Провал
Гиперион — один из титанов греческой мифологии,
одно из первородных божеств, что правили
до олимпийцев. Его считали титаном солнца
и света, а само имя значит «тот, кто ходит высоко».
Девять вечера, когда я наконец решаю подняться с пола и закончить своё добровольное затворничество. Выбрасываю три использованных платка и пустую пачку от чипсов, что послужили мне обедом, потом закидываю сумку на плечо и выхожу из планетария.
Экзамен я завалила. Стоило мне щёлкнуть колпачком синей ручки и взглянуть на первый вопрос в бланке, как в голове всё обнулилось. Или нет — не обнулилось, а вытиснилось словами Гипериона. Три часа я просидела, стиснув ручку в вспотевших пальцах, ни на секунду не двигаясь, пока мысли гнали друг друга по кругу, не оставляя ни малейшего просвета.
Я сдала пустой лист. Вышла из аудитории и спряталась в западном крыле, в планетарии. Всю жизнь я полагалась на одно: на свою способность учиться и показывать результаты. Я никогда не проваливала экзаменов. И в каком-то странном смысле ощущение поражения даже утешает. Оно отвлекает от брата в коме, от Кроноса, что собирается меня удочерить, от игры в лабиринте и от прочих проблем, которые висят на мне каждый день. Пожалеть себя как обычную студентку, у которой единственная беда — сдать экзамен и построить будущее, — это теперь роскошь.
Как бы я ни была сильна в Играх, голос внутри шепчет, что лабиринт наверняка обломает мне крылья. И вовсе не факт, что я выберусь из него живой. Так что да, страдать из-за проваленного экзамена — это даже терапевтично. Хоть и унизительно. Но сейчас мне отчаянно нужно быть среди других, и я иду в столовую.
Когда распахиваю двери, все Лайвли сидят за своим привычным столом. Там же Лиам.
Хайдес встаёт и отодвигает для меня стул. Я благодарю его шёпотом и избегаю взгляда.
— Ну, как прошли экзамены? — интересуется Посейдон с набитым ртом. В руках у него пончик с голубой глазурью.
Я колеблюсь. Хочу, чтобы первым ответил Хайдес: тогда внимание переключится на него, и, возможно, меня обойдут стороной.
Не знаю, понимает ли он мои мысли, но он чешет подбородок и кривится:
— Меня завалили.
Я резко поворачиваюсь к нему. Остальные тоже поражены. Слишком поражены: похоже, Хайдес Малакай Лайвли всегда сдаёт экзамены. Но сам он только пожимает плечами:
— Я плохо готовился. У всех у нас сейчас тяжёлый период. Провалить университетский экзамен — нормально. В следующий раз справлюсь лучше.
Эти слова явно предназначены мне, а не остальным. Он понял, что и у меня всё пошло наперекосяк?
— А ты… — начинает Лиам.
Хайдес наклоняется вперёд к нему:
— Вкусный у тебя пирог, Лиам? С какой начинкой?
Лиам застывает, то ли оттого, что Хайдес вдруг так мирно с ним заговорил, то ли от самой странности вопроса. Вилкой он держит на весу кусок пирога.
— Эм… кажется, ягоды. Да, вкусный. Хочешь попробовать?
Хайдес бросает на меня взгляд — мгновенный, но я его ловлю. Потом берёт вилку из рук Лиама и съедает кусок. Мы все молчим, и я уверена, что не только мы: студенты за соседними столиками тоже заметили эту сцену. Наконец Хайдес возвращает вилку и откидывается на спинку стула.
— Да, очень вкусно. Наша мать всегда пекла яблочный пирог на дни рождения. Это самый лучший десерт, что я когда-либо ел.
У Гермеса загорается лицо:
— Боже, как я люблю мамины пироги.
— Представляю эту сумасшедшую за выпечкой, — вставляет Арес, до сих пор молчавший. — А Саркофаг что делал? Надевал красный плащ и ходил по саду с корзинкой собирать яблоки?
Посейдон взрывается хохотом. Рядом Зевс прячет улыбку, опустив голову, но плечи его предательски дрожат.
— Хейвен? —
Шёпот Хайдеса звучит у самого уха. Я не заметила, как он придвинулся. Его ладонь ложится на мою, и я замечаю, что из салфетки я накрошила целую кучку клочков.
Я не отвечаю. Ни слова.
Стул рядом со мной резко скребёт по полу. Хайдес поднимается, возвышается надо мной и протягивает руку:
— Пошли.
Это единственное, что он говорит.
— Пропустим часть, где ты спрашиваешь «зачем». Ты и так знаешь. Просто вставай и иди.
Остальные за столом делают вид, что не слушают, хотя всем очевидно интересно. Кроме Лиама и Гермеса — те таращатся открыто.
Хайдес придерживает дверь и выпускает меня первой. Потом снова берёт за руку и ведёт по коридору прямо в сад. Народу почти нет, и мы быстро находим свободную скамью.
Уже сидя рядом, подальше от всех, я обретаю голос:
— Ты ведь не завалил экзамен, да?
— А ты завалила, правда? — мягко парирует он. — Думаешь, я не заметил, что с тобой что-то не так, ещё когда ты вошла в столовую?
— Я это учла, да. Ты хороший наблюдатель.
— Особенно когда речь о тебе.
— Зачем ты солгал? Зачем сказал, что тебя завалили?
Хайдес обнимает меня за плечи и кладёт подбородок мне на макушку:
— Чтобы никто не заставил тебя невольно рассказывать о том, о чём ты не хотела.
Я невольно улыбаюсь, и он этого не видит:
— У меня в голове всё стерлось, Хайдес. Всё, что я учила… исчезло. Я три часа сидела каменной и потом сдала пустой лист. Это было ужасно.
Две ладони берут моё лицо и поднимают его вверх. Он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце сжимается, и большим пальцем гладит мою щёку:
— Знаешь, на своём первом экзамене Гермес зашёл в кабинет профессора, выслушал вопрос и молчал как рыба. Пять минут. А потом его вывернуло прямо на пол от нервов.
Я таращу глаза. Хайдес лишь разводит руками:
— Бывает с каждым, Хейвен.
Он целует меня в лоб. Его губы мягко касаются кожи, и я закрываю глаза, мечтая, чтобы он никогда не переставал.
— Ты сможешь пересдать в следующем месяце. И, как я уже сказал сегодня утром, тебе повезло: твой парень получил за «Конституционное право» высший балл. Неужели ты не чувствуешь себя счастливицей?
Я делаю вид, что задумалась:
— Думаю, тебе стоит бросить юрфак и пойти в парикмахеры.
Хайдес не моргает. Он залезает в задний карман джинсов:
— Да, вот прямо тут у меня заявление об отчислении. Смотри, Хейвен.
То, что он вытаскивает, оказывается его средним пальцем.
Прядь светлых волос падает ему на глаз, частично его скрывая. Его губы приоткрыты, и на меня обрушивается его горячее дыхание. Я стираю расстояние и целую его, желание настолько острое, что всё моё тело дрожит. Хайдес тут же проникает глубже, его язык ищет мой, а ладонь обхватывает затылок, чтобы удержать меня ближе. Мы стонем одновременно.
— Хейвен, Хейвен, Хейвен… — шепчет он мне в губы, потом прикусывает их и оставляет на коже жадные поцелуи. Свободная рука скользит под мою майку, добирается до бюстгальтера. Палец проходит под кружевным краем. — Ты… — его дыхание жжёт мой шею, язык скользит вдоль неё до мочки уха, туда ложится поцелуй. — …самое близкое к Раю, что я когда-либо увижу.
Я дышу прерывисто, руки покрываются мурашками. Погружаю пальцы в его светлые волосы, ласкаю их, провожу ими по прядям, а сама трусь носом о его щёку. Касаюсь его шрама и медленно целую всё лицо — каждую черту, до которой могу дотянуться.
И в этот момент мой живот предательски урчит. Громко, затянуто. Всё тело каменеет, и рука Хайдеса отдёргивается; он опускает мою майку, поправляя её, чтобы снова прикрыть меня.
— Ты голодна?
— Нет-нет, — спешу возразить.
Он уже встаёт, протягивая руку:
— Пошли поедим, давай.
Я подчиняюсь, потому что с ним спорить бесполезно. Мы идём по саду обратно к столовой. Я складываю руки на груди и всеми силами стараюсь, чтобы он заметил мой демонстративный надутый вид.
Хайдес улыбается и прижимает меня к себе, обнимая за плечи, когда очередной порыв ветра треплет мне волосы. Я вздрагиваю и задираю голову: небо чёрное, звёзд нет. Меня охватывает тяжёлое чувство — будто должно случиться что-то плохое. Ночь обычно красива, но эта — просто тьма и одиночество.
Хочу, чтобы каждый день был таким. Состоящим из маленьких вещей.
— Эй, извините. — Мужской голос вырывает меня из мыслей. Высокий парень стоит метрах в десяти и машет рукой. — Кажется, дверь в общежитие заклинило. Поможете?
Хайдес переводит взгляд с него на стеклянную дверь, ведущую в их жилой корпус. Бормочет ругательство и собирается идти.
— Иди пока в столовую. Я догоню.
Я киваю и обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Ветер крепчает, каждый новый порыв холоднее прежнего.
Я почти на полпути, когда слышу шаги за спиной, шорох травы. Ближайший фонарь гаснет, и половина сада тонет в полной тьме. Ветер отбрасывает волосы назад — и я ощущаю, как они задевают что-то прямо позади меня.
Я раскрываю рот, чтобы закричать, и сразу же ладонь накрывает его. Рука обвивает мою талию, прижимая к тёплому телу, пахнущему цветами.
— Тише, — шепчет хриплый голос. — Спокойно. Нужно только, чтобы ты пошла со мной.
Аполлон.
— Хейвен, умоляю, — добавляет он. Либо отличный актёр, либо и правда отчаянный. И тогда Гиперион — лжец.
Аполлон тянет меня назад, ладонь всё ещё закрывает рот. Я иду, но в голове крутится лишь одно: нет, Гиперион сказал правду. Аполлон — предатель. И всё же его прикосновения не похожи на жесты того, кто хочет причинить зло.
Это не значит, что я должна сдаться. Я резко раскрываю рот и кусаю его ладонь; одновременно врезаю локтем в живот. Аполлон шипит от боли — и я выскальзываю из его хватки.
— Хейвен! — рычит он. — Ради Бога, послушай!
— Что тебе, чёрт возьми, нужно от меня?!
Глаза постепенно привыкают к темноте, но разглядеть его лицо всё ещё трудно.
— Поговорить. Объяснить. Дай мне шанс.
— И для этого ты не мог просто сесть в столовой с тарелкой пасты, как нормальные люди, а не подкрадываться сзади и доводить меня до инфаркта? — шиплю. — Вы вся семья такая — с вашими грёбаными способами.
Я отступаю, а Аполлон приближается.
— Хейвен, знаю, вы все думаете, что я предатель. Но это не так. Просто дай мне объясниться.
— У тебя и правда была маска Минотавра в комнате, в Греции? — выпаливаю.
— Да.
— И тогда?..
— То, что она лежала в моей комнате, не значит, что я её надевал. Или что я был тем Минотавром, что гнался за Ньютом в лабиринте.
Я хочу послать его к чёрту — и не нахожу слов. Он прав. Мы решили, что виноват он, только потому что маска оказалась у него.
— Ты должна пойти со мной. Позови остальных, — продолжает он, подняв руки, как вор перед полицейским. — Прошу тебя.
— Дай мне вескую причину, Аполлон, — умоляю. Слёзы жгут глаза. Его появление — последняя капля. — Хоть одну.
— Они все предатели, — шепчет он, глядя куда-то за мою спину, будто проверяя, не приближается ли Хайдес. — И, если сыграешь со мной, узнаешь многое. Например, как Хайдес получил свой шрам в лабиринте. И как выжил. Или какие секреты твой сосед скрывает от тебя, потому что он эгоист.
Арес? Шрам Хайдеса? Любопытство почти ломает мою решимость. Я сама не замечаю, как достаю из кармана телефон.
— Напиши им. Всем. Пусть приходят на футбольное поле.
Я считаю до десяти, прежде чем разблокировать экран и отправить каждому из Лайвли одно и то же:
Приходите на футбольное поле. Здесь Аполлон, он хочет играть. Лиама не берите.
Аполлон поворачивается к противоположной стороне сада, подальше от Хайдеса. Я иду следом, сдержанно, на расстоянии. Внутри всё горит: как он оправдает то, что маска была у него? Простить обман Ньюта я смогла, но если он ещё и преследовал его с мачете… это может оказаться точкой невозврата.
Футбольное поле пусто. Лишь один прожектор горит в дальнем углу. Трибунные ряды пусты, на перилах висят плакаты с талисманом «Йельских Бульдогов» — мопсом.
Чем ближе к свету, тем яснее я вижу то, что стоит посреди травы.
Эшафот.
Верёвка, свисающая с балки.
И табурет прямо под ней.
Ноги дрожат, но, как ни приказываю себе, не двигаются. Я застываю, вросшая в землю, не в силах сделать и шага вперёд.
Аполлон останавливается рядом, облокачивается на эшафот и смотрит на петлю.
— Впечатляет, правда?
— Аполлон, что, чёрт возьми, ты задумал? — каждое слово я произношу с яростью. — Твои игры — это и есть сам лабиринт, да? Что значит эта постановка?
Он кривит губы, будто я его оскорбила.
— Мои игры — не лабиринт, Хейвен.
Я не могу оторвать взгляда от верёвки, раскачивающейся на ветру. Мозг играет со мной злую шутку: только увидев её, я уже чувствую, будто она стянула мне горло. Руки сами тянутся к шее — жалкая попытка ослабить воображаемую петлю.
— Хейвен! — чей-то крик сзади разрезает ночь.
Фигуры стремительно выныривают из темноты. Бегут только двое. Первым передо мной оказывается Хайдес, за ним Гермес.
На их лицах сменяются две эмоции: сначала — потрясение при виде брата, потом — неверие от того, что перед ними эшафот для повешения.
Через секунду вся семья уже рядом. Хайдес обхватывает меня руками и утаскивает назад, подальше от Аполлона. Гермес встаёт сбоку, заслоняя меня собой.
— Ты совсем охренел?! — взрывается Афина. В её голосе и ужас, и боль того, кто больше не узнаёт родного брата.
Аполлон разводит руки и улыбается — в его лице читается мания величия.
— Искали меня? Вот я. Думаете, я предатель, не так ли? Я здесь, чтобы доказать обратное. Или хотя бы то, что мы все предатели. — Его губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает тьма. — Вы все предатели.
— Ты ебанулся, — отзывается Арес. Он единственный, кто воспринимает происходящее как кривую шутку. — Может, пойдёшь выпьешь ромашкового чаю и выспишься, дебил?
Зевс хватает его за ухо, челюсть напряжена:
— Перестань провоцировать, или я сам повешу тебя на этой петле.
Не то чтобы это что-то меняло. Если Аполлон решит сорваться, первой его мишенью станет Арес — вне зависимости от того, будет тот вежлив или нет.
— Я вернулся, чтобы сыграть. Всё равно ведь не хватает только моих игр, так? — продолжает Аполлон. — Почти два года я наблюдал за играми братьев, молчал, твердил себе, что не время играть по-своему. Но теперь это необходимо. Нам нужны ответы. У каждого из вас они есть. И каждый их скрывает.
Я не понимаю, о чём он. У меня никаких ответов нет. Но по тому, как напрягся Арес и как Гермес теребит свои кудри, ясно: доля правды в его словах есть. И теперь я не уверена, что хочу её знать.
— Сыграем в «Виселицу», — объявляет Аполлон. — За каждый не данный ответ — один из вас умрёт с петлёй на шее.