Зелёное яблоко
Артемида была дочерью Зевса, царя богов, и Лето, титаниды.
Она — сестра-близнец Аполлона, бога музыки и искусств.
Их матери пришлось долго скитаться, прежде чем родить близнецов, — из-за ревности Геры, жены Зевса.
Кухня дома Лайвли на следующее утро — шумный муравейник. Когда мы с Хайдесом спускаемся вниз, там уже все.
Афина и Гера сидят на кухонном острове и едят фруктовый салат; перекидываются редкими фразами, но лица у обеих такие серьёзные и непроницаемые, что я не понимаю, о чём они вообще могут говорить.
У стойки — шумная троица: Посейдон, Гермес и Лиам. Лиам обматывает очищенный банан толстой спиралью взбитых сливок из баллона. У Посейдона тюбик с чем-то вроде жидкого шоколада — готов присоединиться к кулинарному «шедевру». Гермес следит за каждым движением с маниакальным вниманием, уже тянет руки к фрукту, чтобы откусить первым.
— Пшикай, — командует Гермес Лиаму.
Лиам замирает, трясёт баллон и приставляет носик прямо ко рту Гермеса.
За столом два взгляда смотрят на всё это с видом людей, которым уже нет сил терпеть: Зевс и Аполлон — странная, но вполне закономерная парочка — потягивают дымящийся кофе и не обмениваются ни словом.
Афродита сидит на террасе, смежной с кухней, ест тосты с джемом и любуется видом на море. На коленях у неё раскрытая книга.
— Маленький рай! — размахивает руками Гермес, привлекая моё внимание — словно это было нужно. На нём только жёлтые боксёры. — Как ты? Выспалась? Должно быть, ночь так себе, после всего. — Он втягивает воздух носом. — И сексом не пахнет. Сочувствую.
Хайдес гладит меня по спине.
— Не реагируй. Сейчас что-нибудь тебе сделаю, — бурчит и идёт к холодильнику.
Лиам улыбается мне и потрясает баллон со сливками, но случайно нажимает на носик — струя выплёскивается вперёд. Гермес и Посейдон синхронно бросаются навстречу, разинув рты.
Зевс качает головой:
— Мерзость. — И делает глоток кофе.
Как ни странно, всё это забавно. И отличный отвлекающий манёвр от «другой стороны» этой семьи. Я сажусь за стол и наблюдаю, как Хайдес роется в холодильнике. Он тянется назад к большой корзине с яблоками на острове и берёт одно красное. Кивает мне — мол, сейчас кину. Но в тот момент, когда яблоко летит в мою сторону, перед лицом вырастает чья-то рука и перехватывает его.
Арес вгрызается в плод, чавкая с открытым ртом. Морщится.
— Зелёные лучше. Точнее, лучше всего — вишня, — комментирует. Потом подносит яблоко к моему лицу с провокационной ухмылкой: — Хочешь кусочек? Я покормлю.
Хайдес взмывает к нам, с поварёшкой в руке. Гермес встаёт между ними.
— Дива, спокойно. Он тебя просто цепляет.
Лиам протягивает Хайдесу баллон со сливками:
— Хочешь? Вдруг подсластит.
Арес запрокидывает голову и хохочет так, что все мгновенно умолкают. Даже Афродита оборачивается с террасы. Арес скрежещет стулом рядом со мной и плюхается на него. Вытягивает ноги, откидывается назад, подпирая голову руками.
— Что не так, Хайдес? Вчера ты сам говорил Хейвен уходить со мной. Передумал?
У Хайдеса сводит челюсть, он вырывается из рук Гермеса. Посейдон вмешивается, держит миролюбивую мину:
— Игнорируй, как мы. Ему так весело.
Арес кивает в сторону Посейдона:
— Поси прав. Я просто играю, Хайдес. Я её не трогаю, — «успокаивает» он. Плечи Хайдеса чуть опускаются. — Я не мучу с теми, кто занят. Подожду, пока она тебя бросит. А она бросит. Рано или поздно.
На этот раз и Гермес, и Посейдон одновременно отпихивают Хайдеса назад; Лиам посередине таращится, не понимая, что происходит.
— В самом деле, зачем ей быть с таким, как ты? — продолжает Арес. — Я прочитал твой блог на Tumblr. Жалкое зрелище, кузен.
Все поворачиваются к Хайдесу.
Зевс замирает с чашкой на полпути ко рту.
— У тебя есть блог на Tumblr? — осторожно уточняет он.
Я упираюсь ладонями в виски и закрываю глаза — устала от этих пикировок. Никто не успевает сказать и слова: Арес вскакивает, стул с грохотом бьётся о стену. Он щёлкает меня по затылку, и я рефлекторно дёргаюсь.
— Хочешь ещё одно доказательство, что мы — «здоровая» часть семьи, и тебе надо бежать от Кроноса как можно быстрее? — вдруг совсем серьёзно спрашивает Арес.
Теперь он приковал моё внимание. Я почти готова забыть, насколько раздражал последние пять минут.
— О чём ты?
— Идём.
Он выходит из кухни так, будто у себя дома. Мы замираем на секунду; первым срывается Гермес и идёт за кузеном. Хайдес встаёт рядом со мной — молча, — и мы быстро шагаем по коридору, где я ещё не бывала. По выражениям Лайвли, которые живут здесь, ясно: сейчас будет что-то неприятное.
— В эту комнату нельзя… — протестует Аполлон.
Арес, идя впереди, отмахивается:
— Помолчи, Рапунцель.
Аполлон замирает, будто получил по лицу, потом догоняет Хайдеса. Его обычно добрые, зелёные глаза потемнели.
— Скажешь, когда решишь врезать ему. Я за.
Я слишком сосредоточена на том, что хочет показать Арес, чтобы думать о другом. То, что Афродита и Афина тоже настороже, только подстёгивает любопытство. Особенно когда Арес останавливается у высоких, под потолок, белоснежных дверей с изящными золотыми инкрустациями. Кто-то окликает его — не открывай! — но он толкает створку с тяжёлым стоном.
Я обхожу Гермеса и Посейдона и подхожу к Аресу: он ждёт меня на пороге с кривой улыбкой. Разводит руки.
— Пожалуйста. После вас.
Дальше — очередное безумие Кроноса и Реи. Длинный прямоугольный зал: белые стены, такой же пол. Пусто. Голое, холодное пространство, где любой звук гулко отдаётся.
Хуже всего — статуи вдоль правой стороны. На каждой — золотая табличка с именем. Сначала — некий Хаос, за ним Уран и Гея, затем Кронос и Рея и… тринадцать Олимпийцев. Я быстро иду вперёд; статуи высотой под потолок — раза в три выше меня. Это словно генеалогическое древо семьи, высеченное в мраморе.
Первое чувство — удушающая тревога. Но, когда я начинаю рассматривать, с какой тщательностью и изяществом выведена каждая деталь, меня охватывают восхищение и благоговение. Я не нахожу слов. Останавливаюсь у ног Кроноса и Реи, не в силах пошевелить даже пальцем.
— Афина, твоя, конечно, самая красивая, — доносится голос Лиама у меня за спиной. Я оборачиваюсь как раз, чтобы увидеть, как Зевс хватает его за ухо и оттаскивает, удерживая на месте.
Арес становится рядом, скрестив руки. Его ненависть к Кроносу так глубока, что он не может смотреть даже на статую, не скривившись в презрении.
— Знаю, о чём ты сейчас думаешь, — бормочет он. — Тебя это завораживает, верно?
— А разве не должно?
— Повернись. Сзади.
Я поворачиваюсь без вопросов. Левая стена поначалу показалась пустой — поэтому я её и проигнорировала. Но это не так. На стенах — в рамах — фотографии. Я подхожу, сердце стучит в горле. С цветной печати на меня смотрит Кронос — в глазах сумасшедший блеск. Рядом Рея — едва заметная улыбка, светлые волосы перекинуты на одно плечо, с открытого уха свисает бриллиант. Они стоят строго напротив соответствующих им статуй Кроноса и Реи из мифологии.
Дальше — знакомые лица ребят, с которыми я успела познакомиться. Напротив своей статуи — фото Хайдеса. Аполлон. Гермес. Афина. Афродита.
А потом — я.
Я замираю. Закрываю глаза и снова открываю. Это я. На стене висит моя фотография — без рамки, меньше остальных. Будто они ждут «окончательный» вариант, одобренный мной. Та самая фотография, что у меня в документах и в досье Йеля.
— Какого чёрта это значит? — кричу я; голос гулко разносится по залу.
— Хейвен… — Хайдес пытается подойти.
Я отшатываюсь. И раню его. Мне всё равно, потому что сейчас ранена я. Сейчас моя очередь задавать вопросы и злиться. — Вы знали? Ты знал, Хайдес?
Он качает головой. За его спиной Гермес и Аполлон осторожно двигаются ко мне — помочь брату.
— Мы сюда не заходим. Кронос с Реей запрещают. Твою фотографию мы не видели. До сегодняшнего дня, — объясняет Хайдес. — Мы не знали, что отец хочет тебя настолько.
Я не в силах даже обернуться на фото. Всё такое жуткое, что мне становится страшно от каждого человека в комнате.
— Должно быть, ты им очень нужна, — бормочет Лиам, погружённый в мысли. — На твоём месте я бы согласился. Ну, платят-то они хорошо, да?
— Какого хрена ты несёшь? — взрывается Хайдес, а потом поворачивается к Аресу: — Это и была твоя «отличная идея» — притащить его сюда?
Арес тоже недоволен сказанным Лиамом.
— Предлагаю не учитывать ни одного слова, что выходит у него изо рта.
Афродита встаёт между ними, но её голубые глаза прикованы ко мне. Она дарит мне мягкую улыбку:
— Хейвен, пойдём отсюда? Ты даже не позавтракала. Хочешь со мной?
Это звучит, как песня сирены — та самая доброта, которой почти физически больно сказать «нет». Но я всё ещё в ярости.
— Нет, спасибо. Я слишком занята тем, что любуюсь своей фотографией в зале одного греческого богатея-мегаломана, который хочет стать моим папочкой.
Она приоткрывает рот, но слов нет. Потому что я права. За последние двадцать четыре часа я чуть не избила кулаками парня, которого люблю; узнала, что его отец хочет меня «усыновить» и переименовать в Артемиду; выяснила, что отец по уши в долгах; и вот теперь — моё фото в его зале нарциссизма.
Афина проталкивается сквозь толпу; её длинные прямые волосы взлетают во все стороны. Ничего не объясняя, она проходит мимо меня, срывает мою фотографию со стены, рвёт и бросает клочки к моим ногам.
— Теперь довольна? Фотографии больше нет. Твоя бедная растревоженная душа обрела покой?
Мы уставились друг на друга. Она тяжело дышит. У меня глаза распахнуты.
— Это вторая улика, что мы — «здоровая» часть семьи, — вставляет Арес.
Я игнорирую его и сосредотачиваюсь на Афине. Она всегда была единственной, кто не высказывал ничего — кроме ненависти ко мне.
— Что тебе от меня нужно?
Она коротко, зло смеётся. Обходит меня по кругу, поднимает прядь моих волос и презрительно отпускает.
— Висит твоя фотка. И что? Хватит ныть. Прими предложение моего отца, заплати свой долг — или убирайся и не ной больше. В конце концов, Артемида, что ты ещё можешь? Сидеть тут и трахаться с Хайдесом, пока твой папаша спит на тротуаре?
Я сшибаю её звонкой пощёчиной.
— Что я решу — это моё дело, не твоё. Я тебе ничем не обязана, и не смей так со мной разговаривать.
Я знаю, что она сейчас ударит. Её тело выдаёт. И тренировки с Аполлоном и Хайдесом всё-таки были не зря: я резко приседаю и ухожу в сторону — её рука режет воздух. Если раньше она меня ненавидела, теперь, вероятно, хочет моей смерти.
Чьи-то ладони ложатся мне на плечи, и знакомый запах Хайдеса наполняет лёгкие.
— Прекратили, обе, — рычит он. — Хейвен, тебе не нужно ничего ей доказывать. Через пару дней ты уедешь в Йель с нашими кузенами и больше никогда не пересечёшься с Кроносом и Реей.
— Это — мой выбор, — напоминаю я.
— О-о, — низко комментирует Гермес.
Хайдес уже готов отчитать меня, но обрывает себя. И когда Афина самодовольно улыбается, он взрывается: рвётся вперёд, сдёргивает со стены раму с фото Кроноса и швыряет её в стену. Стекло разлетается, осыпаясь яростным дождём осколков. Он не говорит больше ни слова. Разворачивается и вихрем вылетает из зала.
Я смотрю на лицо Кроноса на полу и пытаюсь понять, как мы перешли от завтрака к переворачиванию картин и крикам. Ответ очевиден: Арес. Он любит сеять хаос. И мы все повелись.
— Вау, — шепчет Гермес после тяжёлой паузы. — Хейвен, тебе стоит пойти за ним. Поднять ему настроение при помощи с…
— Герм! — одёргивает Афродита.
Посейдон и Лиам уже влезают с репликами, словно ничего не произошло. И поскольку я больше не выдерживаю взглядов Ареса и Афины, я действительно ухожу — найти Хайдеса, где бы он ни был.
На полдороге по коридору чья-то рука берёт меня за запястье. Я не вздрагиваю: хватка лёгкая, мягкая. Я и так знаю, кто это.
— Он наверняка на террасе своей комнаты, — сообщает Афродита.
Я благодарю её улыбкой и высвобождаюсь. Ускоряюсь. Вдруг отчаянно хочется к Хайдесу — к единственному, кому я без колебаний доверила бы свою жизнь. Да, иронично, учитывая, что он предупреждал держаться подальше от Кроноса. Но он не понимает: я верю ему. Я знаю, что его отец опасен. И помню, что его шрам — из лабиринта. Это не отменяет факта, что у моего отца долги, и единственный шанс дать ему и Ньюту нормальную жизнь — принять условия семьи Лайвли.
Я доверяю Хайдесу. Но я не могу бросить Ньюта и папу. У них нет плана Б. Никакого.
Афродита оказалась права. У двери в комнату Хайдеса щель — не закрыто. Внутри идеальный порядок, пусто. А на террасе — Хайдес: сидит на парапете, согнувшись.
Он наверняка слышит мои шаги по полу, пока я подхожу. Но не оборачивается — только выпрямляется.
— Чего ты хочешь? — рычит. Голос — как шипение.
Я мнусь. Сомневаюсь. Может, уйти? Может, он не хочет меня видеть? Он давно не говорил со мной так. Словно мы снова в начале, в Йеле, когда играли — кто кого сильнее взбесит.
— Послушай…
— Хейвен, — перебивает он, — я очень злой. Сейчас не время.
Я делаю пару глубоких вдохов и заставляю голос стать ровным — я не хочу ссоры.
— Просто выслушай.
— «Послушай» — хрен там, — взрывается он, спрыгивает с парапета — и через секунды прижимает меня к стене своим телом. Грудь ходит часто, слишком часто. — Ты правда хочешь стать одной из нас? Ты правда готова принять сделку с моим отцом?
— Я только думаю об этом, Хайдес.
Он прищуривается. Его ладонь скользит к моему боку, а другой рукой он сжимает мои волосы. Он склоняется, вглядываясь в мои губы.
— Думаешь, да?
— Да. Это единственный вариант сейчас. Если бы был другой…
Он словно получает пощёчину.
— Есть другой, чёрт возьми. Я есть, Хейвен. Я предлагаю тебе всё, что нужно.
— И что ты предлагаешь? Ты дашь мне те миллионы, из-за которых влез в долги мой отец? Потому что это единственное, что решит проблему. Ты понимаешь это, да?
Он немеет. Теперь уже моя очередь выигрывать. Он вытаскивает руку из моих волос и бьёт ладонью в стену рядом с моей головой.
— Что-нибудь придумаем, — глухо говорит. — От одной мысли, что ты подпишешься под сделкой с моим отцом, меня кроет, Хейвен. Хочется бить эту стену, пока не переломаю все кости в руках.
— От судьбы не уйдёшь.
Он резко поднимает голову, смотрит, как на безумную.
— Ты серьёзно считаешь, что это твоя судьба? Стать пешкой Кроноса? Ни хрена, Хейвен, — снова рычит. — Так говорить ты можешь только о нас двоих. Не о тебе и моём отце.
Я избегаю его стальных глаз. Его ладонь всё ещё на моём боку — почти не двигается. Сейчас я хочу только, чтобы он меня поцеловал, сделал что угодно, лишь бы мы не говорили.
— Хочешь стать одной из нас? Хочешь вести клуб здесь и обманывать людей? Хочешь видеть, как люди умирают в твоей игре, и заметать следы? Хочешь говорить с моим отцом по-гречески и подчиняться его приказам? Хочешь…
— Я не знаю греческий, — перебиваю я. Это, мягко говоря, не лучшее, что можно сказать сейчас, но я надеюсь отвлечь его от ярости.
Похоже, срабатывает.
— Кто-нибудь научит. Это самый мелкий из вопросов.
— Кто-нибудь?
Он фыркает носом.
— Я. — Кончики его пальцев скользят по коже моего живота.
Я цепляюсь рукой за его плечо, поднимаюсь к шее, зарываюсь пальцами в волосы.
— Тогда научи меня чему-нибудь по-гречески. Сейчас.
— Понял. Хочешь играть, Хейвен? Поиграем, — шепчет он мне в губы.
Инстинкт толкает меня вперёд — я краду поцелуй. Только мимолётный — Хайдес тут же отстраняется, не позволяя больше.
— Давай. Научи меня чему-нибудь по-гречески. Научи быть Лайвли.
Он тихо смеётся, но лицо всё ещё пылает злостью. Я впервые вижу человека одновременно возбуждённого и рассерженного. Он вплетает пальцы в мои волосы, берёт за затылок; второй рукой сжимает талию, прижимая к себе.
— Поиграть хочешь? Уверена? — дразнит, и похоть уже застилает гнев. — У меня свой метод.
Волна жара накрывает меня. Я затаиваю дыхание — и он это слышит.
— Начнём.
Его указательный палец касается моего лба.
— Первое правило, моя Персефона: kàtse sto kreváti.
— Что это значит? — мой голос хрипнет, настолько в нём много сырого, бесстыдного желания, что мне почти стыдно показывать свою слабость перед ним.
— «Сядь на кровать», — переводит он.