Шах и мат
Дионис родился от союза Зевса, царя богов, и смертной Семелы.
Женщина погибла во время беременности из-за божественной силы Зевса,
но Зевс извлёк плод и вшил его в своё бедро, пока тот не возродился.
Арес расстёгивает молнию на чёрном рюкзачке. Сначала вытаскивает bluetooth-колонку и подключает к ней свой iPhone. Потом — стеклянную бутылку и винный бокал. Под святые взгляды всех присутствующих, включая его братьев, пускает пробку к потолку. Наливает себе, включает мелодию для скрипки, устраивается поудобнее и потягивает что-то похожее на игристое.
— Прошу, Хайдес, сделай свой выбор, — подзадоривает он с ухмылкой. Обращается к остальным: — Нравится трек? Это Toxic Бритни Спирс, только в оркестровой версии. Красота. Я вообще обожаю Брит, и, наверное, узнаю себя в песне — я тоже токсичный… — уносится в сторону.
— У тебя серьёзные проблемы, Арес, — шипит Афродита, глаза —щёлки. — Без обид, — кивает братьям.
Зевс едва качает головой:
— Никаких обид. Она права.
Ситуация была бы смешной, если бы сердце не дубасило так, что я боюсь остановки. Игры шли терпимо. Требования Ареса не были запредельными — и это меня настораживало. Сбрить волосы? Поцеловать Лиама или раздеться? Я знала: хуже ещё впереди. Похоже, только начало.
— Итак, Хайдес? Мне скучно, — продолжает Арес. — Не вздумай сняться, а?
У Хайдеса кулаки белые, он готов броситься на него.
— Почему нет? Правила не запрещают.
Арес прячет вспышку раздражения. Осушает бокал залпом, ставит, хватает бутылку и пьёт прямо из неё:
— Правила только что поменялись. Если снимешься ты — я дисквалифицирую и всех твоих братьев. Останемся я, Коэн, Поси, Гера и… Лиам.
Лиам вскидывает голову, с конфетой во рту и фантиком в руке:
— Простите, боюсь, конфету надо убрать из банка. Захотелось съесть.
Одна я реагирую на смену правил:
— Ты не можешь!
— Почему? Это же ровно то, что они делают в своих играх, помнишь? Меняют правила по ходу, как вздумается, — пожимает плечами и снова хлебает игристое.
Он прав. И я знала это ещё до возражения. Поэтому ни Хайдес, ни другие не спорят. Бессмысленно. Вопрос один-единственный.
Toxic стихает, заливая сцену тишиной. Через пару секунд вступает пианино. Арес прибавляет громкость и закрывает глаза:
— О, это тоже Toxic, только фортепиано.
Я его игнорирую. Персефона не сводит глаз с Хайдеса — от её взгляда меня мутит. Словно только и ждёт, чтобы его поцеловать. А если поцелует — и в нём что-то щёлкнет? Та искра, что, соединившись с прошлым, даст понять: часть его хочет её?
Не успеваю договорить паранойю: поворачиваюсь к Хайдесу, а он смотрит на меня. И так смотрит, что у меня пропускает удар сердце. С ужасом понимаю: это взгляд человека, готового пожертвовать собой, лишь бы не причинить мне боль. Он хочет выбрать мой поцелуй с Аресом.
— Ладно, это уже перебор, — взрывается Арес. — Прими, чёрт побери, решение.
— Дай ему время подумать, придурок, — влезает Аполлон, будто это его поставили на растяжку.
Арес закатывает глаза:
— Иди-ка умножь пару буханок, Иисус, и не суйся.
— Ребята, — вмешивается Зевс, — придётся выбрать. Чем больше Арес пьёт, тем хуже будут вопросы дальше. Я вас очень прошу.
Мы с Хайдем встречаемся взглядами. Его всё ещё держит Аполлон, но тот уже остыл и стряхивает с себя руки братьев.
— Поцелуй её, — шепчу, не знаю, откуда силы. — Поцелуй. Это игра. Я понимаю.
— Ты серьёзно просишь его поцеловать другую, Хейвен? — спрашивает Гера. — Зачем?
— Потому что я не вынесу боли, которую он испытает, увидев, как Арес целует меня. Не после того, что он сказал вчера. Не после того, как я узнала его настолько, чтобы понять: слабое место Хайдеса — любовь, — отвечаю с треском в груди. Ещё миг — и она раскрошится.
— Хейвен… — возражает Хайдес, морщась и протягивая ко мне руку. Хотел что-то добавить — и не добавляет.
И это чуть ранит. Я сама подсказала, что выбрать, но всё равно ждала, что он что-то скажет. Не сдастся так быстро.
— Значит, послушаешь её совет? — подзуживает Арес. — Выбираешь поцелуй с Персефоной — без «если» и «но» — с чистой совестью? Ух ты.
Хайдес не клюёт на провокацию. Опускает голову и замирает, весь — в мыслях. Как бы я заплатила, чтобы их услышать. Если бы были деньги.
— Он так и сделает, — говорю за него твёрдо. — Я согласна. Я понимаю.
Фортепианная Toxic заканчивается, и её сменяет инструментальная версия той же песни.
— Хватит, — Афродита кладёт ладонь Хайдесу на плечо, пытаясь поймать взгляд. — Можешь сняться. Ничего, что нас тоже дисквалифицируют. Уверена, Хейвен справится и так сможет выиграть.
Хайдес молчит. Голова всё так же опущена, словно он не услышал ни слова сестры.
— Коэн — ему не по силам, — Арес подливает масла, и меня тянет встать и влепить ему пощёчину. — Она только что пожертвовала собой, а он даже не моргнул, не возразил. Тебе нужен кто-то получше, Коэнсоседка.
Я не реагирую, но вижу — Хайдес услышал. Он поднимает голову мучительно медленно и впивается в Ареса глазами: серые против чёрных. Облизывает губы:
— Повтори вопрос. Я готов.
Арес театрально вздымает руки:
— Слава Господу. — Становится серьёзен. Голова у него покачивается — алкоголь берёт своё. — Что выбираешь: поцеловать Персефону или позволить мне поцеловать Хейвен?
— Я предпочитаю поцеловать Персефону.
Все замирают.
Всё хорошо, Хейвен. Ты этого и хотела. Это просто игра.
Хайдес поднимается неторопливо, будто нарочно бесит Ареса — и у него прекрасно выходит.
— Чмок или с языком? — уточняет.
— С ума сошёл? — огрызается Афина. — Не спросил бы — отделался бы чмоком в уголок.
Соглашусь с ней. И ещё отмечу про себя: косвенно она только что показала, что тоже не хочет этого поцелуя. Может, самую малость — но ей не всё равно. Самая крошечная малость из всех.
Арес хохочет. Делает ещё пару глотков — бутылка едва не выскальзывает, Зевс ловит её за дно с лицом человека, сытого по горло.
— С языком, разумеется, — машет рукой. — А теперь живее.
Хайдес переводит взгляд на Персефону. Кадык дёргается. Он не уверен — и это меня немного утешает. Видно, что не хочет. Но стоит отвернуться от Ареса — и он меняется. На лице распускается самодовольная улыбка.
Три слова:
— Шах и мат, Арес.
В паре шагов от Персефоны он меняет траекторию и останавливается передо мной. Я не успеваю моргнуть. Хайдес опускается на одно колено, берёт моё лицо в ладони. Его рот находит мой. Ещё мгновение — и его язык прорывается внутрь, а руки скользят мне на спину. Инстинктивно я подаюсь вперёд и ставлю колени на дощатый пол сцены. Его хватка опускается на мой зад — с жадной, собственнической силой; он тянет меня к себе. Мы так близко, будто можем стать одним человеком.
Разрываю поцелуй первой — против воли. Дыхания нет, сердце грозит разорваться. И я пьяна от счастья. Не потому, что он не поцеловал другую, а из-за того, как он поцеловал меня. Поцелуи Хайдеса всегда были хорошими, но этот я почувствовала так глубоко, что у меня дрожат ноги.
Хайдес не отпускает, держит крепко. Приоткрывает губы:
— Моё слабое место — не «любовь». Это ты. И ничто не причинит мне столько боли, сколько твои страдания, особенно по моей вине. Вот она — моя слабость, Хейвен.
Я едва улыбаюсь:
— Но ты проиграл. И потянул за собой остальных.
Он мотает головой, хотя у Ареса за спиной уже звучат хлопки, подтверждая:
— Одним махом Хайдес, Барби, Герми и Гадюка — выбыли. Остаёмся я…
Хайдес отпускает моё лицо и поворачивается к Аресу:
— Нет. Выиграл я.
Арес продолжает улыбаться в своём бреду вседозволенности. Но что-то в нём дрожит. Возможно, от той уверенности, с которой к нему обращается Хайдес.
— Нет, не выиграл. Ты не поцеловал Персефону.
Палец Хайдеса показывает на меня:
— Она — моя Персефона. Ты не уточнил. Выиграл я, Арес.
Мои губы сами раскрываются. Рядом Лиам театрально ахает — даже чересчур. И когда оглядываюсь, у всех одно и то же лицо: ошарашенное.
Арес, напротив, замирает. На фоне звучит ускоренная Toxic. Единственное, что он делает, — ставит бутылку на пол. Зевс тут же отбирает её.
Прежде чем кто-то успевает вмешаться, Хайдес продолжает:
— Любой твой вопрос можно было обойти. Я только что сложил пазл. Ты ни разу не уточнил, куда целовать, значит, это мог быть поцелуй в щёку, в руку — куда угодно. Выборы, которые ты нам подсовывал, не были настоящими выборами. Лазейка всё время была у нас под носом.
Арес разражается оглушительным смехом. Прижимает руки к груди, запрокидывается, трясётся всем телом, его голос перекрывает музыку.
— Опять за своё, — бурчит Зевс тоном человека, который уже видел брата таким.
Арес тычет в Хайдеса и начинает хлопать, в восторге. Лицо у него багровое — и от алкоголя, и от смеха:
— Вот это башка! Разгадал первую часть игры. Браво.
Внутри меня уже распускается самодовольная улыбка, но хватает её на секунды.
— Первая часть? — переспрашиваю, тревожно.
— Это была простая часть, — подтверждает Арес. — На ней всегда стопорятся эти тупицы из Стэнфорда. Только Лайвли могли пойти дальше.
Хайдес обменивается взглядами с братьями. Афродита кивает — мол, садись, слушаем, что он выкинет дальше. Чёрные глаза Ареса блестят — вспышки чистого безумия. Меня пробирает до мурашек, ладони мокреют. Я тру их о джинсы, пытаясь высушить.
Арес вырывает у Зевса бутылку и допивает остатки. Вместо того чтобы убрать, закидывает её назад через плечо. Грохот разлетающихся осколков перекрывает всё — и снова наступает тишина.
Два чёрных глаза впиваются в меня. По очереди должны быть Гера или Лиам, но Арес решает, что снова моя очередь.
— Коэн, — бормочет он, — что предпочитаешь: чтобы Посейдон потрогал тебе грудь с закрытыми глазами или чтобы я смотрел на неё, не прикасаясь?
Хайдес начинает рычать ещё до конца вопроса.
Я остаюсь внешне спокойной, но сглатываю — и Арес замечает этот выданный горлом жест. В голове — миллиард слов, которые я хотела бы ему сказать. Ни одно не приятное. Одно оскорбительнее другого.
Я ищу глазами Хайдеса. «Помощь» — не в смысле выбрать за меня, а просто молчаливую опору. И в ту секунду, как мои пальцы машинально тянутся к кромке свитера, распахивается дверь.
— На этом всё. Игры закончились, Арес.
Голос мужской, незнакомый. И в то же время… в нём есть что-то знакомое.
Я оборачиваюсь к залу, утонувшему во тьме. Ни звука. Значит, вошедший не двигается. Фигура тонет в темноте.
— Кто там ещё? — шипит Афина, прищурившись.
— Паршивое яблоко, — неожиданно отвечает Зевс. Он не всматривается в темноту — как и остальные Лайвли. Они все знают, кто пришёл. И мне это очень не нравится.
Щёлкает выключатель. Возле входа, у двери, вспыхивает маленький свет. В проёме стоит парень — чуть старше меня на вид, с тёмно-каштановыми волосами. Резкие черты, очень тонкие губы — и такие большие, гипнотические глаза, что я вижу их даже отсюда. На нём чёрный, элегантный костюм с молниями, нашитыми в случайных местах. Высокий и худой, ноги как у модели, худые пальцы.
Он скрещивает руки на груди и плечом опирается о косяк:
— Игры окончены, — повторяет.
— Нет, — возражает Арес.
Его «нет» растворяется: Зевс вскакивает, уставившись на незваного гостя, будто собирается кинуться на него. И тогда незнакомец вытаскивает из внутреннего кармана пистолет. Направляет на Зевса и снимает с предохранителя:
— Сделаешь ещё шаг — я спущу курок, Зевс.
Лиам визжит так пронзительно, что даже гость теряется на секунду. Я хватаю Лиама за руку и шепчу что-то успокаивающее, хотя сердце лупит в груди, и мне тоже страшно. В этом парне есть что-то, что подсказывает: он не хочет никого ранить. Но так близко к себе пистолет я ещё не видела.
Зевс поднимает ладони, ясно и открыто, и отступает, снова опускаясь на место.
— Кто ты? — нахожу в себе голос.
Парень чуть поворачивает голову — ровно настолько, чтобы дать понять: он смотрит на меня.
— Я? Тот, кто оставлял тебе записки. И кто по ошибке чуть не придушил тебя в планетарии, — говорит как ни в чём не бывало. — Прости, между прочим.
— Ни черта я тебя не прощаю, без всяких «между прочим», — влезает Хайдес. — Что тебе от неё надо?
Теперь, когда он признался, мой мозг выходит из ступора. Я безошибочно узнаю голос: особый, мелодичный, аристократический — и всё же юношеский.
После всего этого времени передо мной — тот, кто шифровал записки. Кто предупреждал о Перси, то есть об Аресе. Но зачем? И главное — почему он хочет остановить его игры?
— Это всё равно не ответ, — добавляю. — Кто ты?
Он опускает пистолет, но держит наготове — на случай, если кто-то рискнёт приблизиться.
— Меня зовут Дориан.
Я каменею. Дориан. Самое обычное имя. И по-прежнему ничего не ясно. Зато у меня за спиной Зевс усмехается, зло и тихо:
— Сын… твою… — бормочет.
— Зачем ты прерываешь игры? — давлю я. Я ему благодарна — но не понимаю ничего.
— Ты и не можешь их прервать, — вновь обретает голос Аполлон, хотя и отступил, видимо, из-за оружия. — У них же те же самые «семейные» правила: остановить игры может только член семьи.
— О, я не уточнил, — Дориан смеётся. — Я тоже член семьи. Арес — мой брат. Дома меня зовут «Дионис», в курсе?
У меня челюсть готова удариться о пол. Я отпускаю руку Лиама — он уже не боится, а также потрясён, как и я — и смотрю на Ареса и остальных. Лица не разбираемые. Из оставшихся Лайвли только Афродита и Гермес явно выдают удивление.
— Как мы и говорили, — продолжает Зевс, — он паршивое яблоко семьи. Мы его годами не видели. Украл у мамы с папой миллионы и сбежал.
Дионис громко фыркает:
— И что, я не прав? Вы вообще видели, какая мы семейка психов? Я не хотел иметь с вами дел. И тем более — таскать это дурацкое имя «Дионис». Мне было восемнадцать, Гиперион с Тейей открыли нам доступ к деньгам, вот я и воспользовался случаем, уехал и начал новую жизнь во Франции.
— И зачем же вернулся? — спрашиваю. — Раз там так хорошо…
— Потому что, как ни крути, я люблю братьев. Я пытался увезти их с собой, но они отвернулись. Тогда я принял это за предательство. А сегодня думаю, что они просто рабы этой семьи и не понимают, что могли бы освободиться от её безумий. — Он поднимает на меня пистолет, лишь указывая им. — То, что делает с тобой Кронос, — одно из них, Хейвен.
Тело Хайдеса тут же встает передо мной щитом:
— Опусти пистолет. Немедленно!
Похоже, Дионис только сейчас осознаёт, что поднял его. С нервным смешком прибирает оружие:
— Боже, не специально. Ты защитничек, Малакай, да?
— Дионис, давай поговорим без публики, — на сей раз спокойно вступает Посейдон. — И без оружия.
— Кайли, ты же знаешь, я не могу приближаться к вам. Стоило попробовать — вы почти сдали меня Гипериону и Тейе.
Кайли? Значит, у Посейдона тоже второе имя — как у Хайдеса Малакай.
— Мама с папой — не Кронос и Рея, — защищает их Зевс. — Они правда дали нам любовь и уважение. А ты их предал. Ты должен им кучу денег и вернёшь. Я возьму тебя за шиворот и притащу к ним, уверяю…
Дионис снова вынимает пистолет и взмахивает им в воздухе:
— Я понял. К «семейному примирению» вы не готовы. И ладно. Я здесь только из-за Хейвен. Говорить буду с ней. И только с ней.
— С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить? — парирую.
Он мотает головой, всё ещё держа пистолет:
— Потому что я могу помочь. Как, по-твоему, твой брат выбрался из Лабиринта живым? Если бы не я — он бы умер. Ты это понимаешь, Хейвен?
Это моё слабое место. Ньюта я люблю больше всего на свете, и любой, кто ему помогает, автоматически получает кредит доверия.
— Не слушай его, — одёргивает меня Гера. — Врёт. Наверняка уже всё разтранжирил и пришёл украсть ещё. Позор семьи.
В её глазах — в отличие от мужских — мелькает боль. Наводит на мысль, что ближе всех к Дионису была именно она. И ей досталось больше остальных.
— Ах да, Лиззи? — он нажимает на её прежнее имя, которое я уже считала ложным. — Знаю, здесь ты так представлялась, пока не раскрыла личность. Не строй из себя сталь. «Лиззи» — прозвище, которое дал тебе я. И знаю, что ты мне веришь.
Гера опускает голову и молчит. Зевс обнимает её за плечи, мягко прижимает к себе. Они, как и все Лайвли, любят друг друга. Просто ранены тем, что Дионис их бросил, и всё ещё в цепях у Титанов.
— Хейвен, — зовёт меня Дионис. Он медленно пятится к выходу. — В записках я оставил, как со мной связаться. Напиши. Поверь, я могу помочь.
Паника накатывает. Кому верить — Зевсу или Дионису? Голова — Зевсу, сердце — Дионису.
— Подожди! Дай хоть один веский повод.
Он всё дальше:
— Среди Хайдеса, Аполлона, Гермеса, Афродиты и Афины есть тот, кто врёт. Я могу сказать, кто. Это достаточно весомо, Хейвен? — спрашивает, явно забавляясь.
***
Чуть позже Зевс выходит из ванной моей комнаты, челюсть сжата. Резко выдыхает носом — будто всё это время задерживал дыхание. Наши взгляды пересекаются.
— Закончил блевать?
Кивает:
— Думаю, да. Или очень надеюсь.
Мы торчим в комнате уже час — и ровно час Арес согбенно висит над унитазом. После того как Дионис исчез, Арес был так пьян, что не стоял на ногах. Пока Гермес с Афиной глумились над тем, как он «держит» одну бутылку игристого, Зевс и Посейдон дотащили его до моей комнаты — увы, теперь ещё и его. Хайдес пришёл составить мне компанию: не доверяет оставлять меня с ними одну.
Раз игры сорвали, Арес решил забрать весь банк себе.
Я поклялась всё забыть. Ну и ладно. Не новость, что у меня нет денег.
— Пожалуйста, присмотри за ним за нас и уложи спать, — просит Зевс, хмурясь. С таким братом нелегко.
Из ванной, сквозь дверь, доносится голос Ареса:
— Мне не нужен нянька!
— Она вам ничем не обязана, — отрезает Хайдес. — А вам — тем более. Если он тебе так дорог, оставайся и няньчь сам.
Зевс не моргает:
— Ему плохо. Это просто проявление доброты.
Хайдес встаёт с дивана. Я кладу ладонь ему на ногу, удерживая.
— Меня мало волнует: хоть пусть его только что машиной переехало. Я бы проехался следом, — бросает он.
Зевсу это не нравится. Даже Посейдон с Герой подскакивают, становятся рядом, уже настороже:
— Прежде чем тронешь моего брата, тебе придётся иметь дело со мной, Хайдес.
Хайдес мягко отодвигает мою руку — жест резкий внутри, но бережный снаружи — и идёт к Зевсу. Встаёт перед ним, скрестив руки на груди, подбородок задран:
— В любое время, Зевс. Но пока что Хейвен идёт спать. Арес катится к чёрту — по заслугам. Если не согласен — потащи его за ногу к себе. Ясно?
Глаза Зевса метаются ко мне, выпрашивая поддержку:
— Он не злой. Он просто идиот. Ты хотя бы будь разумной.
— Как сказал Хайдес, я ему ничем не обязана. Если он так устал, что не доползёт до кровати, пусть спит на полу в ванной.
— Злая Коэнсоседка! — орёт Арес снова. — Почему бы тебе не отнести меня в постель и не прижать между своими ти… то есть, руками. РУКАМИ, честно!
Зевс, Посейдон и Гера синхронно вздыхают. Гера устало улыбается мне:
— Пожалуй, ты права. Бросим его. В конце концов, он заслужил.
Посейдон и Гера уходят первыми, неловко попрощавшись. Зевс кивает мне и бросает взгляд на Хайдеса, затем тоже выходит и прикрывает дверь.
Хайдес всё ещё стоит, я сижу на диване, скрестив ноги. Он запускает пальцы в волосы, взъерошивая их до смешного; идеальные черты обрамляют торчащие во все стороны пряди.
Хайдес делает два шага, опускается передо мной на колени, кладёт ладони мне на колени. Задирает голову, чтобы поймать мой взгляд:
— Переночуешь у меня и сегодня. Пусть он тут сдохнет. Плевать.
Я улыбаюсь.
— Ребята, пол правда очень неудобный. Вы же не оставите меня тут, а? — не унимается Арес. Слышно, как что-то грохнуло. Потом тишина и стон: — Чёрт, ударился задом о дверь душа.
Я подавляю улыбку и вздыхаю, собираясь сказать Хайдесу то, для чего «красивых» слов не существует. Лучше сразу к делу.
— Я останусь здесь на ночь.
Хайдес разевает рот:
— Что?
Я не обязана Аресу. И он ничего не заслужил. Но меня учили: доброта возвращается. Пока не возвращалась, если честно, но вдруг. Может, именно этот раздражающий тип и запустит мою колесницу удачи.
И ещё — мне нужно, чтобы он ответил на вопрос. Почему он выбрал такой способ прижать меня к стенке. Ответ есть, я это знаю. И если я ему ничем не обязана — он мне обязан.
— Ты не сможешь остаться, если я возьму тебя на руки, отнесу к себе и швырну в свою постель, — наконец заключает Хайдес, всё взвесив.
— Хайдес…
Я сокращаю расстояние и целую его в уголок губ — лёгким «чмоком».
Хайдес улыбается и отвечает на поцелуй. Я беру его за руку, веду к двери. Прижимаюсь спиной к полотну, он остаётся передо мной; одной рукой упирается в ручку у моего бока, другой — в стену у моего лица. Облизывает губы. Колеблется.
— Хейвен…
— Я знаю, — опережаю.
Он хмурится:
— Ты не знаешь, что я хотел сказать.
— Я знаю, что речь не о тебе. Дионис имел в виду не тебя. Не тот брат, который что-то скрывает.
Он стукается лбом о мой — горячее дыхание окутывает меня:
— Я никогда не сомневался в голове своей девушки.
Моей девушки.
Хайдес подаётся к моему уху, обводит его кончик языком и лёгким укусом берёт мочку:
— Моя девушка. I kopéla mou, — повторяет по-гречески.
Он касается поцелуем кончика моего носа и опускается к губам, прихватывая их зубами.
Я хихикаю по-детски, и Хайдес будто выдыхает с облегчением. Кладу голову ему на грудь, позволяю обнять меня в последнем «объятии на ночь».
— Afíste ton na koimitheí sto bánio, — шепчет он в мои волосы.
— И тебе.
Он напрягается:
— Как ты думаешь, что я сейчас сказал?
Мы отстраняемся, чтобы увидеть лица друг друга.
— «Спокойной ночи и сладких снов»?
Хайдес взрывается смехом и взъерошивает мне волосы:
— Это значит: «пусть спит в ванной».
Я провожаю его взглядом по коридору, пока он не сворачивает за угол и — увы — исчезает, оставив меня наедине с Аресом. Запираю дверь на ключ и оглядываюсь. Несколько раз стукаюсь затылком о стену — раз, другой, третий — и мысленно ругаю себя, что не ушла с Хайдесом. В итоге собираю волосы в высокий хвост и беру себя в руки.
Арес всё ещё распластан перед унитазом: одна рука на крышке, одна нога внутри душевой кабины. Его глаза тут же цепляются за меня.
— Привет, Коэнсоседка. Как ты? — слова тянутся, будто он всё ещё пьян. Вид у него паршивый.
— Нормально, спасибо.
— Это сейчас надо спросить меня.
Я открываю кран и плескаю на лицо ледяной водой. Умыться холодной — мой универсальный ритуал против любого дискомфорта; делаю так по нескольку раз в день.
— Раз уж настаиваешь: мне — хреново, — продолжает он.
— Отлично. Тогда лежи и не дёргайся.
Не добавляя ни слова, выхожу, хватаю его подушку и одеяло с односпальной кровати, на которой он должен спать. Кладу подушку на плитку, сверху расправляю одеяло. Арес не шелохнётся, но следит за каждым моим движением — будто не ожидал от меня такой любезности. Чуть приподнимает голову, позволяя подложить подушку, и снова расслабляется.
На лице расплывается довольная улыбка от внезапного удобства импровизированной постели:
— Спасибо, Коэн. — Он закрывает глаза, не переставая улыбаться. — Боже, голова всё ещё кружится.
Беру стакан — его, кажется, оставил Зевс у стаканов для щёток — наливаю холодной воды. Подношу и легонько трогаю его по ноге, заставляя открыть глаза:
— Пей. Полегчает.
Он послушно пьёт, не споря.
— Думаю, теперь у тебя всё есть, чтобы уснуть, — констатирую.
Он кривится:
— Одного не хватает. Поцелуя на ночь.
Я вздыхаю и, пока чищу зубы, просто игнорирую — у меня это отлично получается. Идеальная защитная реакция.
— Я сделал это, потому что думал, что ты такая же, как я, — лепечет он, уже наполовину в стране снов. — Что тебя радует хаос. Я ошибся. Это образ, который я придумал, наблюдая за тобой в шкуре Перси. Ты не такая, как я. Не полностью, по крайней мере.
Я сплёвываю ополаскиватель:
— Что ты имеешь в виду?
С трудом распахивает оба глаза, криво улыбается:
— Ты лучше.
Я усмехаюсь:
— Ласковые слова мало что меняют после того бардака, что ты устроил. — Я уже тянусь к выключателю.
— Это была ты, — бормочет он, глотая слоги. — В сиро… сиро… в орфано… орфанот… — слова цепляются за язык и разваливаются.
Я замираю с пальцем у клавиши. Что он несёт? Видимо, начался бред: алкоголь, разбитый желудок и полная отключка.
— Ладно, Арес. До завтра.
Я гашу свет ровно в тот момент, когда он неожиданно рявкает:
— Подожди! — громко, как ни разу за весь вечер. Я вздрагиваю и застываю, не двигая ни пальцем. В темноте возня, лающая ругань.
Потом — шорох по полу. Что-то скользит и ударяется мне в носок кросовок. Я наклоняюсь и нащупываю конверт. Пальцы дрожат, когда я его вскрываю: у меня плохое предчувствие.
Там — деньги из игры. Все.
— Зачем? — шепчу, надеясь, что он слышит.
Тишина затягивается так, что я уже думаю — уснул. Арес вздыхает:
— Потому что сегодня я понял две вещи: ты лучше меня. И я… может быть, не такой уж и говнюк, как ты думаешь.