Двойная игра
Ниоба, царица Фив, гордилась своей многочисленной семьёй и хвасталась своей плодовитостью, утверждая, что превосходит в этом Лето, у которой было лишь двое детей — Аполлон и Артемида. Эти слова глубоко оскорбили божественных близнецов, и они решили отомстить за честь матери. С луками в руках они отправились в Фивы. Пока Аполлон поражал сыновей Ниобы, Артемида направляла стрелы в дочерей. Ни мольбы, ни слёзы не тронули их: Аполлон и Артемида не знали пощады. Тогда Ниоба воззвала о том, чтобы её превратили в камень — и её молитва была услышана.
Хайдес
Когда мы открываем дверь оранжереи, первые глаза, которые устремляются на нас, — глаза Афины.
— Не верю своим глазам, — произносит она ровным тоном.
Через секунду смотрят уже все. Гермес хлопает ладонью себя по рту так сильно, что наверняка ушибся, и душит в ладони истошный визг, болтая ногами от избытка восторга.
— Что вы, чёрт побери, с собой сделали? — первым спрашивает Зевс.
— Да они теперь как Бритни Спирс и Леди Гага! — взвизгивает Гермес, на грани нервного припадка от перевозбуждения. Если бы существовали панические атаки радости, Гермес бы слёг в реанимацию.
Арес проходит в центр, словно вышагивает по подиуму. Строит нелепые позы, проводит пальцами по отсутствующим волосам — и ловит на себе все взгляды. Гера шлёпает его по заднице, когда он проходит мимо.
Мои опасения оказались лишними: я не лишился ни одной пряди, а цвет лёг куда ровнее, чем жёлто-блондинистая катастрофа Ареса. Волосы остались мягкими — благодаря маслам, которые я нанёс, а он упрямо отверг. У меня получился блонд, почти уходящий в белый. Мы убрали за собой ванную, выбросили пустые флаконы и, не обменявшись ни словом, отправились сюда.
Я думал, что мне никогда не понравится ничего, связанное с Аресом. Оказалось — я обожаю, как он звучит, когда молчит.
— Смешно выглядите, — усмехается Посейдон, со своим вечным самодовольным оскалом.
Я указываю на его волосы.
— А у тебя они синие.
— И это ему очень идёт, — вступается Хейвен. Обнимает его за плечи и лохматит голубые пряди.
Посейдон краснеет.
Тут же между ними вклинивается Гермес, напыжившись:
— Эй, Поси, ты что, хочешь увести у меня «Маленький рай»?
Троица уходит в свои перепалки, я же слежу за Аресом. Он подходит к Зевсу и Гере. Оба что-то шепчут ему — он отвечает лёгкой улыбкой и коротким кивком. Потом Зевс бросает мне взгляд и беззвучно произносит: «Спасибо».
— Господин Зевс, вам бы тоже покрасить волосы, — пользуется моментом Лайам. — Не то, чтобы ваш цвет вам не шёл, ни в коем случае. Но на вашем месте я бы рискнул. Представьте: ярко-красный! Или серебристо-серый — выглядели бы потрясающе.
Если что и стоит признать за моим кузеном, названным в честь царя богов, так это бесконечное терпение. Он сносит всё — и Лайама, и нас. Потому что, честно говоря, его сдержанный характер совсем не вписывается в нашу компанию.
И тут я замечаю на себе два разноцветных глаза. Хейвен, окружённая Посейдоном и Гермесом, которые спорят в полный голос, смотрит на меня, улыбнувшись краешком губ. Её взгляд скользит вверх, к моим почти белым волосам. Я указываю на них, намекая: нравятся ли? Она прикусывает губу, чтобы не расхохотаться, и пожимает плечами.
Маленькая зараза.
— Ребята, а где Аполлон? — громко спрашивает Афина, перекрикивая визг Герма. — Я написала ему, чтобы пришёл, но он не ответил.
И правда, в последний раз я видел его утром, когда мы паковали вещи Афродиты. Неудивительно, что он исчез. Он тогда был бледный, на грани слёз, убирая её одежду из шкафа.
Пользуясь суматохой, я наклоняюсь к Лайаму:
— Получилось?
Он поднимает большой палец.
— Джузеппе для тебя сделает что угодно, — шепчет. Потом кривится. — Ну, кроме колеса. Никогда не проси меня крутиться колесом. Особенно с эскимо во рту. И нет, я не рассказываю это, потому что сам однажды попробовал и теперь у меня детская травма.
Я закатываю глаза и отстраняюсь.
— Спасибо, Лайам. Учту насчёт колеса с эскимо.
Хейвен всё ещё оживлённо болтает с Гермесом и Посейдоном, но я уверен: она следит в основном за мной. Улавливаю её взгляд боковым зрением, обхожу друзей и через несколько шагов обнимаю её за талию.
— Можно украсть тебя на минутку?
— Зависит. Куда утащишь? — отвечает она, прижимаясь ко мне. Её волосы щекочут мне подбородок.
Я склоняюсь ниже, вдыхая её запах.
— Здесь останемся. Но я покажу тебе один уголок. Хочешь?
В ответ Хейвен разжимает мои руки и переплетает пальцы с моими. Я веду её к самому дальнему углу оранжереи, где стоит длинный деревянный стол, — и моё безумное вдохновение, осуществить которое помог Лайам. Невероятно.
Стол примерно до пояса. И когда Хейвен понимает, что на нём, она сжимает мою ладонь. Её глаза сияют, и сердце у меня разгоняется — я горжусь, что именно я зажёг в них этот свет.
В землю для цветов воткнуты деревянные палочки, а на них приклеены свежие фотографии. На снимках — гималайские голубые маки, любимые цветы Хейвен. Шестьдесят шесть фото складываются в крошечное, но цельное поле маков.
— Хайдес… — шепчет она, подходя ближе. — Я… честно, не понимаю, что ты этим хочешь сказать.
Я улыбаюсь и кончиками пальцев касаюсь её щеки.
— Когда ты сказала, что гималайский голубой мак — твой любимый цветок, я подумал: «Что за чёрт вообще?» Никогда о нём не слышал. Не видел. Я полез искать и… завис. Он такого синего, почти индиго — моего любимого цвета. Я начал читать, как их выращивают, и кое-что даже запомнил.
Хейвен указывает на фотографии.
— Вижу, у тебя отлично растут. Настоящий садовод.
Я фыркаю, хотя улыбка всё равно пробивается, и загоняю её в угол — между краем стола и своим телом. Она вдруг серьёзнеет, и я слышу, как у неё перехватывает дыхание.
— Я не успел купить семена или рассаду. Да и сезон сейчас неподходящий. Но весной… я хочу, чтобы ты сама занялась ими. Что скажешь? Вырастишь здесь, прямо за твоей спиной, целую поляну голубых маков?
Она смачивает губы, и я не могу отвести глаз от её языка.
— Чтобы ты потом сорвал их и подарил мне букет, приглашая на ужин? Хочешь произвести впечатление, Малакай?
Я прижимаю ладонь к её боку и скольжу пальцами под свитер — к тёплой гладкой коже.
— Афродита следила за растениями, которые ты уже видела здесь. Теперь непонятно, кому это отдадут, но, если ты возьмёшься… никто из нас не будет против. Наоборот.
Она напрягается у меня в объятиях.
— Почему именно я?
— Вопрос странный, Persefóni mou. Персефона — богиня весны, она дарила жизнь любому семени. Ты подошла бы идеально.
Вслух это звучит гораздо нелепее, чем в моей голове. Возможно, я сейчас кажусь сумасшедшим, и она всё ещё может убежать от нас. Мне становится неловко.
Секунды тянутся, Хейвен молча смотрит на меня.
— Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, а то я начинаю чувствовать себя идиотом, — признаюсь.
Она обнимает меня за корпус и буквально ныряет в мои руки, утыкаясь лбом в грудь. Сквозь ткань свитера целует меня в живот.
— Для меня было бы честью ухаживать за цветами Афродиты. Спасибо.
Я выдыхаю с облегчением.
Подушечки её пальцев гладят мой шрам, раз за разом обводя контур. Глаза сами собой закрываются от этого касания. Ещё пару месяцев назад я бы напрягся и ждал, когда она уберёт руку. Теперь же мне иногда хочется самому попросить: «Хейвен, погладь мой шрам». Я позволил бы ей прикасаться к каждой своей «некрасивой» части — просто чтобы верить, что от её пальцев они станут красивыми.
В конце концов, она заботилась обо мне так же, как, я уверен, будет заботиться о маках и цветах в этой оранжерее. Я был пустырём, на котором ничему не суждено было вырасти. Она приходила каждый день, ухаживала — и показались первые робкие ростки. Время идёт, и они тянутся вверх, превращаясь в пышные цветы. Без неё всё это завянет.
Я подставляю щеку — немой просьбой о поцелуе. И, как всегда, Хейвен ведётся: тянется к коже — и в тот миг я резко поворачиваюсь, обхожу её и чмокаю в лоб.
Хейвен фыркает. Я слишком рано праздную победу — тихо посмеиваясь, — и она этим пользуется: ловко меняет нас местами. Теперь моя спина прижата к деревянному столу, а она стоит вплотную, всем телом — ко мне.
Она приподнимается на носки и касается моих губ — поцелуй такой нежный, что по коже идёт мороз. Хлопок наших губ висит, между нами, только для нас. Носы невольно трутся, я крепче держу Хейвен за талию, не позволяя отступить.
Она смеётся — тёплое дыхание касается лица — и от запаха её губ мне хочется утащить её в свою комнату и целовать до утра.
— Предупреждаю: сейчас раздвину тебе ноги прямо в оранжерее, — шепчу.
— А меня — предупреждаю: сейчас вырвет, — раздаётся голос Афины. Она стоит в нескольких метрах, скрестив руки, с выражением, в котором поровну и смеха, и осуждения.
Мы с Хейвен смущённо отстраняемся; я откашливаюсь.
— Ты как здесь, Афи? — спрашиваю. Сестра уже глядит не на нас, а на стол с грунтом, усыпанный фотографиями голубых маков.
— Лиам рассказал, что ты задумал.
— Сейчас пойду и заклею ему рот…
Афина поднимает указательный палец — тсс.
— Нет, он всё сделал правильно. Я согласна: оранжереей должна заниматься Хейвен — если она сама этого хочет. При одном условии.
Хейвен настолько ошарашена её доброжелательностью, что даже говорить не может — только часто кивает с круглыми глазами.
— Вырастишь для меня аквилегии, — шепчет Афина, и её карие глаза метают в меня предупреждающий взгляд. Она не хочет, чтобы я рассказывал, почему — и я не буду.
— О, — откликается Хейвен. — Да. Правда, я пока не представляю, что это за цветок, но куплю семена и разберусь, как его выращивать.
Афина улыбается. Сегодня — день «впервые». Впервые Афина меня обнимает. Впервые — улыбается Хейвен. Впервые — я вытворяю что-то безумное со своими волосами. И впервые — Лиам справляется без катастроф.
Осталось только, чтобы Кронос пошёл на терапию — и можно считать, что мы видели уже всё.
Хейвен скользит ко мне, в руке телефон. На экране — входящий вызов. Она поднимает его:
— Простите, это Аполлон. Отбегу отвечу — и вернусь.
Она уходит, не дав мне задать вслух вопрос, который обрушился на голову: почему звонит мой брат? И главное — где он сам?
Я поворачиваюсь к Афине, а она провожает взглядом, как Хейвен выходит боковой дверью и растворяется в темноте сада, подальше от искусственного света оранжереи.
— С каких это пор у Аполлона с Хейвен такие тёплые отношения? Его весь день не видно, и вдруг он звонит ей?
Я пожимаю плечами, слишком занятый тем, чтобы разглядеть Хейвен в темноте. Не вижу. Инстинктивно делаю шаг, готовый идти следом.
— Нам нужно говорить. Срочно, — раздаётся у меня за спиной. Арес. — Всем вместе. Сейчас. Самый подходящий момент, пока нет Ко… Где Коэн?
Я указываю на второй выход из оранжереи:
— Пошла говорить с Аполлоном. Он ей звонил.
Арес бледнеет.
— Немедленно пойдём за ней.
Афина останавливает его ладонью на плече:
— Что с тобой происходит? Вдохни. Объясни.
Он бормочет ругательства и проводит ладонями по голове — автоматический жест из тех времён, когда у него были длинные волосы.
— В ту ночь, когда я устроил сцену в Греции… Я только что вышел из комнаты Аполлона. Был пьян и перепутал двери. Понял это, когда полез в ящики тумбы у кровати. И нашёл там маску Минотавра. Того самого типа с мачете, который вошёл в лабиринт вслед за Ньютом.
Мне требуется несколько секунд, чтобы сложить услышанное. Чем чаще повторяю его слова, тем нелепее это звучит.
— Арес, ты был пьян. Мог ошибиться. Это невозможно.
— Нет! То есть… да, я выпил, — взвивается он. Афина удерживает его — будто боится, что он кинется на меня с кулаками. — Но я видел всё чётко, Хайдес. Эта чёртова маска была у него в комнате.
Я поднимаю руки примиряюще и подхожу ближе. У него явная каша в голове. Аполлон не может быть Минотавром — не сходится.
— Послушай, Аполлон был с нами, когда Ньют вошёл. Он заманил его туда обманом… разве ты не помнишь реакцию Хейвен?
Арес начинает мотать головой ещё до того, как я договариваю — упирается в каждое слово. Я уже собираюсь повторить и разложить по полочкам, но Афина делает неожиданное:
— Нет. Его не было с нами, — шепчет она; голос предательски дрожит. — Вспомни: он заманил Ньюта, а потом исчез. Возможно, ты был слишком погружён в состояние Хейвен и не заметил. Но если прокрутить ту ночь — почти уверена, Аполлон пропадал. — Она вздрагивает. — Хотя он всё равно не может… нет.
— Тогда почему маска была у него в комнате? — наседает Арес.
Я не хочу в это верить. Это звучит безумно. Голова отказывается принять, что Арес видел правильно. Или что Аполлон — и есть Минотавр. Но я обязан рассмотреть это как рабочую версию. Версию, которая прямо сейчас может означать опасность для Хейвен.
— Идём за Хейвен, — решаю наконец, сжав зубы так, что готов их переломать.
Мы с Аресом вылетаем из оранжереи, Афина — следом. Сад тонет во тьме. Фонари, которые должны освещать дорожки, погашены. Странно. Такого ещё не было. Мы включаем фонарики на телефонах и начинаем звать Хейвен. Расходимся в разные стороны — но это лишь уловка для собственного мозга. Я отлично знаю: её здесь нет. Этот уголок сада невелик. Если ни один из нас на неё не наткнулся, значит, она уже ушла.
Сердце колотится так, будто хочет пробить рёбра. Каждый удар — о грудную клетку. Пот выступает на лбу и у корней волос, ладони скользкие — iPhone вырывается и падает на пол. Поднимаю его на лету и снова влетаю в оранжерею, уже в панике. Где Хейвен?
Чтобы не сорваться, твержу себе: речь об Аполлоне. Даже если бы он и был Минотавром — что невозможно, — он не причинит Хейвен вреда. Он всегда её защищал. Останавливал Игры ради неё. Не тронет.
Я начинаю кричать ещё до того, как добегаю до остальных, сгрудившихся у входа:
— Нужно срочно…
Голос обрывается. Хейвен здесь. Стоит между Гермесом и Герой. Остальные сомкнулись вокруг, как будто она принесла с собой секреты вселенной.
Арес и Афина настигают меня — тоже готовы поднимать тревогу. Оба бледнеют, заметив Хейвен целой и невредимой.
— Что случилось? — спрашивает Афина.
— Я говорила с Аполлоном по телефону, — сообщает Хейвен; понимаю, что это для всех, не для нас с Афиной — мы и так знали. — Это было… странно.
— «Странно» — это как? Если он признался, что любит секс в бычьей маске, можешь вздохнуть спокойно, — отрезает Арес. На вопросительные взгляды лишь отмахивается: — Вернёмся к этому позже.
Лицо Хейвен двусмысленно. Я знаю её достаточно, чтобы понять: ей немного страшно — и под этим страхом шевелится любопытство.
— Он сказал, что уехал из Йеля на несколько дней, — продолжает она. — Не знает, когда вернётся.
Что?
Мы с Гермесом и Афиной переглядываемся. Это не в стиле Аполлона.
— Простите, а можно меня просветить: в чём вообще польза этого парня для семьи? — вскипает Арес, поднимая руку, как школьник, который просит слова. — И главное: в чём заключаются его Игры?
— Мы и сами толком не знаем, — мнётся Герм.
Его смятение цепляет и меня: вдруг становится тесно, надо двигаться — стоять не могу. Чтобы отвлечься, беру слово:
— У каждого из нас здесь, в Йеле, по пятницам — свой «игровой» вечер. У Аполлона тоже, но он никогда не хотел его проводить. И не объяснял, что это за игра. Обычно мы тянем шахматные фигуры — чтобы решить, кто отвечает за вечер. Имя Аполлона выпадало всего три раза за всё время. И все три раза он отказывался, передавая очередь кому-то из нас.
— И это вам не показалось странным? — рычит Арес, будто мы все идиоты.
— Нет, — Афина становится между ним и нами, раздражённая его тоном. — Аполлон никогда не любил, как мы «играем» со студентами Йеля. Он не одобрял наши вечера и унижения. Поэтому и вмешивался, чтобы помочь Хейвен.
Все молчат. Арес готов продолжать наезжать, но его взгляд срывается на Хейвен — и я ясно вижу облегчение от того, что с ней всё в порядке.
Зевс выходит вперёд, нахмурившись:
— Может, ему плохо, и ему нужно побыть одному. — Обращается к Аресу: — Почему ты так подозрителен?
— Потому что в Греции я по пьяни перепутал двери и попал в его комнату. Порывшись в ящиках, нашёл маску Минотавра.
Об этом знали только я и Афина. Реакция остальных была бы забавной, если б не такое напряжение. Все ошеломлены — кроме Хейвен. У неё хмурый лоб, словно сама мысль о предательстве со стороны Аполлона — нелепость, даже оскорбление.
— Нет… Нет-нет, — выдыхает она.
— Возможно, его подставили, — предполагает Зевс, оглядываясь. — Настоящий Минотавр мог положить маску в комнату Аполлона, рассчитывая, что её найдут. И, возможно, этот человек сейчас среди нас.
Лампа на потолке подрагивает.
— Я сейчас обмочусь, — признаётся Лиам. — Это жутко и очень страшно. Но клянусь: я не Минотавр.
Зевс хлопает его по спине:
— Спокойно, Лиам. В этом мы не сомневались.
— Это невозможно, — наконец говорит Гермес. — Минотавра нет среди нас. И Аполлон — не он. Скорее всего, брату просто плохо, ему нужно время. Он такой. Оставь его на вершине горы со спальником — и он там прекрасно проживёт. — Он уговаривает самого себя. Как и мы с Афиной, он ещё держится за надежду.
— А если… — тихо произносит Хейвен. — А если это и есть его Игры?
Пытаюсь уследить за мыслью:
— Это — что? Лабиринт Минотавра? Не сходится.
Она энергично мотает головой:
— Если его Игры — это… двойная игра?