как с Аполлоном, но тоже нелёгкие. Я мысленно обещаю себе, что найду время поговорить с ним отдельно и попытаться наладить хоть какой-то мост.
— Папа ждет нас всех в столовой, — наконец говорит Гермес, мрачным голосом.
Этой фразы достаточно, чтобы разрушить наш миг. Я сползаю с колен Хайдеса, он помогает мне подняться.
— Зачем? Что ему нужно? — спрашиваю, стряхивая с себя песок, забравшийся повсюду.
— Он сказал, что хочет встретить с нами полночь. И… что у него есть для нас кое-что важное.