Научиться танцевать под дождём
Гиады — это группа нимф дождя в греческой мифологии,
часто связанных с богом дождя Зевсом
и обычно изображаемых как семь сестёр.
Звук электрогитары будит меня рывком. По комнате орёт до боли знакомая песня, так громко, что я чуть не лечу с кровати.
Потом врывается голос Ареса — орёт во всю глотку. И, сколько бы он ни кричал, я ловлю себя на мысли: поёт он отлично.
Это не объясняет, зачем устраивать весь этот бедлам в восемь утра. Сползаю с кровати в отвратительном настроении; ещё полусплю и едва не спотыкаюсь об одеяло. Спасаюсь в последний момент, ухватившись за дверцу шкафа.
Музыка льётся из ванной — дверь распахнута. Я сразу замечаю: на полу больше нет ни одеяла, ни подушки, которые я ему оставила. Видимо, убрал.
А потом взгляд цепляется за Ареса. На нём только белое полотенце, завязанное на бёдрах — слишком низко, так что видна V-линия паха. Грудь ещё мокрая — только что из душа. Он двигается перед раковиной, покачивая бёдрами в такт, мотает головой под ритм. Мокрые пряди разлетаются, забрызгивая всё вокруг — достаётся и мне.
Я высматриваю источник звука: та самая bluetooth-колонка, что была в театре. Он так ушёл в песню, что я ловлю момент, когда он, запрокинув голову, закрывает глаза и поёт; шмыгаю за его спину и тянусь к колонке.
— И что ты делаешь?
Я застываю с рукой в воздухе и выпрямляюсь — и оказываюсь зажатой между тумбой и его влажным телом.
— Уменьшаю громкость, Арес. У нас ванная превратилась в клуб.
Он недоволен. Я тянусь снова — он перехватывает запястье и удерживает на уровне моего лица:
— «Пожалуйста», Куколка, уже не в моде?
Я закатываю глаза. Фыркаю, дёргаюсь — и выскальзываю из хватки. Хватаю колонку и одним нажатием выключаю. На лице Ареса — детская обида.
— Песня не понравилась? Классика же. Should I Stay or Should I Go от The Clash.
Мне нужно пространство. Срочно смыться из ванной и подальше от Ареса, пока я не сорвалась.
— Арес, серьёзно, отойди. Я уже устала от тебя, а мы вместе всего пять минут.
Что-то в моём тоне заставляет его отступить на два шага. Я не теряю ни секунды и выскальзываю за порог, остаюсь сразу за дверью.
Арес ухмыляется, разглядывая меня своими смольными глазами. Берёт колонку и демонстративно снова включает её. Песня врезается на прежней громкости — сердце у меня делает сальто, хотя я этого и ждала.
Арес хватает расчёску с края раковины и зачёсывает волосы назад, напевая. Закончив, поворачивается ко мне и использует расчёску как микрофон:
— «Darling, you got to let me know: should I stay or should I go?»
Ещё дня не прошло, а я уже не выношу его.
— Прекрати! — перекрикиваю вокал. — Соседи сейчас припрутся стучать!
Сосед-по-комнате оскаливается и чуть убавляет звук:
— Уже приходили, если что. Я не открыл. Оставили записку у двери. Она всё ещё там, можешь глянуть. Я даже ответил.
О нет. Чую, вежливостью там и не пахло. Нас скоро возненавидят. Не то чтобы мы знакомы — мы с Джек никогда не стремились болтать с соседями. Мы были слегка… асоциальны.
Я лечу к двери. Не соврал. На коврике — вырванный из тетради лист. Первая строчка — синим, аккуратным округлым курсивом:
Не могли бы вы убавить, пожалуйста?
Ниже — чёрным, печатными капсом. Арес:
НЕ ТРАХАЙ МНЕ МОЗГИ.
Я сминаю лист, пока автор не нашёл и не прочитал переписку. Возвращаюсь — Арес на диване, всё ещё полуголый. Его взгляд прыгает с моего лица на бумажный ком и провожает меня до мусорки.
Я уже сворачиваю к комнате, когда слышу глухие удары в стену у входа. Похоже на кулаки — из соседней комнаты. Я киваю Аресу убавить — он слушается, настороженно прислушиваясь.
Ещё удар.
— Убавь громкость! — орёт женский голос, очень злой.
Арес закатывает глаза:
— Да заткнись ты, стерва.
Слышала она это или нет — мне уже всё равно. Я подбираю одежду, чистое бельё из шкафа и телефон — и запираюсь в ванной. Дважды поворачиваю ключ — для верности.
Песня вновь стартует — если возможно, ещё громче. Я тяжело выдыхаю и замираю перед зеркалом. На сегодня у меня две цели: готовиться к экзаменам и понять, как связаться с Дионисом. Вчера он сказал, что способ спрятан в его записках — а их я сохранила.
Я юркаю в комнату и захлопываю дверь с размаху.
Собираю в рюкзак нужные книги — и на полпути замираю с поднятой рукой. Не особо думая, уже стоя на коленях у кровати, засовываю руку под неё и нащупываю чёрную деревянную шкатулку.
Открываю и высыпаю содержимое на пол — все записки от Диониса. Я должна бы оставить это и идти учиться; можно попросить помощи у Хайдеса и остальных, но у меня вечная слабость к загадкам — хочу решить сама.
Раскладываю бумажки, пытаясь вспомнить порядок, в котором они приходили. Первая — простая:
Не играй с теми, кто, как ты думаешь, соблюдает правила.
Играй с теми, кто их не соблюдает;
только так узнаешь, кто на самом деле искренен.
И как, чёрт возьми, из такой фразы я должна понять, как связаться с Дионисом? В этой семейке нет ни одного «искреннего».
Я уныло на них смотрю. Больше времени — и без воплей Ареса — может быть, я бы и выжала что-то. Хоть отправную точку. И тут крошечная деталь звякает тревожным звоночком. Буквы не везде одинаковые. Почерк один, но «О» в первой записке не такие, как в последних. Совпадение?
Подношу бумажку ближе. Задерживаю дыхание. Это не буквы «О», это нули. Не такие вытянутые, как цифра, но и не такие круглые, как буква.
Я вглядываюсь в фразу — и, когда понимаю решение, мне хочется отвесить Дионису пощёчину. В некоторых местах буквы заменены цифрами. Маскировка такая, что с налёта не заметишь. Когда я нашла записки, я и не задержалась — слишком была поглощена смыслами-предупреждениями.
Если внимательно поставить «буквы-цифры» на место, выходит так:
Не играй с теми, кто н3 думаешь, соблюдает правила.
Игр4 с теми, кто н0 соблюдает;
только так узна1шь, кто на самом деле искрен0н.
Три. Четыре. Ноль. Один. Ноль. Это — номер мобильного.
Я лихорадочно перерываю остальные записки и собираю недостающие цифры.
Сохраняю номер в контактах и убираю всё на место. Закидываю рюкзак на плечо — пока Арес не заметил, что я слишком долго сижу взаперти, и не пришёл надоедать.
Снаружи музыка ещё громче — я морщусь и затыкаю ухо.
— Убавь громкость, Арес, ради Бога! Я в библиотеку, учиться. Постарайся не спалить нашу комнату.
— Библиотека? Я с тобой! — он уже несётся в ванную. — Займи мне место!
— Нет. Оставь меня в покое, — умоляю. Сил терпеть его там у меня нет.
— Какое коэн-поведение плохое.
Мы пару секунд таращимся друг на друга.
— Слишком натянуто, да? — добавляет он.
— Ага.
В двух шагах от входа в библиотеку стоит Хайдес. Привалился к стене, как обычно, с красным яблоком в руке и книгой под мышкой. Задрав нос, уставился в никуда. Заметив меня краем глаза, поворачивает голову — и губы трогает лёгкая улыбка.
И я, как дура, замираю в нескольких метрах, просто чтобы полюбоваться. Как и все, кто проходит мимо — с той разницей, что Хайдес их не замечает. Он смотрит на меня. Только на меня.
На нём чёрная водолазка — сидит безупречно, подчёркивая рельеф рук и груди. Но моё внимание крадёт его «ангельское» лицо, насыщенный цвет губ и серый оттенок радужек. Этот свет в глазах — тот самый, что пропал в Греции.
Позади меня бурчат две девушки, обходят вперёд. Наверное, стоит двигаться.
Я подхожу. Хайдес уже придерживает для меня дверь. Я благодарю улыбкой.
Едва мы переступаем порог, студенты у столов вскидывают головы и таращатся на нас. Сначала не понимаю — почему. Кажется, я ничего не сделала.
— Они не привыкли видеть Хайдеса Лайвли с кем-то, кроме братьев, — шепчет он. Лёгким нажимом ладони внизу спины подталкивает идти.
— Верно. — Значит, не все знают, что мы с Хайдесом вместе. Что я едва могу произнести даже мысленно. Он вслух сказал, что я его девушка, но пока я сама не наберусь смелости это сказать — будто нереально.
Пальцы чуть вздрагивают. Хочется переплести их с его — у всех на виду, чтобы молча сказать «мы». Но я сдерживаюсь. Держу голову высоко — вызов миру — и люди возвращаются к делам.
— Наверное, они думают, что ты тут делаешь со мной, — бормочу.
У него вздёргивается левая бровь. Взгляд падает на мои пальцы, которые меня выдают.
— Возьми меня за руку — и дадим им ответ.
Я на миг ошарашена. Нужно пару секунд, чтобы осмыслить. Не потому, что мне не хочется — наоборот, я дрожу от одной мысли держать его за руку при всех.
Он, впрочем, понимает это неправильно:
— Делай, Хейвен. Или я поцелую тебя прямо здесь.
Он, естественно, протягивает ладонь, и я без колебаний вкладываю свою. Поднимаю голову — часть людей уже перестала пялиться, но другие всё ещё следят, как за новой серией любимого шоу.
Хайдес ведёт меня в самый дальний угол. Там два стола. За одним — Афина, Аполлон, Афродита и свободный стул. Второй пока пуст, но места заняты.
— Кому держите места? — шепчет Хайдес.
— Лиаму, Посейдону, Гермесу и Аресу, — сообщает Афродита.
Хайдес замирает на долю секунды — и стремглав падает на единственный свободный стул рядом с Аполлоном. Поймав мой ошарашенный взгляд, пожимает плечами:
— Прости. Я бы пожертвовал чем угодно ради тебя, но целый день за одним столом с этой четвёркой придурков… это уже слишком.
Смотрю на Афродиту — единственную из Лайвли, кто всегда невероятно эмпатичен и мягок. Она выглядит виноватой:
— Хав, я тоже не спасу, извини.
Ладно. Смотрим на светлую сторону: мы в библиотеке. Закон молчания — свят. Лиам, Гермес, Посейдон и Арес безопасны, если нельзя болтать, верно? Ну сколько шума они способны наделать, молча?
Я раскладываю вещи на крайнем месте — рядом с тем, где сидит Хайдес. Между нами — метр. Пытаюсь его игнорировать, уже чувствуя на себе взгляд. Нужно собраться. Если уступлю хотя бы на тысячную секунды — день пропал.
Позволяю себе только посматривать на братьев Яблока: Афина, Аполлон, Афродита. В голове крутятся слова Диониса со вчера. Один из них, включая Гермеса, недоговаривает. Я столько раз прокрутила сцену перед сном, что изменила подход: теперь думаю не «кто предатель?», а «кто что-то скрывает?». Ведь недоговорённость не обязана значить предательство: причин может быть миллион. И, главное, не стоит принимать за истину слова парня, который меня едва не задушил.
Я осилила всего три страницы, когда дверь библиотеки с грохотом врезается в стену. Вскрики-шёпоты.
— Извините, извините! Я не нарочно! — громогласно вваливается Лиам.
Шёпот усиливается. Гермес бросается к Лиаму и ладонью затыкает ему рот. Посейдон хватает его под локоть. Так они и продвигаются меж рядов — с Аресом замыкающим.
Заметив, что им — к нашему столу, все четверо синхронно улыбаются. Арес плюхается на стул рядом со мной — я глотаю ругательство. Лиам и Посейдон садятся напротив. Гермес — во главе стола. Барабанит пальцами по крышке и таращит на нас глаза:
— Ну что, сыграем в «Имена, вещи, города»?
Я испепеляю его взглядом:
— Герм, это библиотека. Знаешь, что тут делают?
— Точно не оральный секс между стеллажами, «Маленький рай», — поддевает он.
У меня отвисает челюсть. Лиам, Посейдон и Арес таращатся на меня — удивлённые и явно заинтересованные.
— Хайдес тебе рассказал?
Он кивает:
— Мы же братья. Делимся. И тебе стыдиться нечего. Я вообще-то твой лучший друг, да? — Я показываю глазами на троих, которые не перестают пялиться. Он кривит рот: — Упс. Теперь и они в курсе. Но повторюсь: стыдиться нечего.
Поскольку я человек очень зрелый и совершенно не обидчивый, я вырываю листок из тетради Лиама и стаскиваю его ручку. Пишу:
Очень хочется набить тебе морду. Свободен встретиться в спортзале позже?
Мну бумажку и запускаю её в Хайдеса. Комочек падает прямо на его книгу. Он хмурится и разворачивает записку. Пока читает эти две крошечные фразы, кадык у него заметно дёргается. В конце — улыбается.
Аполлон украдкой косится, нахмурив лоб:
— Почему она хочет тебя побить? — бормочет своим низким голосом.
— Потому что я сказал Гермесу, что мы с ней, вот прямо в библиотеке, занимались оральным сексом, — объясняет Хайдес.
Моя челюсть и правда может стукнуться о стол.
Аполлон поднимает обе брови:
— Я не просил настолько вдаваться в детали, но… ну… за вас, пожалуй.
Когда возвращаюсь к своему столу, Лиам, Посейдон и Гермес уже щебечут о чём-то другом. И впервые я благодарна их гиперактивности и полной невозможности фокусироваться дольше пяти секунд на одной теме.
Арес тем временем тычет меня локтем, требуя внимания:
— Так ты прям плохая девочка, Коэн, а? Нравишься мне всё больше.
— А мне ты стабильно поперёк горла. Так что закрой пасть.
Следующий час эта четвёрка рубится в «Имена, вещи, города». У каждого — лист и ручка; доходят до двадцати букв алфавита. Арес пытается мухлевать как может, Лиам старается так трогательно, что почти вызывает слёзы, Посейдон не блещет, но кайфует всё равно. В финале побеждает Лиам и орёт так, что весь зал вздрагивает.
Насытившись играми, они занимаются своими делами. Арес залипает в свои телефонные игрушки, Лиам что-то черкает в тетради, Посейдон грызёт карандаш над книжкой, а Гермес вытаскивает квадратную пурпурную подушечку и отрубает за пару минут.
За соседним столом все уткнулись в учёбу. И Хайдес тоже. Обычно он чувствует, когда я таращусь, и отвечает взглядом.
Я пользуюсь моментом, хватаю телефон. Быстро прячу его в задний карман джинсов, оглядываюсь — и встаю нарочито непринуждённо. Никто ничего не спрашивает и не смотрит. Кажется, все взгляды тянутся к Хайдесу.
Я ныряю в пустой ряд и ухожу в самый конец. Набираю номер, который, как думаю, принадлежит Дионису, и опираюсь на стеллаж, слушая гудки.
— Алло? — похоже на его голос.
— Это Хейвен.
Тишина. Звук — будто что-то поставили на твёрдую поверхность.
— Ты умная.
— Звучишь удивлённо, и мне это не нравится. — Мимо проходит студент, вопросительно зыркает, но не останавливается. — Неважно. Я хочу знать всё. Встретимся.
— Сейчас? Не могу. — В голосе что-то странное.
— Почему? Что у тебя такого важного?
— Фильм смотрю. И я слегка пьян.
Закатываю глаза. Нет, в этой семейке никто не «сохранился».
— Думала, ты не помешан на мифологии, как твои. А выходит, соответствуешь имени.
Пауза такая длинная, что я успеваю решить: не услышал.
— Я пьян не потому, что меня зовут «Дионис», а потому что люблю алкоголь. Мифология ни при чём.
— Как скажешь. Тогда — завтра? — Вспоминаю важное: — А ты где вообще живёшь? Чем занимаешься? Где ты?
Он хихикает; на фоне — голоса актёров.
— Я учусь в Йеле, Хейвен.
— Что? — срываюсь слишком громко. — Это как?
— Ты правда меня не помнишь, ма шери?
Теперь мне и впрямь любопытно и непонятно. Помнить его? Такое лицо не забудешь… и всё же я не помню.
— Нет, точно нет.
В ответ — вздох.
— Дионис? — зову.
— Мы сидели рядом на собрании для перваков в сентябре. Было весело. Я специально говорил с сильным французским акцентом, а ты запаниковала. В конце сказала мне «уи» и убежала, — фыркает.
Этого хватает, чтобы память щёлкнула. Точно. То самое собрание. Он прикинулся, будто плохо знает английский, чтобы троллить меня. Самая длинная получасовая пытка в моей жизни — а он просто развлекался.
— И как ты прятался от Ареса и Геры?
— Живу в другом общежитии. В Йеле их много. А когда надо — приходил сюда оставить тебе записку, — объясняет так, словно это нормально.
Проверяю, сколько мы болтаем: надо возвращаться, пока никто не насторожился. Зевс, к примеру, вполне способен всё испортить.
— Мне пора бежать. Пришли место и время в смс. Я хочу увидеться, — быстро говорю. — Пока.
— À bientôt, Paradis. («До скорого, Рай», по-французски.)
Я делаю пару глубоких вдохов и натягиваю на лицо выражение «всё норм». Выхожу из укрытия — и едва не умираю от испуга: врезаюсь в Ареса. Он опирается на стеллаж, руки скрещены.
Цокает языком:
— Есть что скрывать, Коэн?
— Нет.
Пробую обойти — он перехватывает запястье и неприятным толчком отбрасывает обратно:
— Надеюсь, ты не настолько тупая, чтобы тайком встречаться с моим братом. Скажи, что ты не тупая.
Я мрачнею:
— У Диониса, похоже, есть ответы.
— У Диониса в крови больше алкоголя, чем крови. Он ненадёжен, — жёстко чеканит. И на миг я ему верю. А потом вспоминаю, кто говорит. Арес.
— Это моё дело, — выплёвываю. — В любом случае у меня есть Хайдес. Обсуждать буду с ним. Не с тобой.
Он будто обижается. На секунду. Тут же натягивает фирменную наглую мину и кивает в сторону окон:
— Погодка — что надо, да?
Резкая смена темы сбивает меня на шаг.
И правда, небо снова свинцовое, тяжёлые серые тучи. Кроны деревьев треплет порывистый ветер. Любимая погода Ареса — я уже поняла. И ещё — что за этим есть что-то большее. Его тело каменеет, брови едва сдвинуты.
— Ты часто так говоришь. Зачем?
Он вздрагивает и медленно наводит на меня резкость:
— Просто фраза. Ничего важного. Пойдём к своим.
Я не давлю. Немного страшно — вдруг я начну понимать Ареса. Проще не выносить его, чем сопереживать. Потому иду молча — и внезапно ловлю себя на том, что мне грустно от этой короткой перепалки.
Первым нас встречает взгляд Хайдеса. Будто читая его мысли, Арес говорит:
— Да, мы целовались взасос за стеллажом. Надеюсь, тебя не напрягает.
Окей. Волна ярости к Аресу возвращается мгновенно.
В шесть вечера происходят три вещи: Гермес просыпается после обеденного «пятачка», Арес проходит-таки уровень Candy Crush, на котором застрял полчаса, и на улице начинает лить стеной.
Библиотека наполняется шумом ливня без передышки. Небо темнеет, с фиолетоватым сиянием, от которого не отвести глаз. Внезапная молния на миг выхватывает из мрака столы у окон.
Краем глаза вижу, как пальцы Ареса судорожно сжимают телефон. Руки немного дрожат, но через несколько секунд он берёт себя в руки.
Грохот грома заставляет меня вздрогнуть, а Лиама — издать придушенный писк. Следом — ещё мощнее; люстра метрах в трёх от нас вздрагивает. Лампочка гаснет на секунду — и снова загорается.
— Ненавижу такую погоду, — бурчит Посейдон. — Скучаю по Стэнфорду и Калифорнии.
Новый гром, новый всполох — и все лампы гаснут. Библиотека погружается в темноту; свет — только от мониторов. Шёпот растёт и быстро превращается в суматошный гул.
Ослепительный луч фонарика телефона бьёт мне в глаза — я жмурюсь.
— Герм!
— Ой, я тебе в глаза? — Он отводит луч и заливает соседний стол. Хайдес с Аполлоном закрывают лица, показывая, что их слепит. Гермес в ответ хихикает и водит лучом, чтобы «танцевал» у них по щекам.
— Уважаемые студенты, — женский голос взрывается в динамики, — из-за грозы по зданию произошёл блэкаут. Мы работаем над восстановлением, но непогода вызвала перебои по всему району. Просим возвращаться в общежития и не выходить без необходимости. Спасибо.
Раздаётся грохот двигаемых стульев и шаги — все исполняют распоряжение. Мы тоже. Лиам рассказывает, как в его хомяка ударила молния, а Гермес поддакивает с изрядным драматизмом. Кажется, зверька звали «Фасолька», он был белый.
Мы светим себе фонариками телефонов. Зевс и Аполлон первыми торопятся к выходу, за ними — Афина и Афродита.
Хайдес оказывается рядом в ту же секунду:
— Не шуми и ничего не говори.
У меня нет времени ни удивиться, ни спросить. Его руки обхватывают меня за талию и рывком утаскивают в сторону — в пустой проход между двумя рядами стеллажей. Движение такое быстрое, что идущие сзади проходят мимо, даже не заметив.
Лиам, Посейдон, Гермес и Арес — последние. Хайдес приглушил свет экрана, чтобы они не обернулись на вспышку.
— Что ты делаешь? — шепчу, лишь убедившись, что они далеко.
Хайдес кладёт телефон на деревянную полку экраном вверх — единственный источник света. Где-то ходит заведующая библиотекой, и яркий фонарь выдал бы нас.
— Мне нужно задать тебе вопрос, Хейвен, — в голосе легкая досада, приправленная нежностью.
— Какой?
Он замыкает меня между собой и полкой. Поднимает руку и цепляет ладонь за верхний ряд над моей шеей:
— Сообщаю, что утром я заметил, как ты проверяла, занят ли я книжкой, и ускользнула с телефоном в заднем кармане. Ты нашла способ связаться с Дионисом?
Я вздыхаю. От него ничего не спрятать. Или это я дурында.
— Да. Я позвонила ему и попросила встретиться.
Хайдес молчит. Ждёт, что я добавлю?
— Ты злишься, потому что я сделала это не вместе с тобой?
Контуры его лица проступают чётче — глаза привыкают к темноте. Лоб хмурится:
— Я не злюсь на тебя. Я просто хочу быть включён в каждый шаг этой истории. Потому что это моя вина, что ты в неё угодила.
Я нервно усмехаюсь:
— Это не твоя вина. Я сама упрямилась — хотела играть с вами… с тобой. Не смогла держаться подальше. И теперь принимаю последствия.
Он изучает меня пару секунд, потом мягко берёт прядь моих волос и проводит по ней пальцами:
— Принять последствия — не значит разгребать всё в одиночку. И ты не могла знать, насколько безумен мой отец. Я и сам не представлял, что он зайдёт так далеко.
— Прости, но я всё равно буду думать, что виновата.
— А я всё равно буду говорить, что это не так.
Я улыбаюсь — он отвечает.
— Если бы я выбрала Стэнфорд, а не Йель, может, всё сложилось бы иначе.
Его лицо мгновенно каменеет. Я касаюсь его руки — молчаливое «эй», но он не отвечает. Отпускает мои волосы и прикусывает губу, утонув в мыслях, к которым меня ещё не подпускает.
— Стэнфорд и Йель всегда были твоими главными выборами? В каком возрасте решила поступать именно туда?
Не понимаю, к чему он.
— Кажется, лет в тринадцать. Ньют всегда топил за Йель и делал всё, чтобы затащить меня учиться с ним. Однажды купил две белые футболки и синим несмываемым маркером нарисовал на них «Y» Йеля. — От воспоминания сводит грудь.
— Хейвен… ты осознаёшь, что твои два топ-выбора — те же самые школы, где учимся мы и мои кузены? — Стоит ему это произнести — и меня накрывает. — Не кажется ли тебе странноватым совпадением?
Ещё как.
— И разве не ещё страннее, что я выбрала именно ту, где дети Кроноса Лайвли? Вместо той, где его племянники, которых он, между прочим, терпеть не может?
Хайдес сжимает челюсть и кивает:
— Кто-то ему сказал. Вопрос — кто: твой отец или Ньют?
Лёд растекается по венам. Друзей в старшей школе у меня почти не было — так, поверхностные знакомые: поесть вместе, поболтать у шкафчиков. Отец и Ньют всегда были единственными, кто знал меня. Знал мои мечты и желания. Каждое моё движение.
— Невозможно, — выдыхаю наконец. — Невозможно, чтобы кто-то из них меня предал.
— Это могло быть не специально, — пробует он. И, заметив мой надвигающийся срыв, берёт моё лицо ладонями и заставляет смотреть в глаза: — Хейвен, эй. Причин может быть много. И такие, где ни отец, ни Ньют не при делах. Ты бы удивилась связям Кроноса. Единственное, что мы можем — дать шанс Дионису. Пока.
Я киваю. Мысль о том, что семья меня предала, невыносима. Прежде чем я успеваю утонуть в панике, гром рвёт воздух и разносит в щепки мои клетки-мысли.
Я возвращаюсь в настоящее. Возвращаюсь к Хайдесу. Но одной ногой — всё ещё в завтрашнем дне.
— Раз с вопросами покончено, перейдём к чему-то приятнее… — шепчет он, вплетая пальцы в мои распущенные волосы. — Может, поцелуй, Persefóni mou?
В голове пустеет — остаются только его губы.
— Да.
Хайдес наклоняется и проводит губами по моей щеке; касается подбородка и замирает у уголка рта. Отстраняется на миллиметр:
— Урок греческого №2: naí значит «да».
Я сглатываю.
— Thes éna filí, Persefóni mou? Хочешь поцелуй, моя Персефона? — горячее дыхание щекочет кожу, и меня пробирает дрожь.
Он, наверное, думает, что я забыла его уроки. Отчасти — да. Но если есть что-то, кроме «я тебя люблю», что я не забыла, — так это как просить поцелуй:
— Fílisé me, Ádis mou.
Глухой звук срывается у него из горла и прорывается наружу хрипловатым стоном. Он кладёт ладонь на мой затылок, поворачивает мою голову и прижимает нас плотнее, целуя. Не ждёт ни секунды, чтобы ворваться языком и закрутиться с моим — быстро, жадно.
Мне сразу не хватает воздуха, и я отрываюсь ровно настолько, чтобы вдохнуть.
— Знаешь, о чём я иногда думаю? — спрашивает он.
Сердце долбит болезненным ритмом:
— О чём?
— Что будто знаю тебя всю жизнь. Не могу объяснить, Хейвен, но такое чувство, что мы уже встречались.
Я улыбаюсь краешком губ и прикасаюсь к нему лёгким целомудренным поцелуем.
Хайдес раскрывает рот, чтобы продолжить, — но новый гром сотрясает нашу тишину. Я подскакиваю, сердце спотыкается. Наверное, у меня испуганное лицо, потому что он серьёзнеет и вглядывается внимательно:
— Ты боишься гроз?
— Нет, — вздыхаю. — То есть… мне они не нравятся. Терпеть не могу. Впервые мне стало страшно, когда я была маленькой. Помню, как прибежала к Ньюту в кровать — отец ночами брал подработки. Брат придумал игру, чтобы отвлечь меня. По очереди называть что-то, что пугает больше, чем гроза за окном. Сказал, что так мы справимся вместе. Я почти сразу уснула. И с тех пор, как только гремело, Ньют вставал и приходил ко мне. Мы играли, пока я не вырубалась. Он никогда не засыпал раньше меня. А теперь… — вижу Ньюта в больничной постели, в коме, и зажмуриваюсь, — …теперь гроза напоминает мне о нём.
Хайдес слушает молча, на лице смесь печали и злости. Ничего не говоря, он забирает телефон и засовывает мне в задний карман джинсов. Потом протягивает руку:
— Пойдём со мной.
Я открываю рот.
— Без вопросов, если сможешь.
Я хватаю его за руку и позволяю вывести меня из библиотеки. Коридоры тёмные, тишина — только стук наших шагов по полу.
— Не думаю, что смогу не задавать вопросы, — признаюсь, миновав общежития.
— Ну и ладно. Постарайся.
— Остроумно, — закатываю глаза.
Добираемся до атриума — он тоже пуст. Видеть Йель таким тёмным и опустевшим неожиданно грустно. Мне нравится постоянная беготня студентов. Нравится знать, что вокруг есть чьи-то жизни, кроме моей, о которых я ничего не знаю и с которыми, уверена, у меня гораздо больше общего, чем кажется.
— Ты что делаешь? — взвизгиваю. Упираюсь пятками в пол и выдёргиваю руку из ладони Хайдеса. — Ты ведёшь меня на улицу? Там ливень. И гром. И молнии.
Он фыркает:
— Я же не собираюсь привязывать тебя к дереву, Хейвен. Хотя, кто знает, может, «удар молнии» тебе к лицу.
Я его игнорирую и смотрю сквозь стеклянные двери. Вода стеной, вдали сверкания. Гром заставляет меня отступить. Но стоит взгляду упасть на Хайдеса — и что-то меняется.
Он снова протягивает руку — с самой тёплым улыбкой, какую я на нём видела.
— Потерять одного из моих братьев, — шепчет.
Я прищуриваюсь:
— Что?
— То, чего я боюсь, — уточняет. Он играет в нашу с Ньютом игру. — Я до смерти боюсь потерять Гермеса, Афродиту, Афину и Аполлона. Они для меня всё.
Ком подступает к горлу. Он ждёт, чтобы я тоже сказала, чтобы мы играли вместе.
— Потерять Ньюта, — добавляю.
Серый в его глазах темнеет, налаживает тень боли на идеальное лицо.
— Потерять тебя, — говорит он.
— Потерять тебя, — эхом повторяю.
Он делает шаг ко мне, едва шевелит пальцами свободной руки — ещё один немой призыв.
— Но мои братья живы. А Ньют в соседней больнице и продолжает бороться. Ты здесь. Я здесь. — Кивает на бурю за дверями. — А это всего лишь один из многих наших ливней. Он пройдёт.
Я берусь за его руку, всё ещё колеблясь. Хайдес тут же подтягивает меня к себе.
— Как там звучала та фраза… про танцы под дождём? — бормочу.
— «Жизнь — это не о том, как пережить бурю, а о том, как научиться танцевать под дождём», — подсказывает.
Свободной рукой он опускает ручку ближайшей двери и резко распахивает её.
Я судорожно сглатываю, пока Хайдес подходит к порогу. Когда он делает шаг наружу, мне хочется отдёрнуть руку и извиниться: я не могу. Но не придётся — Хайдес меня никогда ни к чему не принуждал и не станет. Он размыкает наши пальцы и выходит один, под ливень.
Через считанные секунды он промок до нитки. Чёрные пряди прилипают ко лбу, он отбрасывает их назад движением ладони. Вода висит на ресницах, и каждый раз, моргнув, он распыляет капли в воздух.
Он отступает подальше и раскидывает руки. Останавливается в паре метров от меня, подальше от дерева, посреди мокрой травы. Улыбается. Широко, светло — в полном контрасте с чёрным небом и молниями.
— Иди ко мне и танцуй со мной под дождём!
Это нелепо. И он это знает — вот что трогает. Он мог вернуть меня в комнату и сидеть в тепле, сухой и спокойный. Вместо этого намокает, лишь бы отвлечь меня от мыслей о Ньюте.
Я делаю два шага наружу. Дождь бьёт по мне в полную силу, холод пробирает. За секунды я вся мокрая, волосы тянут воду, капли катятся по лицу. Я чувствую их на губах и слизываю.
Добираюсь до Хайдеса с растянутой улыбкой:
— Ты правда хочешь танцевать под дождём?
— Думаю, это была метафора. Танцевать под дождём — значит принять, что солнце не всегда, и бури — часть жизни. Разве нет?
— А вдруг имелся в виду настоящий танец, — делаю вид, что задумываюсь.
Он берёт меня за предплечья и притягивает к себе:
— Иди сюда и крепко обними, — приказывает мягко.
Пока мои руки обхватывают его талию, его ладони ложатся мне на лицо — тянут ближе, и он целует меня. Поцелуй со вкусом дождя, лёгкой глупости от того, что мы творим, и благодарности.
Когда мы отрываемся, Хайдес заправляет мокрые волосы мне с лица:
— Я бы остался с тобой здесь навсегда, — шепчет в мои приоткрытые губы.
— Под дождём, посередине йельского двора?
Он усмехается и сразу становится серьёзен. Его глаза прибивают меня к месту — такие красивые, что перехватывает дыхание:
— Просто с тобой.
Я кладу голову ему на грудь и прижимаюсь. Сквозь ветер и шум дождя слышу его сердце — оно скачет, как моё.
— Ты от меня не избавишься.
Его трясёт от озноба:
— И отлично. Потому что я безнадёжно в тебя влюблён.
Я запрокидываю голову, чтобы увидеть его:
— А я…
— Ребят, вы какого чёрта творите?
Мы синхронно оборачиваемся. На пороге — Лиам, Гермес и Посейдон. Лица — любопытные. Позади них Афина, Афродита, Аполлон, Зевс, Гера и Арес таращатся, как на сумасшедших.
— Учимся танцевать под дождём! — выкрикиваю. — Пошли с нами. Поиграем!
Большая семья Лайвли плюс Лиам переглядываются.
— Вы чокнутые? Тут льёт, — отзывается Афина.
— Знаешь, что хуже Дивы? — складывает ладони рупором Гермес. — Дива с насморком. Марш обратно!
Хайдес уже собирается поддержать мою агитацию, но Лиам с Посейдоном нас опережают: выскакивают под ливень, за секунду становятся мокрыми и бегут к нам.
— Я сегодня ещё не успел в душ, — сообщает Лиам, выплёвывая воду. — В каждом выборе есть смысл.
Посейдон валится в траву и машет руками-ногами, как будто делает снежного ангела. Потом размахивает рукой в воздухе, зазывая остальных:
— Ну же! Все — наружу!
Афродита подтолкнула Афину, и та, не ожидая, вываливается под дождь. Возразить не успевает: сестра обгоняет её бегом, её хрустальный смех наполняет вечернюю тьму — такой красивый, что на мгновение заглушает бурю.
Аполлон, Арес, Зевс и Гера остаются внутри, но подходят ближе — смотреть. Готова поклясться: у всех — по маленькой улыбке. Арес скрещивает руки, чуть качает головой, что-то беззвучно говорит мне губами — я не разбираю. Улыбаюсь в ответ — и, как по волшебству, его рот тоже расплывается в доброжелательной складке.
Это длится миг. Кто-то подхватывает меня на руки и, как мешок, закидывает на плечо. Восторженный визг Гермеса подтверждает догадку. Я пытаюсь возмутиться, но он носится по газону так, будто я невесомая:
— Держись крепче, «Маленький рай»!
Он виляет слишком рискованно, и я пару раз едва не соскальзываю. В итоге спотыкается он сам — падает первым, а я плюхаюсь сверху. Мы оба разражаемся смехом — пополам из боли и восторга, — и он меня заражает.
— И чего вы тут? — выдыхает меж смешками, пытаясь перевести дух.
— Я не люблю грозы. А Ньют, чтобы меня отвлечь, придумал игру: по очереди называть то, чего боишься больше, чем гром. Хайдес повторил со мной.
Я приподнимаюсь и заглядываю в лазурные глаза Гермеса. Он всё ещё улыбается, но смеяться перестал; лицо постепенно собирается.
— Разочаровываешь. Я надеялся, вы решили трахаться под дождём.
А я-то думала, он скажет что-нибудь серьёзное. Я лохмачу его мокрые волосы, он дёргает за прядь моих в ответ.
— Бесчувственный.
Он корчит язык:
— Хочешь знать что? Если не брать во внимание бред моего отца — про усыновить тебя и сделать Лайвли, — я и так чувствую тебя нашей. Но не как Артемида. И не как Персефона. Как Хейвен. Ты — Хейвен Коэн, и это прекрасно.
Сердце тает, всплеск счастья проходит по мне дрожью до самых костей.
— И ещё я — «Маленький рай».
— Но это — только для меня, — подмигивает. Он подставляет мизинец, и я сцепляю свой с его — детская клятва.
Я люблю его так сильно, что это чувство почти невыносимо.
Крики Лиама обрывают наш трогательный момент. Теперь к нам присоединились и остальные. Если честно, у Зевса и Аполлона вид «лучше бы провалиться под землю», но ничего.
— Афина, — вещает Лиам, гоняясь за ней по всему двору, — ты и мокрая прекрасна. Как ты это делаешь?
Мы с Гермесом хохочем в унисон. В глубине души я знаю: даже Афина начинает питать к Лиаму что-то вроде нежности.
Я скатываюсь с Гермеса, но остаюсь лежать рядом, на траве. Смотрю на тех, кто вокруг. Семья Лайвли — большие фанаты яблок — с чудаковатыми родителями и опасными играми. И Лиам, который вроде бы вообще ни при чём — и при этом будто рождён быть с нами.
Вот что значит «танцевать под дождём». Принять, что солнце не вечно, и найти тех, кто останется под бурей вместе с тобой.