Блу
Роза — один из цветов, посвящённых Афродите, и её миф связан с Адонисом. По легенде, богиня влюбилась в юношу необыкновенной красоты. Когда Адонис был убит во время охоты на кабана, слёзы Афродиты превратили капли его крови в красные розы. Так розы стали символом любви и страсти.
Хайдес
Я ворочаюсь в постели на матрасе «Афродиты» — уж слишком мал для моего роста. Хочу чувствовать её рядом. Одеяла всё ещё пропитаны её запахом — таким сладким и фруктовым, что я зарываю лицо в подушку и вдыхаю его полной грудью.
Сегодня утром мы с Аполлоном упаковали все её вещи в коробки; их только что увезли. Афина и Гермес держались в стороне от этой работы. Не то чтобы Аполлон и я были в восторге, но поняли: это наша обязанность. Афина не перестаёт корить себя за её смерть, а Гермес — разрушен.
На самом деле подход моего брата к потере Афродиты выглядит опаснее, чем я ожидал. Порой он будто бы прикидывается, что ничего не случилось, будто она просто… уехала. Как будто сменила университет и переехала на другой конец света. Это позволяет ему вставать с постели, жить дальше, но я боюсь, что это самый вредный способ пережить утрату.
Дверь комнаты открывается. Даже не поворачивая голову, я знаю, кто вошёл. Кровать Афины едва поскрипела под её хрупким телом.
— Лиам только что написал — говорит она. — Если захочу, он может стать моим новым соседом по квартире.
Я ворчу в наволочку. От него я иного не ждал.
Тишина. Потом Афина вздыхает.
— Нам надо… позаботиться о её клубе здесь, в Йеле. Теперь, когда её нет, кто-то должен этим управлять.
Я почти забыл о клубе. Поворачиваю лицо в сторону, чтобы речь легче шла. Афина сидит с опущенной головой, нога дергается от нервного тика.
— Пусть займётся этим администрация Йеля. Они найдут другого студента, предполагаю.
Услышав мои слова, она поднимает голову и смотрит на меня — её большие круглые глаза светятся.
— Нет. Это должно оставаться за нами. Мы сами должны решить, кто достоин занять место Афродиты.
Я понимаю, что это не на меня направлено лично, но в её тоне слышится злость. Я сажусь, настороженно. Не хочу, чтобы она вспыхнула.
— Ладно. Конечно. Как хочешь.
Мне кажется, я схожу с ума, но на её бледном лице мелькает раскаяние. Она грызёт нижнюю губу.
— Не могу поверить, что больше не увижу, как она возвращается в комнату с руками в земле, чтобы рассказать мне о всех цветах, которые посеяла, и о тех, что взошли.
Афродита вела ботаническую оранжерею Йеля. По сути, это скорее теплица — небольшое здание за футбольными полями, в тихой, менее проходимой части сада. Афродита всегда любила цветы, любила, что у каждого цветка — своё особое значение. Только вот у неё никогда не было таланта садоводства: большинство её растений увядало, но были редкие случаи, когда ей удавалось заставить их расти. Тогда она прямо светилась от радости, и её восторг был так заразителен, что делал счастливыми и нас.
— Знаешь… — продолжает Афина. — Я горжусь тем, кто я есть, тем, что делаю и что мне нравится. Но раньше было иначе. Когда мне было двенадцать, я поняла, что мне нравятся девушки.
Я замираю и слушаю. Афина никогда прямо не рассказывала об этом нам. Однажды, во время летних каникул на Олимпе, она пришла на пляж с блондинкой и поцеловала её при всех. Никто не стал задавать вопросов — нам не было важно, с кем спит Афина или к кому она испытывает чувства. Честно говоря, мы были скорее удивлены, что такой лёд, как она, вообще способен любить — мужчину или женщину.
— А первая, в кого я влюбилась, — говорит она, — звали Блу. Она до сих пор студентка Йеля. Я часто видела её на занятиях по английской литературе и в кафетерии. Она была невероятно красива. Моё сердце билось так сильно, что сначала я думала, что у меня начинаются проблемы с сердцем. Потом однажды её взгляд остановился на мне, и она улыбнулась. Тогда я поняла, что моё сердце в порядке и что я хочу встать, перейти весь кафетерий и поцеловать её.
Я не знал этой истории. Что-то подсказывает мне, что Афродита была в курсе.
— И что дальше? — спрашиваю я.
Глазки Афины цвета лесного ореха застыли на полу. Уверен: если бы она заплакала, слеза уже бы покатилась.
— Я искала в себе смелость подойти и заговорить. Ночи я ворочалась в постели. Я была невыносима… — она бросает на меня язвительный взгляд ещё прежде, чем я успеваю шутить. — И Афродита, конечно, это заметила. Однажды вечером она вернулась из оранжереи с цветком, которого я никогда раньше не видела. Она сказала, что это аквилегия — символ скрытой любви.
Я наклоняюсь ближе, чтобы быть рядом. Она замечает и хмурится. Афина не любит телесный контакт; она не та, кого утешаешь прикосновением. Поэтому удивляюсь, когда она обхватывает мой запястье и тянет меня к себе, показывая, чтобы я сел рядом.
Я обнимаю её плечи рукой. Она напряжена, явно не привыкшая к такому.
— Она просто подбадривала меня: «иди и бери то, что хочешь, никто не сможет отвергнуть такую, как ты». — Она улыбается, и в тот же миг с её щеки катится слеза.
Я стираю её лёгким прикосновением подушечки пальца.
— Ты же не пошла к ней? — спрашиваю я.
Она качает головой.
— Не набралась храбрости. И, учитывая, как нас здесь видят, она тоже ко мне не подходила. Иногда я всё ещё вижу её и…
— Ты её не забыла.
Она кивает. Ещё одна слеза; теперь она сама сухо отмахивается от неё.
— Для меня то, что сделала Афродита, значило очень много. Жаль, что я не решилась последовать её совету.
— Ты всё ещё можешь это сделать, — говорю через мгновение. — Подойди к Блу и представься.
Афина горько смеётся.
Я беру её лицо в ладони, чтобы заставить посмотреть мне в глаза.
— Афина, ты большая стерва и в прошлом доставляла проблемы, но у тебя столько всего, что ты можешь дать. Я это знаю. Поэтому отныне я буду каждый день спрашивать тебя: «Ты подошла к Блу?» Клянусь. Каждое утро, когда встретимся в кафетерии на завтрак, я спрошу. Прекращу, когда услышу «да».
Она хихикает, и новые слёзы катятся по её лицу.
— Я всегда думала, что я та сестра, без которой вы все могли бы обойтись с радостью.
Я морщу лоб, удивлённый такими мыслями в её голове.
— Я мог бы обойтись без вида Гермеса нагишом, без советов Аполлона по уходу за длинными волосами, которые он никогда не станет применять… Но без тебя — нет, Афина. Ты моя сестра.
Мы смотрим друг другу в глаза впервые за много лет с опущенными щитами и искренностью. Она собирается улыбнуться, вижу, как уголки губ поднимаются, но затем отступает. Грусть наваливается на неё снова, сильнее прежней.
— Прости, — произносит она.
— За что? —
— За то, что сказала маме и папе, что ты жульничал на состязании по боксу с Хейвен. — При этих словах я стискиваю зубы. Кронос швырнул моё лицо о столешницу дважды. И Рея чуть не задушила меня.
— Я никогда не объяснялась, потому что тогда я была злой на Хейвен, почти ревновала её. Но сейчас чувствую, что должна.
— Какое объяснение? Я не понимаю. — Я отстраняюсь, давая ей место, чтобы она вытерла лицо. Беру пачку носовых платков с её тумбочки и подаю.
— Это не я донесла, — она крутит платок между пальцев. Делает гримасу. — То есть, да и нет. Папа позвонил мне после того состязания — тогда это не показалось странным, он иногда так делает. Но странно было то, что он спросил меня, не случилось ли чего, что ему нужно знать. Словно он уже знал о твоём участии и о жульничестве. Тогда я ему рассказала — потому что, если бы я промолчала, а он уже был в курсе, он бы обрушил всё на меня.
Я знаю эти игры нашего отца. Он любит задавать вопросы, ответы на которые уже знает, просто чтобы проверить честность. Тогда я очень сильно обиделся на Афину и не понимал, как она могла сделать такое. «Я твой брат — зачем рассказывать отцу, который меня накажет?» — думал я.
Теперь у меня к ней лишь мягкость.
— Ты поступила правильно, — шепчу. — Лучше он бы избил меня, чем тебя.
Её голова резко поворачивается ко мне; удивление оставляет губы приоткрытыми.
— Ты не можешь так говорить всерьёз…
Я обрываю её самым мягким тоном, что могу.
— Говорю всерьёз. И это в прошлом. Всё в порядке.
Афина делает то, чего никогда прежде не делала за все годы, что мы знаем друг друга: бросается мне на шею и прижимается. Этого никогда не было, и часть меня вспыхивает от злости. Злости, потому что её объятия пахнут домом и любовью — как объятия Афродиты. Злости, что мне так долго это не давали. И надежды, потому что я хочу, чтобы она отпускалась чаще и делала это снова.
Она отстраняется первой, смущённая.
— Хочу пойти в оранжерею. Как насчёт того, чтобы пойти всем вместе? Мы давно не смотрели новые цветы Афродиты.
Я киваю. И в момент, когда мы встаём и направляемся к двери, в моей голове рождается внезапная идея. Идея, от которой я улыбаюсь как придурок и которой радуюсь, потому что чувствую себя гением.
Дверь в нашу с Аполлоном и Гермесом комнату распахнута. Афина заходит первой, громко окликая братьев. Я выглядываю следом и вижу: Герм с Хейвен устроились на диване, разговаривают, деля пакет чипсов. На полу, будто на пляже, растянулись Посейдон и Лиам — раскладывают карты. Зевс с Герой у небольшого кухонного уголка, у каждого по кружке кофе. Кажется, единственные двое взрослых во всей компании.
— Мы с Хайдесом хотели заглянуть в оранжерею, — говорит Афина. — Ночь ясная: помимо цветов, будет море звёзд.
На лицо Гермеса ложится тень. Тогда ладонь Хейвен находит его руку и мягко сжимает; он встречает её взгляд и вымученно улыбается.
Пока Афина рассказывает остальным о клубе Афродиты, я ловлю себя на том, что просто смотрю на Хейвен. Волосы растрёпаны, отсутствие макияжа придаёт ей почти детскую мягкость. На ней потёртый свитер и такие же видавшие виды спортивные штаны — и всё равно в этой комнате только она удерживает на себе весь мой взгляд. Мы не оставались наедине с тех пор, как не стало Афродиты: то Гермес целиком опирается на неё, то экзамены накрывают. Сегодняшняя ночь — шанс, которого я ждал, и я не позволю ему уйти.
От мыслей меня отвлекает дружеский шлепок по спине от Посейдона:
— Идём, Хайдес?
Перевожу взгляд на братьев, кузенов и Лиама: все уже поднялись и готовы в путь. Хейвен неожиданно спрашивает:
— А где Арес?
Зевс ставит пустую кружку и подходит ближе, привычно поправляя свой длинный плащ:
— У вас в комнате. Не думаю, что пойдёт.
— Почему? Вы вообще его позвали? — не отступает она.
На языке проступает горечь ревности. Приходится напоминать себе: Хейвен просто добра, и мне не о чем тревожиться.
— Позвали, но он пока не хочет показываться, — вмешивается Гера. — Боится, что вы его ненавидите. За сцену в Греции. Верите или нет, наш брат куда сильнее боится чужого осуждения, чем даёт понять.
Хейвен искренне огорчается. Встретившись со мной взглядом, мгновенно прячет это — чтобы не подать неверный сигнал. Я жестом прошу её задержаться и, когда все уже выходят в коридор, подхожу ближе.
Завожу выбившуюся прядь за ухо. Глотаю сухость:
— Ты хочешь, чтобы он пошёл, правда?
— Да. — Никакой мишуры — одна честность. Я это ценю, но всё равно щемит.
Не знаю, почему беру это на себя. Возможно, пожалею. Вздыхаю:
— Иди с остальными. Догоню вас — надеюсь, с Аресом. Не обещаю только, что не заклею ему рот изолентой.
Хейвен сбивается с дыхания:
— В каком смысле?
— Пойду, поговорю и уговорю его пойти. Ты отчитала его за то, что он устроил в день похорон моей сестры; полагаю, теперь он больше боится моей реакции и реакции остальных, чем твоей или моих кузенов. — Делаю шаг назад, но она удерживает меня за руку. — Всё в порядке.
— Хайдес… — шепчет неуверенно.
— Ты к нему привязана, — констатирую, не требуя подтверждения. — Мне он с первого дня даётся трудно. Но если ты видишь в нём хорошее — я доверяю тебе. И если ты хочешь, чтобы он пошёл с нами, я сам скажу, что прощаю его, и что прятаться не нужно.
Её рот расправляется в светлую улыбку:
— Спасибо. В ту ночь он просто запаниковал. Не хотел зла. С кем угодно бывает.
Я улыбаюсь в ответ и мягко подталкиваю её, чтобы не отставала. Хейвен корчит мне смешную гримасу и уже на пороге. Я окликаю:
— Ты кое-что забыла.
Она вопросительно поднимает брови.
Постукиваю пальцем по щеке:
— Хочу поцелуй, Persefóni mou.
Она улыбается, закатывает глаза, подходит, встаёт на носки — готова исполнить просьбу. Но в последний момент я резко поворачиваюсь и сам касаюсь губами уголка её рта.
Щёки Хейвен вспыхивают, и у меня тает сердце. Провожаю её взглядом — руки вянут, грудь легчает. И всё-таки мне предстоит идти к Аресу — потому что она о нём заботится. Ревность снова накрывает, крадёт только что подаренную ею радость. Я не ревную её как «вещь» и не из недоверия к нам. Я ревную к самой мысли, что, если она разлюбит, я останусь без её любви навсегда.
Отгоняю мрачные сценарии, выхожу в коридор и достаю телефон. Находя номер Лиама, всё же пишу:
Нужна твоя помощь. Могу на тебя положиться?
Общежитие Хейвен — на другом конце, и, едва я сворачиваю в коридор с дверями по обе стороны, меня оглушает музыка на максимуме. Чем ближе, тем яснее: Should I Stay or Should I Go — The Clash. Кто бы ни включил, у человека отличный вкус.
Дверь соседней с Хейвен комнаты распахивается. Выходит сердитая девушка с запиской в руке. Длинные каштановые волосы, такие же глаза; лицо ровное, мягкое — злость не делает её страшной.
Она шлёпает лист на дверь Хейвен. Я уже хочу заметить, что так он не приклеится, как она вынимает изо рта жвачку и прижимает ею бумагу.
Разворачивается, готовая юркнуть обратно; наши взгляды встречаются. Она смущается, пойманная с поличным, но подбородок держит высоко — демонстрирует уверенность — и исчезает так же быстро, как появилась.
Тянусь, чтобы прочесть. И невольно усмехаюсь:
Убавь громкость, ПРИДУРОК.
Хейвен тоже жаловалась, что Арес превращает их комнату в ночной клуб. Прежде чем постучать и увидеться с ним, проверяю ответ Лиама:
О боже, я так взволнован. Конечно. Говори: что делать?
Отправляю голосовое с деталями плана и гашу экран.
Рука уже поднята, чтобы постучать, когда дверь распахивается. На пороге — Арес в шапочке для душа. На лице — короткая смешинка; завидев меня, он хмурнет.
— Привет, — всё равно здоровается первым.
— Привет, — отвечаю. — Поговорим?
— Нет. Не хочу, — парирует.
Он останавливается у записки, будто заранее знал, что найдёт её здесь. Интересно, сколько таких в день прилетает от соседей. Читает и хихикает. Только теперь замечаю у него за ухом ручку: вытаскивает и пририсовывает к записке фаллическую «иллюстрацию».
Потом сдёргивает лист, с гримасой отлепляет жвачку и той же жвачкой прилепляет записку уже на стену. Подтверждение простое: он не знает, кто автор, а стена — нейтральная территория, где это попадётся на глаза кому угодно.
Я иду за ним, а Арес ворчит себе под нос.
— Я же сказал, что не хочу разговаривать.
— А я говорю, что мне плевать, — отрезаю я. — Так что садись. — Указываю на диван.
Он остаётся стоять, привалившись к стене, руки заложены за спину. Косится на меня из-под густых ресниц, с таким видом, будто это я сделал ему что-то ужасное.
Я открываю рот, но он в тот же миг отворачивается и уходит в ванную. Намеренно. Только не знает, насколько я тоже упрям. Вздыхаю и иду следом, опираясь на косяк.
Арес стоит перед зеркалом, снимает шапочку для душа. У меня отвисает челюсть.
Он обесцветил волосы. Чёрные пряди превратились в жёлтый-блонд.
— Тебе нужно фиолетовый шампунь, — объясняю я, — он уберёт желтизну, и цвет станет натуральнее.
Арес бросает на меня взгляд.
— Значит, когда говорят, что ты ухаживаешь за волосами, это не шутки. Ты реально в теме.
Я пожимаю плечами. Он снова утыкается в зеркало. Потом наклоняется и начинает смывать состав, разбрызгивая воду во все стороны. Жду, пока закончит. Он остаётся с мокрыми волосами, даже не промокает их полотенцем.
— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я. Ожидаю услышать «не твоё дело», но вдруг…
Он поворачивается ко мне.
— Мне нужно было увидеть в себе что-то другое. Пусть даже незначительную деталь. Хотелось почувствовать изменения внутри, а если видишь их снаружи — мозг легче обмануть.
Я поднимаю брови.
— Осторожнее. Я ещё начну думать, что мы можем стать лучшими друзьями.
Он театрально кривится, отряхивая в мою сторону капли.
— Это всё, что получишь от меня сегодня. Ты хотел поговорить? Мы уже поговорили. Удовлетворись и свали.
Ну вот, вернулся в привычное русло.
— Я ещё даже не сказал, зачем пришёл.
Сначала он будто и не слушает: спокойно расчёсывается, потом переводит на меня взгляд — и в его глазах мелькает нехороший блеск. Он кивает на унитаз.
— Давай так: говори сколько хочешь, если позволишь мне тебя обесцветить.
— Отлично. Тогда пока, — отвечаю мгновенно и разворачиваюсь.
Его смех останавливает меня. Лёгкий, почти дружеский — никогда такого не слышал.
— Да ладно, Хайдес. Ну что тебе стоит? Волосы же отрастут. А вдруг блонд тебе даже к лицу? Или, скажем, белый.
Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю.
— Для справки: блонд мне пошёл бы идеально. Но вот в твой парикмахерский талант я не верю.
Он показывает коробку с ещё одним порошком.
— Тогда руководи сам, шаг за шагом. А я буду делать — и слушать твои длинные нотации, Дива.
Я наставляю на него палец:
— «Дива» меня называют только братья и Хейвен. Не наглей.
Он поднимает руки, едва скрывая ухмылку.
— Принято. — Кивает снова на унитаз. Я вздыхаю и опускаюсь на крышку. Слишком ясно: пожалею.
Следующие десять минут Арес молча выполняет все мои инструкции, сосредоточенно кусая губу, глядя в зеркало. Господи, это катастрофа. Гермес получит ещё один повод глумиться. Будут тяжёлые дни.
— Ну? — нарушает он тишину.
Я едва сдерживаю смешок. Ребёнок. Делал вид, что ему плевать, а на самом деле рвётся узнать.
— Остальные в оранжерее Йеля, — начинаю коротко. — Афродита возглавляла клуб ботаники. Теперь, когда её нет… придётся отдать его кому-то другому. Но прежде мы хотели провести там вместе ночь — среди тех цветов, что она всё-таки вырастила.
Арес натягивает на меня свою шапочку, и я решаю промолчать.
— Звучит смертельно скучно. При чём тут я?
— Идём вместе, когда закончим с моими волосами.
Он останавливается, смотрит сверху с откровенным скепсисом.
— Даже не обсуждается. Мне плевать на цветочки и душевные разговоры, пока Джаред Лето плетёт себе косички.
— Хейвен хочет, чтобы ты был там.
Он сразу настораживается.
— Врёшь. — Потом замолкает и уточняет: — Правда она хочет, чтобы я пришёл?
Вместо ревности я чувствую жалость.
— Правда. Я пообещал, что попробую тебя уговорить, и она обрадовалась. Ей важно, чтобы ты перестал сам себя вычёркивать. Никто тебя не выгонял.
Арес прячет лицо, отходит к раковине и опирается на край, склоняя голову.
— Вам всем проще без меня. Признай честно.
— Честно? Проще без человека, который постоянно кидает пошлые намёки моей девушке, — отвечаю я. — Но в остальном — никто на тебя зла не держит.
Он встречает мой взгляд в зеркале.
— Даже ты?
— Даже я. Ты ошибся, как любой может ошибиться.
Его губы дрогнули в улыбке — и тут же он её гасит.
— Я не хотел того всего наговорить. Я запаниковал. И был пьян. Прости, что повёл себя так в день похорон твоей сестры.
— Извинения приняты. — Я улыбаюсь. — А пока мысленно молюсь, чтобы ты не угробил мне волосы.
Он не улыбается, но выражение лица близко.
— Значит, Коэн звала меня? И ты пришёл за мной? Достойный поступок.
Хоть понимает.
— Хейвен к тебе неравнодушна.
Не знаю, чем я его задел, но его лицо каменеет. Плечи напрягаются. Он не отвечает, рывком открывает ящик у раковины и достаёт электробритву.
Я жду секунду, и, когда он включает её, не выдерживаю:
— Эту сцену я уже видел. Бритни Спирс, 2007-й.
Арес рассеянно кивает, поднося машинку к затылку:
— Время идти по стопам Брит. Это катарсис. Так что…
Я тянусь, чтобы остановить, но поздно. Машинка проходит по центру головы. Светлые пряди осыпаются на спину, липнут к футболке. Я смотрю во все глаза, как он сбривает затылок почти наголо, оставляя неровный бледный ёжик.
Я знаю, что ему нужно время, поэтому жду. Он стряхивает обрезанные пряди с футболки, подметает пол. Выдёргивает бритву из розетки и прячет в шкафчик.
— Она мне нравится, — признаётся он почти шёпотом, со стыдом. — Твоя девушка, Хайдес. Она мне нравится.
— Знаю.
— И я не собираюсь отступать, — добавляет он.
Я хмурюсь, сжимаю кулак.
— Тогда у нас с тобой проблема.
Он закатывает глаза.
— Будто у меня были бы хоть малейшие шансы. Чего ты боишься? Если веришь в свою любовь, мои выходки не должны тебя тревожить. Хотя… кто знает? Вдруг однажды она поймёт, что я лучше тебя.
— Почему ты должен быть лучше?
— Потому что я ради неё пожертвовал бы всеми, — отвечает без тени колебаний.
— Да? А я пожертвовал бы собой ради Хейвен.
Арес открывает рот, чтобы возразить, но потом осекается, словно сам поражён тем, что согласен со мной.
— Хейвен тебе нравится потому, что ты отчаянно ищешь того, кто смог бы тебя полюбить, — говорю тихо. — Никто никогда этого не сделал, и стоило встретить её — открытую, добрую — тебе понравилась сама идея её любви. А я её люблю потому, что не хочу быть любимым никем, кроме Хейвен. Понимаешь, Арес? Я не ищу просто любовь. Я ищу её любовь.
Он пожимает плечами.
— А ты уверен, что хочешь быть любимым только Коэн? Мне кажется, судьба связала тебя с Персефоной. И теперь ты её снова встретил. А вдруг она способна любить тебя так, как ты мечтаешь?
У меня перехватывает дыхание.
— Как ты можешь говорить такое, видя реакцию Хейвен?
Он поднимает ладони, делая наивное лицо:
— Я всего лишь хотел, чтобы ты посмотрел шире. Открылся новым возможностям.
— Если бы твоя Коэнсоседка услышала сейчас эти слова, уверяю, видеть тебя ей долго бы не захотелось.
Арес бледнеет. Страх искривляет его лицо.
— Ты не скажешь ей. Ты ведь хороший. Не такой, как я.
Я киваю.
— Верно. Но если она тебе правда дорога, ты не станешь ранить её из-за спины, косвенно.
Маска наглого равнодушия сползает, обнажая боль.
— Только такая, как она, могла бы полюбить такого, как я. Она единственная в мире, кто смог бы. Ты — хороший, добрый, всегда находишь верные слова. Тебя может полюбить любая. А я… меня бы никто не выбрал. — Он проводит ладонями по свежевыбритым волосам. — Даже мама меня не любила.
А я-то думал, что у нас нет ничего общего. Кроме разве что желания переспать с Хейвен.
— Моя тоже, — признаюсь с трудом. Не уверен, стоит ли открываться: это слабое место, и Арес может им воспользоваться. — Она бросила меня у мусорного бака, сразу после рождения. До этого пыталась избавиться от меня до самого девятого месяца.
Арес не отрывает взгляда. Может, я схожу с ума, но его глаза будто влажнеют. Он… сейчас заплачет? Арес Лайвли заплачет?
— Я тоже был уверен, что меня никто не полюбит, — обвожу пальцами рубец. — А потом появилась Хейвен. Так что я понимаю тебя, клянусь. И мне жаль. Но обещаю: это не будет длиться вечно. В мире семь миллиардов людей, и кто-то тебя полюбит. Но это будет не моя девушка. — Голос становится жёстким. — Второй раз я не повторю это мягко, Арес. Будь осторожен.
Его пальцы, висящие вдоль тела, начинают дёргаться от нервного тика. Взгляд мечется по комнате, избегая моего. Похоже, я всё же пробился сквозь его броню. Губы сжаты. Он смотрит на часы.
— Скоро смоем краску, — бурчит. — А потом пойдём к остальным любоваться цветочками.