Додека
Властует над рождением цветов и светлых душ, но и над демонами. Перед её яростью бледнеет даже смерть.
Хайдес
Одним резким поворотом ключа в замке я распахиваю дверь своей комнаты в общежитии. Нас встречает кромешная тьма. Я ищу ладонь Хейвен, чтобы провести её внутрь, и, прежде чем шагнуть через порог, поворачиваюсь к ней и притягиваю к себе.
Касаюсь лбом её лба и выдыхаю медленно:
— Знаю, у нас ещё тьма проблем, — шепчу. — Лабиринт, Ньют, вопросы без ответов. Но я хочу, чтобы этой ночью всё это осталось снаружи, Хейвен. Мы можем переступить порог и оставить тревоги здесь? — указываю на линию пола. — Сможешь? Хочешь?
Она кивает, и я чувствую это кожей:
— Да.
Первой отстраняется она. Словно доказывая, что хоть на время мы оставим всё позади, заходит в комнату и ждёт меня.
При отсутствии света лучше всего вижу её. Я не отрываю взгляд, закрываю за собой и скольжу глазами по ней с головы до ног.
— Я хочу сделать с тобой две вещи сегодня, Хейвен, — говорю.
— Какие? — голос дрожит.
Я подхожу так близко, чтобы легко опустить голову к её затылку. Утыкаюсь носом в волосы и вдыхаю чистый, свежий запах.
— Для одной тебе придётся раздеться. Для другой — нет. С какой начнём?
Она шумно сглатывает:
— С первой.
Я улыбаюсь, довольный.
Но, обхватив ладонями её тёплое тело и проводя вниз по спине, понимаю: мышцы каменные, осанка напряжённая. Как бы ни вздрагивала она от моих касаний и ни хотела поцелуя — часть её мыслей не здесь. Тело — в комнате, куда мы запретили проблемам вход, а голова всё ещё снаружи.
Я решаю пойти за ней и вернуть её.
Вместо поцелуя в губы целую её в лоб. Держу губы там дольше положенного, затем беру за руку, усаживаю на кровать и киваю — под одеяло.
Ложусь рядом через секунду. Притягиваю к себе так, чтобы её голова легла на мою грудь, и заключаю в объятие:
— Как насчёт того, чтобы словами построить наше идеальное место? Убежище на пару часов — подальше от всего, что нам ломает жизнь?
Хейвен молчит, всё ещё деревянная у меня на груди:
— Разве мы не решили, что это — эта комната?
— Да, но что-то не работает, — мягко журю. — Давай создадим. И увидим его. Как ты представляешь себе счастливое место, где ни о чём из тревожного не думаешь?
Она устраивается удобнее и обвивает мою ногу своей. Моя рука сама скользит под одеяло и ложится ей на бедро.
— Наверное, как поле цветов. Может, голубых гималайских маков. Я лежу посреди этого моря моего любимого цвета, над головой небо. И ты рядом.
Я рисую в голове её картинку и улыбаюсь. Мне очень нравится.
— А можно я добавлю в фантазию Лиама Бейкера — но немого?
Хейвен смеётся приглушённо. Это не её обычный смех, и всё же мне легче. Маленький шаг.
— Ладно. Тогда я добавлю твоих братьев и сестёр. — Она запинается. Я знаю, о ком. Афродита. — И двоюродных тоже.
— Возражений нет, — успокаиваю. — В нашем счастливом месте разрешены все, кого мы любим. Без моих братьев я никто. А если захотим побыть вдвоём — выгоним их пинком под зад.
— Нежно, как всегда.
Я целую её макушку:
— У нашего идеального места есть имя?
— Это будет наш Рай на земле, — едва слышно.
— И каждый раз, когда захочешь туда… просто иди, Хейвен. Не обязательно тащить на себе все проблемы круглые сутки в качестве наказания. Можно стряхнуть их и войти в спокойное место. Пусть даже на пять минут.
По тихому шороху подушки я понимаю — она подняла голову. Снизу вверх, широко распахнутые глаза, приоткрытые губы:
— А ты?
— Я всегда к тебе приду. Позови — и я рядом. Обещаю, я услышу твой голос даже в гулкой толпе.
Хейвен утыкается лицом в мой свитер, и, если возможно, я обнимаю её ещё крепче. Не знаю, чего жду: чтобы наши тела стали одним? Иногда мне хочется, чтобы она была частью меня. Тогда я чувствовал бы себя лучше.
Хейвен перебирается сверху. Руки у неё холодные. Я прячу их под свой свитер, чтобы согрелись поскорее.
— Ты рад, что это я — та девочка из приюта?
Я улавливаю тёмную нотку в её голосе:
— Я был бы счастлив в любом случае. Всё равно выбрал бы тебя. Но не скрою: знать, что каким-то образом вселенная связала нас с детства… это по-другому.
Я беру её лицо ладонями, подтягиваю ближе, собираясь поцеловать — и в последний миг передумываю:
— Ты должна выйти из лабиринта, Хейвен. Ты должна выиграть. Я смирился, что ты не передумаешь. Значит, я больше не прошу отказаться. Я прошу быть той же умной, неугомонной язвой, которую я знаю, — и уделать моего отца.
Она вздыхает:
— Я сделаю всё возможное.
Мне не нравится эта формула:
— Если я не увижу, как ты выходишь, я зайду за тобой. Поняла?
Не знаю, кого эта фраза бьёт сильнее — её или меня. Я всегда говорил, что не сунусь больше в этот живой лабиринт из изгородей и обмана. Но… теперь, когда туда идёт она, я всё сильнее верю, что сделаю исключение.
— Не о грустном. Не в нашем идеальном месте, — напоминает Хейвен. Она права. Это я впарил ей идею оставить проблемы за дверью — и же сам первым приоткрыл щель. Я осторожно, чтобы не причинить боли, переворачиваю нас и меняю местами: теперь она на спине, а я лежу сверху. Устраиваюсь так, чтобы не давить, ставлю локоть на подушку у её лица и смотрю сверху вниз.
— Напомню то, что сказал вначале, — переключаю тему. — Осталось ещё кое-что.
Её рыжая головка резко поворачивается ко мне. В глазах — тот самый блеск, когда Хейвен любопытно. Раньше это любопытство меня раздражало; сейчас понимаю — это один из поводов любить её.
— Что?
— Перед тем как собраться с остальными и всё рассказать, я заскочил в кофейню — кое-что взял.
С неохотой размыкаю нас и сажусь. Хейвен повторяет за мной, но я шире и выше — значит, хорошая заслонка для сюрприза. Открываю верхний ящик тумбочки, достаю бумажный пакет, блюдце и нож.
Одним движением вскрываю пакет и вынимаю круглый плод. Подношу к её лицу — и при слабом лунном свете Хейвен сразу понимает. На лице расцветает мгновенная улыбка.
— Гранат. Зачем?
— Помнишь миф о Персефоне и ту ночь на Хеллоуин?
Кладу гранат на блюдце и разрезаю пополам. Сезон не тот — вероятно, плод недозрел, но мне всё равно. Молча чищу половинку:
— Я хочу слегка переписать миф, — говорю. — Сегодня я хочу, чтобы ты кормила меня. И чтобы я стал твоим.
Она замирает, будто прожёвывает мою просьбу. Она вовсе не кажется мне странной. И правда — её рука уже тянется к блюдцу, тонкие пальцы перебирают рубиновые зёрна. Она отодвигает шесть, считая по одному.
Я останавливаю её, сдвигаю её руку и отделяю ещё шесть — всего двенадцать. Хейвен смотрит вопросительно.
— Мне не хватает шести месяцев, — объясняю. — Я хочу, чтобы ты накормила меня двенадцатью зёрнами. Я хочу быть твоим навсегда.
Я устраиваюсь сидя, так, чтобы она стояла на коленях чуть выше меня и могла легко скользить зерном к моим губам.
Я поднимаю лицо, глотаю воздух. Хейвен нависает надо мной, белая кожа в полутьме. Инстинктивно кладу ладони ей на горячие бёдра.
— Taḯste me, Persefóni mou. Накорми меня, моя Персефона.
Замираю, губы приоткрыты маленьким «о», жду. Она не сводит с меня глаз и тем временем собирает двенадцать зёрен граната с блюдца.
Первое зерно скользит в мой рот, и когда я раздавливаю его зубами, терпкий вкус пробегает по шее мурашками. И всё же мне нравится.
На втором я выжидаю момент. В ту же секунду, как кончик её пальцев толкает зерно к моим губам, я перехватываю указательный и втягиваю его, будто на коже остался сок. В комнате звучит тихий стон — это Хейвен. Я отпускаю палец со звонким щелчком, и она замирает, ошарашенная.
Сердце колотится — я опьянён тем, какую власть имею над такой невероятной женщиной.
— Остальные десять, Persefóni mou?
Она кивает и даёт третье. Я проглатываю, не добавляя ни слова, но после четвёртого и пятого говорит она:
— Он совершенно невкусный, да?
— Можешь попробовать и узнать.
Она наклоняет голову, внезапно лукавая:
— С твоих губ? Не думаю, что вкус задержался у тебя на языке.
Я подтягиваю её ближе, её грудь скользит по моей, тянусь и целую ключицы, заранее оттягивая вырез свитера, который, к несчастью, её скрывает:
— Я не говорил, что пробовать нужно с моих губ.
— Тогда…
Моя ладонь соскальзывает по её спине, опускается на бедро; Хейвен осекается. Средним пальцем нащупываю кожу и дохожу до входа.
— Эпта. Семь. Ещё семь зёрен, Хейвен. Клади их мне в рот.
Она выдыхает рывком, ей трудно. Знаю, рано или поздно мне за это прилетит, и страдать буду как последний придурок.
— Идут.
Я высовываю язык, и после короткой паузы она кладёт зерно на кончик.
— Эпта, — повторяет безукоризненно.
В качестве приза расстёгиваю её брюки и одним движением стягиваю их до колен.
Хейвен вздрагивает:
— Хайдес…
Я барабаню пальцем по её боку и смещаюсь к краю трусиков, заправляя палец под ткань. Хейвен чуть разводит ноги, умоляя не останавливаться. Я вхожу в неё наполовину. Не двигаюсь, и её бёдра дёргаются сами.
Когда она даёт восьмое, я перехватываю её запястье и подношу кисть к губам. С ещё кислым соком на языке целую ей кончики пальцев, обдавая их тёплым воздухом. Свободной рукой погружаю пальцы в её тело. Двигаю средним — и Хейвен сдаётся: отползает только затем, чтобы стянуть брюки полностью и двигаться свободно.
Опускаясь чуть ниже, она усаживается верхом на мою ногу. Как только её пах касается моего бедра, я вынимаю палец и позволяю ей самой решать, как принимать удовольствие.
— Это было восьмое. Октó. Восемь. Теперь девятое. Эннэа. Девять.
Её рука чуть дрожит. Она вкладывает девятое зерно. Затем десятое — я шепчу, что по-гречески десять — дэ́ка. На одиннадцатом её таз едва заметно трётся о мою ногу, а моя рука играет с её клитором круговыми движениями.
— Э́нтека. Одиннадцатое, — говорю, сжимая зерно зубами.
С двенадцатым в пальцах Хейвен уже сбита дыханием, всё её тело мелко дрожит, сосредоточенное на новой вершине. Это не порыв, не яростная спешка. Это медленный танец, полный любви. Я скольжу ладонью между её теплом и своим бедром и позволяю ей вести. Смотрю, как она двигается, загипнотизированный линиями её тела, подсвеченными небесным лунным сиянием. Луна по-прежнему её любимица.
— Додэ́ка, — шепчет она, вкладывая последнее и удивляя меня. — Двенадцать. Двенадцатое.
Может, мне чудится от близости, но двенадцатое зерно слаще остальных. Сок разливается по рту и скатывается в горло, накрывая волной удовольствия, которое мне дарила только Хейвен. И она в тот же миг кончает на моей руке.
С запрокинутой к потолку головой она издаёт хриплый стон — он прожигает мою кожу и ослепляет желанием. Она валится мне на плечо, прячет лицо в ямке у шеи. Я обнимаю и прижимаю её к себе, вкус граната ещё щекочет кончик языка.
— Хочешь тоже попробовать? — тихо предлагаю спустя пару минут.
— Как?
— Возьми ещё шесть — те, что я не дал тебе в октябре, — бормочу. — К чёрту миф: Персефона полюбила Аида за то, что он помог ей понять — она хочет не только весну. Ей нужна сама жизнь весны. Но ей нужны и холод зимы, и сухость осени. Нужны тьма и риск, как и сила. И тебе — тоже.
Теперь Хейвен смотрит на меня ровно. Я откидываю прядь с её лица.
— Ты — солнечный луч, Хейвен Коэн, но ты и капли дождя. Ты — голубизна летнего неба на тёплом утре, и ты — яростный шторм, сметающий всё, что мешает. Ты показала мне свет, что во мне прятался, а я — тьму, что была в тебе.
Она молчит. Боюсь, сейчас она решит, что я рехнулся, и каждое слово — сплошная чушь. Но она доказывает обратное: берёт ещё шесть зёрен, раскрывает ладонь — так, чтобы я мог поднести их к её губам.
— Ты — моя самая глубокая вера, Хейвен, — шепчу и вкладываю первое.
Она морщится от терпкости. Я целую — словно это может подсластить. Даю все по одному, считая вполголоса. Её голос вторит, безупречно ловя греческое звучание числительных.
— Я не хочу принадлежать никому, кроме себя, — шепчет мне в лицо.
Я медленно киваю:
— Когда я говорю «ты моя, а я твой», Хейвен, я имею в виду: у тебя моё сердце и моя полная верность. Ничего больше. Я не хочу тебя как вещь. Я хочу твоё «я люблю», твои поцелуи, твои ласки — и твоё голое тело в моей постели каждое утро.
Она улыбается, удовлетворённая объяснением. Тянется ко мне и целует долго и глубоко, её язык гонится за моим с такой страстью, что у меня нет шанса ответить. Она захлопывает меня в своём чувстве, и я рассыпаюсь на части — готовые быть собранными её руками.
Я не успеваю ничего. Её горячие ладони хватают край моего гольфа и одним решительным движением стягивают — я остаюсь по пояс голый. Глотаю сухо и позволяю ей делать всё, что захочет.
Хейвен раздевает меня до нитки, пальцы дрожат от возбуждения. Когда я тянусь сделать то же с ней, она перехватывает меня за запястья и качает головой. Лёгким толчком укладывает меня на спину. Встаёт; я упираюсь локтями в матрас, чтобы видеть лучше. Она медленно раздевается напротив — до мучительной неторопливости. Ей нужно свести меня с ума — и я позволяю, потому что люблю касаться её так же, как люблю просто смотреть.
Я киваю на ящик тумбочки; она достаёт презерватив.
И на этот раз, когда я тянусь взять его и надеть сам, она останавливает. Я усмехаюсь:
— Всё сама, да?
Хейвен не отвечает. Усаживается верхом, с упором на колени, зависая надо мной. Её разнцветные глаза прибивают меня к месту, и дыхание перехватывает.
Ещё секунда в таком положении — и я стану первым идиотом, умершим от того, что слишком хотел трахнуть свою девушку.
Её длинные пальцы проходят по моему члену и надевают презерватив размеренными движениями. Под её ладонью я теряю рассудок.
— Хейвен, чёрт, — шиплю.
Взгляд впивается в мой.
Кончик её языка выглядывает между губ и скользит по верхней — почти будто нечаянно.
Я хватаю её за затылок, переплетая пальцы в волосах, притягиваю — и встречаюсь с ней в поцелуе. Мой язык едва пробивается внутрь, как Хейвен опускается одним движением — и я вхожу в неё одним толчком.
Удар такой внезапный и грубый, что поцелуй рвётся на моём собственном стоне. Он поднимается из горла и разлетается по комнате — пьяный от наслаждения.
Хейвен обвивает меня руками за шею и соприкасается лбом, пока её бёдра поднимаются и опускаются в медленном ритме. Я иду ей навстречу, ввинчиваясь в неё. Я слышу только свой убыстрённый пульс, своё хриплое дыхание и её кожу, хлопающую о мою.
Она не дозволяет большего. Не даёт сменить позу или задать темп. И я с радостью отдаю ей всю власть и контроль.
— Моё сердце и моя верность принадлежат тебе, — клянусь едва слышно, пропитывая каждое слово правдой, возвращаясь к прерванной теме.
Кажется, она понимает — касается моих губ лёгким поцелуем.
Я веду указательный от своей груди:
— I kardiá mou kai i písti mou aníkoun se esás, — и перекладываю палец на её. (Моё сердце и моя верность принадлежат тебе — по-гречески.)
Хейвен прикусывает мой нижний, глухо мычит. Я хватаю её за ягодицы и прижимаю сильнее, жадный к каждому сантиметру её кожи.
Когда она отрывается от поцелуя, на лице вспыхивает хитрая улыбка:
— И что теперь, когда я съела двенадцать зёрен?
Она проверяет меня на прочность, но я помню наш разговор в Хеллоуин:
— Двенадцать зёрен — и ты моя навсегда, Персефона.