…И ОГРАНИЧЕННЫЙ
Другая версия греческого мифа гласит, что Афродита родилась от союза Зевса и морской нимфы Дионы. Кипр, который также называют «Островом Афродиты», зимой видит, как морские волны неистово разбиваются о его берега, порождая антропоморфные водяные столбы — поговаривали, что это сама Афродита. Это явление можно наблюдать и по сей день; оно словно напоминает о бессмертии рожденной из моря богини, а также о её власти над первобытными влечениями человечества и о зыбком равновесии в отношениях между людьми.
Афродита
— Ты кажешься взволнованной.
— Я спокойна.
— Нет, ты именно взволнована.
— Эрос, ты начинаешь меня волновать этим своим постоянным утверждением.
— Видала? Значит, я прав. Ты взволнована.
Я бросаю на него яростный взгляд. — Заткнись.
Эрос поправляет пиджак своего костюма — сегодня он желтый — и одаряет меня дерзкой ухмылочкой. — Мы друзья. Я один из твоих лучших друзей и беспокоюсь за тебя. Если что-то не так, ты можешь свободно мне об этом рассказать.
Я возобновляю ходьбу по периметру приватки.
Тимос сидит на одном из диванов и не сводит с меня глаз. Его внимание ко мне вызывающе: он делает это нарочно, чтобы смутить меня перед Эросом и посмотреть, как скоро я сломаюсь.
— Афродита, — зовет меня мой телохранитель, — этот гномик тебе не надоедает? Хочешь, я вмешаюсь?
Эрос громко фыркает и допивает ликер, оставляя бокал в барном уголке комнаты. — Между прочим, я звонил матери на днях. Она говорит, что в нашей семье у меня самые развитые кости. Мой рост совершенно нормальный, если не сказать выдающийся.
Тимос смеривает его взглядом, и на его лице проскальзывает подобие улыбки. Даже Эрос удивляется — обычно тот никогда не улыбается. — Ты — самый высокий в семье? Вот это действительно выдающееся достижение.
Эрос бормочет серию проклятий, которые я не могу разобрать. Он просто прихватывает бутылку ликера под мышку, игнорируя бокал, которым пользовался пару минут назад.
Я прочищаю горло. — Всё в порядке, Эрос, не обращай внимания, он просто строит из себя мудака. А теперь иди в зал и развлекайся, ладно?
Мой друг вскидывает брови. — Здесь не нужен мой надзор во время игр? Я знаю, что все пять билетов были раскуплены в рекордные сроки.
Тимос кашляет, внезапно насторожившись — он прекрасно знает, что сейчас произойдет. — Да, я всё проверил. Я сам позабочусь о том, чтобы отрубить пару лап этим тварям. Проваливай.
Глаза Эроса мечутся от моего лица к лицу Тимоса столько раз, что я уже готова на него наорать от досады. — Ладно. Тогда увидимся позже… — Он пятится к выходу, продолжая смотреть на нас. Ударяется спиной о дверь, открывает её, бросает на меня последний многозначительный взгляд и исчезает.
Оставшись одна, я только сейчас осознаю всю тяжесть того, что должно произойти. Тяжесть ожидания, казавшегося бесконечным, которое мучило меня весь день при мысли о том, что я окажусь здесь, сейчас, с ним.
Я снова прочищаю горло и делаю шаг к стереосистеме, чтобы включить музыку. Тимос мгновенно преграждает мне путь, я почти врезаюсь в его живот. — Нет.
Я задираю голову, встречаясь с его темными глазами. — Нет? Никакой музыки?
Он качает головой. — Я хочу, чтобы эти игры ведомы были твоими желаниями, Афродита. Любое желание, которое ты выразишь, я исполню с величайшим тщанием. Чтобы компенсировать все те ночи, когда тебе приходилось подчиняться воле отца, сидя здесь взаперти с незнакомцами, которые только и ждали случая распустить руки. Но… позволь и мне выразить одно маленькое, крошечное желание. Позволишь?
Его голос звучит так нежно, когда он наполняет мою голову этими прекрасными словами, что мне хочется плакать. — Конечно. — Сегодня мы играем не здесь. — Что? — Пойдем наружу.
Я беззвучно открываю рот. — В общественное место? Ты уверен, что… Я с трудом сглатываю. Тимос протягивает руку, готовый коснуться моего обнаженного плеча, но замирает на полпути. — Доверься мне.
Я киваю, и он слегка улыбается, прежде чем поднять мою сумочку и подать её мне. Он открывает дверь, ведущую на задний двор, а не в общий зал клуба. Проверив обстановку, он возвращается ко мне и ждет, пока я выйду первой.
Мы идем в темноте. Обходим главный вход, где толпится обычная уйма клиентов, и спускаемся по скрытой лестнице, спрятанной в густой листве двух деревьев. Тимос, кажется, сам выучил все тайные тропы острова.
Мы идем молча. С моей стороны — потому что ожидание скручивает желудок. Ждать лишнюю секунду, чтобы начать игру с ним — это почти физическая боль. С его стороны — потому что, боюсь, его не покидают обычные занудные мысли о нарушении профессиональной этики.
Когда мы выходим на частный пляж перед нашей виллой, я выгибаю бровь. — Тимос?
Он резко останавливается, затем опускается на колени и расстегивает ремешки на моих сандалиях. Одной рукой он держит мою обувь и кивком головы побуждает меня идти по песчаному берегу.
В тот момент, когда теплая морская вода омывает мои ноги, я понимаю, что наша цель — кромка прибоя.
Тимос несколько мгновений наблюдает за ленивым движением волн. Вечер очень темный, луна скрыта за пушистыми белыми облаками. Вокруг нас полная тьма — такая, что моим глазам еще нужно к ней привыкнуть.
Тимос бросает взгляд на циферблат своих часов. — Помнишь, что сказал мне твой отец при знакомстве? Что отрубит мне обе руки, если я тебя коснусь.
— Ты еще можешь отступить, — заверяю я его, решив, что он уже передумал.
Он медленно поворачивается; его челюсть сжата, а глаза смотрят на меня жестко. Он выдает ироничную усмешку. — Знаешь, думаю, я всё-таки рискну.
С щелчком он запускает таймер на двадцать пять минут. Игры начались.
— А если нас кто-нибудь увидит? — спрашиваю я. На самом деле мне плевать. По крайней мере, не за себя боюсь. За него.
Тимос едва касается моего плеча и с такой же нежностью стягивает бретельку платьица. Ткань соскальзывает вперед, обнажая половину моей правой груди.
Он не колеблется ни секунды и не дает ответа.
Его ладони ложатся мне на плечи и слегка надавливают, приглашая опуститься на колени у кромки воды. — Любое желание, Афродита, — напоминает он, ожидая моих указаний и глядя на меня сверху вниз.
Волна набегает, смачивает мои колени и отступает. — Я желаю, чтобы ты меня касался.
Не теряя больше времени, я перехватываю край платья и скидываю его, отбросив в сторону — туда, где песок сухой и вода не достанет. После чего я откидываюсь назад и ложусь на спину, закинув руки за голову, с вызывающей улыбкой.
Тимос долго сканирует взглядом моё тело, и судя по тому, с каким трудом дергается его кадык, я делаю вывод, что увиденное ему нравится.
— Слова растерял, Тимос? — спрашиваю я. — Если не хочешь использовать рот для разговоров, тогда используй его для чего-то другого.
Мучительный стон повисает между нами, но его заглушает шум волн. Тимос опускается предо мной на колени и надавливает на мои обнаженные колени, заставляя раздвинуть ноги. Оказавшись в образовавшемся пространстве, он втискивается между ними, и наши тела идеально смыкаются.
Одна рука остается на моем бедре и замирает у края трусиков. Другая касается моих губ — сначала нежно, затем грубее.
— А ты остра на язык, да?
— Я могу быть той девушкой в цветочном платье на балконе, которая читает книгу. А могу быть этой обнаженной девушкой на берегу моря, которая умоляет тебя коснуться её. Кого ты выберешь, Тимос?
Его челюсть дергается, и он отпускает мои губы. — Первая — моя любимая. Но в эту минуту я хочу вторую.
— Тогда действуй.
Он словно собирается начать, но вдруг замирает. — Еще кое-что.
Я жду.
— Эти… — он указывает на моё тело и на себя. — Эти двадцать пять минут, эти чисто физические игры — не единственное, чего я хочу. Вне этих двадцати пяти минут я хочу говорить с тобой, узнавать тебя дальше. Мне бы очень этого хотелось, Дейзи.
То, как он делает ударение на моем имени, заставляет сердце биться чаще.
— Да? — шепчу я в поисках подтверждения.
Он убежденно кивает, его взгляд обжигает, и он не смеет отвести глаз. Ни на какую другую часть моего тела. — Мне нужно от тебя не только это. Ты для меня — не только это.
Он замолкает, словно сдерживается, чтобы не сказать больше. Что-то крайне опасное, что чувствую и я, но боюсь признать.
— Я могу быть мужчиной, который пробует на вкус каждую твою частичку и раздевает тебя каждую ночь, пока длится наше время, но я могу быть и тем, кто слушает твои рассказы о любимой книге или сверхсложной астрофизике, которую он не поймет даже с картинками.
От одной мысли о том, как сильно я хочу и того, и другого, становится страшно.
Но пора отбросить слова. Время течет, оно наш враг, каждая секунда на счету.
Кажется, он думает о том же, потому что его ладонь скользит по моему торсу. Он долго, пожалуй, слишком долго медлит на моем животе. Ласкает мои изгибы, далекие от совершенства, и смотрит с таким восхищением, будто они — самое сексуальное в мире.
Мне никогда не было дела до пары лишних килограммов, и уж тем более до отсутствия плоского живота. И всё же я прекрасно понимала, что стандарты красоты совсем другие. Но то, как он смотрит на меня, кружит мне голову; я чувствую себя красивее, чем когда-либо за всю свою жизнь.
— Отец пытался посадить меня на диету, — признаюсь я. Его рука замирает. — Видимо, кто-то с моим именем и лицом не может позволить себе складочки или полные бедра.
— И что ты ему ответила? — Он продолжает ласкать мой живот, затем переходит к бедрам, таким же мягким и округлым. Поднимается выше и накрывает ладонью мою правую грудь, которая как раз умещается в его руке.
— Я продолжала есть всё, что хотела, — спокойно говорю я. — Отказывалась от крошечных порций без углеводов. И он сдался.
Тогда вмешались братья, чтобы защитить меня. Никто не промолчал. Аид, Гермес, Аполлон и Афина. Все до одного. И отец отступил. Разумеется, не обошлось без одной из его типичных мелодраматичных сцен.
— Ты прекрасна такая, какая есть, — бормочет Тимос, явно смущенный собственным комплиментом. Он даже не смотрит мне в глаза.
— Глаза на меня, Тимос, — поддразниваю я его, хотя в чем-то я серьезна. — Если хочешь сказать девушке, что она красивая, нужно смотреть ей в лицо.
Его карие глаза мгновенно встречаются с моими. — Ты прекрасна такая, какая есть, Дейзи.
Обе его руки ложатся на мою грудь. Пока правая медленно разминает её, пальцы другой дразнят сосок, играя с ним даже искуснее, чем это делала я сама пару вечеров назад по его приказу.
Я запрокидывает голову, мыча от наслаждения; по всему телу пробегают разряды электричества.
Когда что-то влажное смыкается вокруг соска, и я понимаю, что это рот Тимоса, я вскрикиваю от неожиданности и удовольствия. Он не останавливается. Двигает языком в точности так же, как сегодня утром во время поцелуя — лижет и сосет с нарастающим неистовством. Слегка покусывает и снова лижет, чередуя движения в безумном танце.
Морская вода накрывает меня, смачивая тело, и её шум сливается с моими стонами и звуками рта Тимоса, пожирающего каждый сантиметр моей плоти.
Он отрывается, но лишь для того, чтобы уделить то же внимание другому соску. Тем временем его руки хватаются за края моих черных трусиков и стягивают их вниз. Я помогаю ему, слегка приподнимаясь на мокром песке.
Язык Тимоса очерчивает ключицу и замирает на шее. Кончик скользит к уху, он покусывает мочку.
Когда он приближает губы, и я понимаю, что он хочет что-то шепнуть, его рука проскальзывает между моих ног, лаская меня по всей длине. — Скажи мне, что делать дальше, — шепчет он. — Загадай еще одно желание, Дейзи.
Мозги набекрень. Сердце вот-вот откажет. Я так возбуждена, что могу кончить в любую секунду — достаточно лишь снова почувствовать его руку в моих складках и этот низкий голос, шепчущий на ухо.
Но так нельзя. Это моя игра. Моё желание. И я хочу взять всё прекрасное, что мне позволено.
— Я хочу, чтобы ты разделся, полностью, — говорю я, хватая его за шею. — А потом лег здесь, на песке, чтобы я могла сесть тебе на лицо.
Из его горла вырывается шипение, от которого волоски на моих руках встают дыбом.
Тимос отстраняется и встает. Впивается взглядом в мои глаза и срывает черную футболку.
Я уже видела его без неё, но найти его здесь, перед собой, всецело моим — это зрелище иного рода. На его теле нет ни одного места без мышц. Каждый сантиметр смуглой кожи высечен идеально.
Он скидывает обувь, не развязывая шнурков, и расстегивает брюки-карго. Остается в боксерах, но уже сейчас эрекция, натянувшая ткань, оставляет мало места для воображения.
Тимос избавляется и от белья, оставаясь обнаженным передо мной. Впрочем, мы оба такие. Я сижу, он стоит. И всё же мы смотрим друг другу в глаза.
Я встаю, чтобы он мог лечь на моё место. Когда я окидываю взглядом всё его тело, распростертое на спине, он кажется мне еще красивее, чем прежде.
Лишь на миг я медлю, прежде чем опуститься раздвинутыми ногами ему на лицо. Упираюсь коленями по бокам и пытаюсь найти равновесие. Руки Тимоса хватают меня за ягодицы и, прежде чем я успеваю сделать это сама, он с силой прижимает меня к своим губам.
Первый же мазок языка такой резкий, что я издаю приглушенный крик удовольствия. Тимос проходится по всей длине моих губ, медленно вылизывая их, не торопясь, будто у нас впереди вечность, а не всего двадцать пять минут.
Его подушечки пальцев впиваются в мою кожу, а кончик языка играет с моим клитором, совершая круговые движения. Сначала он вылизывает ритмичными толчками, затем всасывает губами — так громко, что почти заглушает шум волн.
Мои бедра начинают мерно качаться вперед-назад, двигаясь в такт его рту; я ищу большего трения, облегчения, тесного контакта. Тимос приподнимает голову, чтобы перевести дух, и, когда я смотрю вниз, вижу, как он облизывает губы.
— Продолжай, — это звучит как приказ, но в моей голове это мольба, почти молитва.
Его глаза прищуриваются, и левая рука отвешивает мне по ягодице хлесткий шлепок. Я снова опускаюсь, и он возобновляет всё с еще большим ритмом и яростью, чем прежде.
Рука проскальзывает между моих ног.
— Пожалуйста, — шепчу я. — Тимос.
Он входит в меня одним пальцем, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. Он начинает двигать им внутри, толчками, синхронизированными с движениями языка. Я не успеваю привыкнуть, как он добавляет второй.
Мне приходится упереться ладонями в песок под собой, чтобы не рухнуть.
Я извиваюсь над ним во власти наслаждения, какого не знала в жизни. Стоны срываются с губ, будто я больше не контролирую собственное тело. Мне хочется быть тише, сдержаннее, но не из страха, что нас услышат. Я хочу этого, чтобы иметь возможность слышать и его тоже.
Я даже не замечаю, что нараспев повторяю его имя, пока он не присоединяется, подбадривая меня вполголоса. — Вот так, — одобряет он. — Двигай этими прекрасными бедрами и бери всё, что пожелаешь.
Его пальцы входят и выходят с силой, длинные и крупные, и мой таз вторит им в танце настолько слаженном, будто мы репетировали месяцами. Свободной рукой он проводит по моему обнаженному животу и хватает левую грудь, снова принимаясь дразнить сосок.
Я на пределе. И мне хочется умолять его остановиться — только ради того, чтобы начать всё сначала.
Но у меня давно не было близости настолько прекрасной и интенсивной.
Тимос не дает мне передышки ни на секунду. У меня возникает искушение закрыть глаза и отдаться оргазму; но я делаю усилие и смотрю на него, кончая на его пальцах с громким стоном.
Ноги дрожат, и его пальцы замедляются, провожая меня до самого конца.
Чтобы не упасть вперед, лишившись всех сил, я упираюсь ладонями в его грудь.
Тимос обхватывает меня за талию и поддерживает — бережно, с такой нежностью, что я готова расплакаться.
— Всё хорошо, — успокаивает он.
— Всё что угодно, только не «хорошо».
Он отодвигает меня, продолжая поддерживать. На его лице недоуменное выражение. — В каком смысле? Ты жалеешь о…
Я спешу возразить. Меньше всего я хочу, чтобы он думал, будто я раскаиваюсь.
— Нет, нет, абсолютно нет. — Видя мою нервозность, он улыбается. — Всё не «хорошо», потому что я хочу немедленно повторить. И не знаю, как буду соблюдать правила игры.
Тимос запускает руку в мои волосы — сегодня они прямые — и обхватывает затылок, притягивая меня вниз для мимолетного поцелуя.
Слишком мало. Снова возвращается физическая боль.
Мне никогда не бывает достаточно. Влечение к этому мужчине сведет меня с ума.
— В следующий раз…
Его прерывает звонок мобильного. Но это точно не мой телефон.
Тимос вздрагивает, а затем каменеет. Мы переглядываемся, мгновенно насторожившись. Наш пузырь лопнул.
Он осторожно снимает меня с себя и бежит туда, где оставил брюки. Отвечает на звонок.
— Что случилось?
Следует тишина. Я уже стою и собираю свои немногочисленные пожитки. Тело мокрое, но платье, к счастью, сухое. Натягиваю его, пока Тимос говорит: «Уже иду».
Он быстро одевается и достает пистолет, снимая его с предохранителя. Смотрит прямо перед собой; вся похоть и легкость мгновенно исчезли с лица.
— Нужно вернуться в клуб, — приказывает он, напряженный как струна. — Следуй за мной и не отставай.
Тимос встает впереди, закрывая меня собой как щитом, и мы выдвигаемся. В одной руке он держит пистолет, пальцы другой переплетает с моими, ища физического контакта — будто хочет убедиться, что я всё еще с ним.
Мы не проронили ни слова, пока не добрались до игрового зала.
В клубе полный хаос. Музыки нет, сотрудники и клиенты мечутся из стороны в сторону. Кто-то убегает, другие толпятся у дверей женских туалетов в левом крыле.
— В чём дело? Афродита в опасности? — спрашивает Тимос.
Эрос, бледный как полотно, бежит нам навстречу, качая головой. — Нет, нет, нет, не она. Нашли еще одно тело и… Это не… Вам нужно самим увидеть. В служебном туалете.
К Тимосу присоединяются еще шестеро мужчин и две женщины из охраны — все при параде и с оружием наготове. Они расталкивают толпу, преграждающую путь, и смыкаются вокруг меня, создавая непроницаемую крепость.
Тимос идет впереди и то и дело оборачивается, чтобы убедиться, что я всё еще за его спиной. Теперь, когда мы не одни, он больше не может держать меня за руку.
В помещении три душевые кабинки. Занята только одна.
— Твою мать, — выдыхает один из охранников.
Тимос сохраняет бесстрастие, но я чувствую, что увиденное выбило из колеи и его.
С потолка свисает тело. Шланг от душевой лейки захлестнут вокруг шеи, голова склонена набок. Это знакомое лицо Оливии, одной из моих сотрудниц. Голубые глаза, как у меня. Светлые волосы, как у меня. И имя, начинающееся на «О».
Киллер «закрыл» первые пять букв моего имени.
— Нужно её снять, — чеканит Тимос. — И отвезти к врачу здесь, на острове, для осмотра.
Эрос умудряется прорваться к нам, расталкивая гвардейцев вдвое крупнее него, которые смотрят на него как на назойливую муху. — Вы не поняли. Это не убийство!
Мы с Тимосом переглядываемся. — Что?
Мой друг сглатывает, его взгляд всячески избегает тела, раскачивающегося под потолком. В конце концов, мы оба её знали.
Эрос с силой прикусывает губу, затем выдыхает. — Элине проводила её сюда полчаса назад, — объясняет он. — Оливия жаловалась на плохое самочувствие и едва держалась на ногах. Элине помогла ей дойти до туалета. Внутри никого не было, кроме них. Само собой, она не пошла за ней в кабинку, осталась ждать здесь, где мы сейчас стоим. Она ничего не заметила. Оливия повесилась там, внутри. Без всякой видимой причины.
Эта новая деталь меняет всё.
— Она покончила с собой, — бормочет Тимос.
Интересное открытие, которое подбрасывает нам новые вопросы, не отвечая на старые.
— А что, если всё это были самоубийства? — парирую я.
— Именно к этому я и вел, — соглашается Эрос. — С чего бы это вдруг пяти сотрудницам клуба Афродиты кончать с собой? Всем до единой? И всем, кто так на неё похож?
— Первопричина у всех должна быть одна, — предполагаю я. Но какая?
Трое мужчин приближаются к бездыханному телу Оливии и начинают отцеплять её от потолка, чтобы уложить на пол. Женщина за моей спиной, стоящая на карауле у двери, с кем-то говорит по телефону. Судя по приглушенному тону и формулировкам, я предполагаю — с моим отцом.
Я отвожу взгляд от трупа. К горлу подступает комок, меня тошнит, приходится вцепиться в раковину за спиной. Открываю кран и плещу ледяной водой в лицо.
Тут мне в голову приходит еще кое-что.
— А лицо? У Оливии лицо не тронуто.
Тимос слегка расширяет глаза. Он не обратил на это внимания. Затем ледяная улыбка кривит его губы, и на секунду мне становится страшно. — Там была вторая девушка, и киллер не смог вмешаться. А это значит только одно.
— Что? — напирает Эрос.
— Если убийца — психопат, который помешан на своем модусе операнди… он вернется, чтобы срезать лицо Оливии. И на этот раз мы его не упустим.