Холли Рене «Проклятый луной» Глава 14

Рун
Каждая волна, разбивавшаяся о берег, отзывалась огнем в приливных метках, высеченных на моей коже. Они извивались вверх по предплечьям, стягивая ребра на каждом вдохе, сдавливая горло до тех пор, пока мне не приходилось с боем вырывать воздух. Моя сила бурлила под ними — мятежная, запертая в клетке, — и воздух вокруг трещал от напряжения.
Свадьба должна была состояться этой ночью. После долгих лет сопротивления я наконец свяжу смертную деву со своим проклятием, намертво запечатав ее судьбу вместе со своей. Я с яростью уставился на луну, нависшую низко над водой и тянувшую к нам самый высокий прилив в году. И хотя это Айсу соткала проклятие из собственной скорби, я ловил себя на том, что проклинаю лунный свет, которому предстояло стать свидетелем нашего союза — словно луна мало повидала разорения на этих берегах.
Я позволил злости свернуться клубком в животе, позволил привкусу соли и старых ран осесть на корне языка. Ветер ножом полоснул по челюсти, и я попытался вспомнить, какой была жизнь до того, как море выучило мое имя. До того, как проклятие впилось зубами так глубоко, что я стал истекать рассолом, точно кровью моей матери.
Этой ночью я позволю морю довершить начатое.
Я тешил себя иллюзией, будто смогу перехитрить его — продержаться ровно столько, чтобы найти лазейку и обойти проклятие, но море оказалось терпеливым. Оно выжидало. Оно помнило каждую каплю пролитой крови, каждое обещание, каждое предательство.
И теперь я собирался утянуть Лу в самое его сердце.
Ее имя пульсировало во мне, обращая голод, терзавший меня секунды назад, в иссушающий мор. Оно грызло кости — тупая, непрерывная боль, не желавшая отпускать. Имя Лу звенело во мне громче, чем жажда моря, и я ненавидел то, с какой безоговорочной силой все мое тело признало ее еще до того, как включился разум. Это влечение было глубже магии, сильнее самого обета. Острое, плотское желание, сплетенное со старым комком страха; оно вибрировало в каждом дюйме моего существа, пока мне не показалось, что я вот-вот сломаюсь пополам.
Это было самой изощренной пыткой проклятия: дать мне вкусить эту жажду, заставить желать ее снова и снова, пока рассудок не пойдет трещинами, а затем потребовать, чтобы я разорвал себя на части собственными руками. Легенды толковали об Утопленных королях так, будто мы были чудовищами, пожиравшими своих невест, будто в этом присвоении крылось наслаждение. Но они ни словом не упоминали о той гулкой пустоте, что следовала за этим. Они молчали о том, как голод обращается в медленную смерть от истощения, как он заставляет ползти к полосе прибоя на коленях и вымаливать пощаду.
Моя мать любила отчаянно и яростно — и море покарало каждого из нас за ее любовь.
Этой ночью я не повторю ее ошибки.
Я позволил этой боли стать моим якорем; с каждым вдохом давление лишь нарастало. Луна влекла прилив все выше, и тяжесть надежды моего народа давила на позвоночник. Я ощущал их присутствие отовсюду: люди заполнили террасы и мосты, их вера мерцала в каждой свече, зажженной в ночи. Нерате никогда еще не ложился на мои плечи более непомерным грузом, никогда еще не был столь надрывен в своих мольбах.
Я не был уверен, что сумею защитить их, что смогу дать им то, в чем они нуждались. Долг и вожделение разрывали меня на части, бросая в леденящую пустоту между тем, что я был обязан совершить, и тем, чего не мог перестать жаждать.
Но у меня не было ни малейшего права желать ее.
Эта ночь должна была спасти мое королевство, обуздать терзавшее нас проклятие, но я не мог выкинуть из головы то, как сестра ворвалась в мои покои часами ранее, волоча за собой дворцовую служанку. Девушка тряслась передо мной, боясь поднять глаза, и с мучительной медлительностью вытянула руку вперед. Когда ее ладонь предстала передо мной, желудок скрутило так сильно, что желчь обожгла горло, а приливные метки на моей коже заледенели.
От кончиков пальцев до самого запястья ее плоть обратилась в обсидиановую черноту. Тьма растекалась по жилам, словно чернила в воде. Я прижал ладонь к ее руке и ощутил привкус рассола и тления. Та же самая гниль отравляла наши берега.
— Что произошло? — потребовал я ответа, но он прозвучал голосом, который я едва узнал.
Голос моей сестры дрожал от ужаса, какого я никогда прежде у нее не видел, и по мне прокатилась волна леденящего страха:
— В купальне… вода на ее коже почернела. Она… — Каэли запнулась, не отрывая взгляда от черного пятна.
— Каэли, — позвал я, и ее имя вырвалось из меня мучительным стоном. Я никогда не видел ее такой.
Она покачала головой, и медные пряди поймали свет в точности так, как когда-то волосы нашей матери:
— Вода отозвалась на Лу. Служанки как раз наносили священные масла, когда… — Ее голос сорвался, взгляд метнулся к застывшей рядом служанке: — Когда она коснулась знака на боку Лу, вода почернела так, будто эта тьма хлынула из нее самой. Я никогда не видела ничего подобного.
— Лу в порядке?
Глаза Каэли вскинулись к моим — распахнутые, лихорадочно блестящие от паники:
— Кажется, да. Мне пришлось силой вытаскивать ее. Когда она посмотрела в воду купальни, отражение было чужим. Я видела ее тело, ее лицо, но вода показывала нечто совершенно иное.
Зеркальнорождённые.
Слово поглотило меня целиком, затопив каждый уголок сознания, вымывая прочие мысли, пока не осталась лишь эта чудовищная правда. Пророчество преследовало каждое поколение: о нем шептались за закрытыми дверями, его высекали на венцах мертвецов. Я всегда считал его полубезумной сказкой, но оно было обещанием — обещанием того, что страдания моря неизменно найдут новую лазейку в наш мир.
И я сам привел эту погибель к нашим берегам.
Предание говорило о Зеркальнорождённых полунамеками и предостережениями, не давая определенности. В родной деревне Лу привязали к столбу и заклеймили ведьмой, прокляв как Утопленную дочь Айсу, но я до дрожи боялся, что они ошиблись. Если Лу была той самой, о ком предупреждали легенды, она была неизмеримо опаснее всего, чего они когда-либо страшились.
Тишина накрыла собравшийся народ, и я понял, что это она, еще до того, как успел обернуться. Море вздыбилось волной, когда она шагнула из-под арки в сопровождении Радена. Ее присутствие просочилось сквозь толпу и ударило мне под ребра, выдергивая мир вокруг в жестокую, ослепительную четкость. Ветер завыл вдоль береговой линии, волны с грохотом накатывали и отступали, и на мгновение я готов был поклясться, что они на разные голоса зовут ее по имени.
Но все это больше не имело значения.
Стоило ей ступить на песок, как в моей груди вспыхнуло нечто первобытное — лесной пожар, пожиравший крупицы рассудка, выжигавший страх и оставлявший после себя лишь одну непререкаемую, собственническую правду, выжженную на костях:
Моя.
Слово распустилось в груди подобно обжигающему глотку крепкого пойла, хлынувшему в пустое нутро.
Моя.
Я мог бы захлебнуться в этом чувстве. В этой жажде, в этом стыде, в этой сокрушительной нужде. Проклятие никогда прежде не отзывалось подобным жаром. Моя магия взбунтовалась, приливные метки вспыхнули так ослепительно ярко, что лазурный огонь стоял перед глазами, даже когда я зажмурился. Но стоило мне распахнуть веки, как я видел лишь ее одну.
Соляная вуаль, призванная оберегать ее и сдерживать море, была бессильна перед исходящей от нее силой. Мир теперь вращался вокруг ее оси. Толпа, королевство, трепещущая надежда и страх в самых костях Нерате — все это растворилось под тяжестью ее поступи.
Лу шла ко мне, укутанная лунным светом и подвенечной вуалью моей матери. Платье льнуло к ее телу, повторяя каждый изгиб; раковины и жемчужины ловили малейшие отблески свечей, рассыпая искры по ее коже.
Боги…
Горло обожгло огнем, пока я смотрел на нее, и весь мир сузился до этой освещенной свечами тропы: каждый шаг вперед подводил ее ближе ко мне. Толпа смазалась в моем зрении, а бушевавшая внутри сила замерла в оцепенении. Существовали лишь Лу и я, скованные диким, роковым притяжением, которое я больше не мог назвать долгом.
С каждым шагом навстречу ее грудь вздымалась частыми, неровными вздохами, заставлявшими дрожать жемчуг на ее шее. Она судорожно цеплялась за руку моего брата, пальцы мелко тряслись на его коже, но даже сквозь ужас она не сводила с меня глаз.
И глядя на ее приближение, я знал: передо мной шла моя собственная погибель, облаченная в лунный свет и тонкий шелк.
Она замерла передо мной, и воздух с хрипом вырвался из моей груди. Небосвод раскололся ослепительной вспышкой, гром грянул следом, пока тучи пожирали звезды.
Но она стояла прямо здесь.
Я протянул руку, не в силах противиться порыву, и в то мгновение, когда наша кожа соприкоснулась, волна жара смела все остальные чувства. Мои приливные метки полыхнули огнем, и сила, на обуздание которой ушла вся сознательная жизнь, взбунтовалась под кожей, перестав повиноваться моим приказам.
Лу шагнула ближе, и волны ринулись навстречу, словно повинуясь ее зову: они запенились вокруг ее лодыжек, потянув за собой шелковый подол платья. Ее пальцы задрожали в моей ладони, с губ сорвался тихий, прерывистый вздох.
Я подался вперед, притягиваемый к ней неодолимой гравитацией, и заглянул в ее глаза сквозь ткань покровов:
— Ты несешь погибель, — выдохнул я хриплым от сдерживаемой страсти голосом. — Словно море выточило тебя для меня одного.
Ее губы приоткрылись, дыхание дрогнуло на вуали. Она была прекрасна — но вовсе не той красотой, которую воспевали древние поэты. В ней сквозила та же сокрушительная прелесть, что и в бушевавшей над нами буре. Дикая, непредсказуемая; я не мог отвести от нее глаз точно так же, как не мог отвернуться от молнии, вспарывающей небосвод.
Жрец выступил вперед; ветер яростно трепал полы его ритуальных одежд, заглушая слова грохотом прибоя. Пучок сушеной ламинарии мелко дрожал в его пальцах, пока взгляд святоши метался от меня к Лу:
— Пред ликом луны в вышине и скорбного прилива внизу призываем море в свидетели! — Гром заглушил окончание фразы, но слова отозвались во мне прежней тяжестью: — Богиня-сирена и матерь моря, внемли нам!
Поверхность воды жутко затихла перед тем, как с неба сорвались первые капли дождя. Я не мог оторвать взгляда от Лу, пока ветер хлестал ее покровами, даже когда тяжелая капля ударила мне в щеку, а следом — еще одна.
Жрец поднял сплетенный стебель сушеной ламинарии над нашими руками, и я почувствовал, как пальцы Лу задрожали в моей руке, когда ломкие водоросли плотно стянули наши запястья, связывая нас воедино:
— Этой ночью дыхание смертной сплетается с бессмертным проклятием! Этой ночью Утопленный обет звучит вновь!
Я кожей ощущал, как гасли на ветру свечи, как ловили воздух легкими сотни людей на террасах, утесах и покачивавшихся вдали лодках. Весь Нерате затаил дыхание, сжимая до белизны пальцы в безумной надежде, пока пульс Лу бешеной птицей бился под моей ладонью.
— Согласен ли ты, Рун Элир Мерис, король Нерате, принять то, чего требует от тебя море?
— Согласен.
Обет скрутился тугим узлом в животе, и сам воздух вокруг нас переменился навсегда.
Луиза.
Ее имя пронеслось над водой подобно древнему заклинанию, и ее тело натянулось струной под моим прикосновением. Дождь хлестал сплошной стеной, намертво припечатывая соляную вуаль к ее щекам.
— Согласна ли ты, Луиза Селара Фенра, предать себя воле морской стихии? Принимаешь ли ты Утопленный обет и судьбу, что он несет за собой?
Я следил за движением ее губ под тонкой тканью: сперва не сорвалось ни звука — лишь прерывистый, панический вдох. Ветер сек подол платья о ее ноги, и вшитые раковины сухо гремели предостерегающим звоном. Она колебалась, и казалось, все королевство покачнулось в этом крошечном, замершем от дрожи пространстве.
Я чувствовал ее ужас и ее стойкость так явственно, словно они были моими собственными. Океан до нитки промочил подол ее платья, а ливень омыл все остальное. Мои пальцы стиснули ее предплечье там, где мы были связаны, и я не мог совладать с жаждой коснуться ее, заявить свои права.
Моя.
— Согласна, — выдохнула она.
Прежде чем ее клятва успела раствориться в реве бури, море отозвалось оглушительным, сокрушительным громом. Ветер обратился живой тварью: он скреб когтями отвесные скалы и рвал покровы невесты, пока тончайшая свадебная фата не сорвалась с ее головы, унесенная в ночь. Океан вздыбился яростным валом, разом захлестнув мои ноги до середины бедер, а там, где ломкая ламинария стягивала наши запястья, магия запульсировала между нами живым, обжигающим током.
Я попытался обуздать эту стихию, но моя сила вырвалась на волю. Она сорвалась с кончиков пальцев черным маревом, обвивая Лу, льнут к каждому дюйму ее тела и приковывая ее ко мне так, как ни один древний обряд никогда бы не сумел. Голос жреца дрогнул, слова разорвало ветром, но я не мог заставить себя взглянуть на него.
Я притянул Лу к себе, зажав наши связанные руки между нашими телами, и панику в ее глазах невозможно было скрыть. Кожа ее была ледяной от дождя, а пульс дико метался под подушечкой моего большого пальца, прижатого к тонкой жилке на запястье.
Это было моим долгом. Я обязан был держать все под контролем.
Руки жреца заходили ходуном, когда он потянулся за жемчужным кольцом, которое я принес. Кольцом моей матери. Оно выскользнуло из его мокрой ладони, вспышкой белизны и золота полетело в пену прибоя и бесследно сгинуло под водой — поглощенное так жадно, будто само море протянуло щупальца, чтобы забрать причитающуюся дань.
Мир вокруг дрогнул, и каждая живая душа на берегу мгновенно это почуяла.
Это было кольцо моей матери — последнее, что у меня от нее оставалось. Я действовал не раздумывая: моя магия распахнула крылья. Она хлынула из меня полуночной тьмой, и вода содрогнулась, в страхе отпрянув от моего прикосновения.
Но пучина не подчинилась моей воле. Она не отдала украденное.
Я стиснул зубы, пока ледяной ливень сек плечи, а накатывающий прибой грозил разлучить нас силой. Но я держал ее намертво.
Толпа глухо зароптала; паника нарастала с потерей реликвии — словно вместе с золотом была растерзана сама память о матери. Жрец рухнул на колени прямо в полосу прибоя, дрожащими руками шаря в бурлящей воде, но море наотрез отказалось вернуть кольцо.
— Прилив забрал его! — прокричал кто-то в толпе, и этой искры хватило, чтобы паника полыхнула по набережным.
— Проклятие! Это проклятие!
— Мы прогневали Айсу!
Всполохи молний распороли тучи, огненные жилы раскололи ночь, пока раскаты грома крушили город и небеса. Лу мелко дрожала в моих руках. Соляная вуаль облепила ее лицо, и на миг призрачная граница между ней и проклятием показалась невыносимо тонкой.
Мне хотелось заслонить ее от ужаса, охватившего моих людей, от трещин, расползавшихся по их вере, но спрятать это было невозможно. Ее взгляд метался от кипящих волн к моему лицу, а затем через плечо — к заходившейся в крике толпе.
Я поднял свободную руку: пальцы нашли хрупкий изгиб ее челюсти, властно поворачивая ее лицо обратно к себе.
— Смотри на меня, — прошептал я, и приказ невольно смягчился на губах.
Ее глаза впились в мои, и мир вокруг замер вместе с нами.
— Дыши, — выдохнул я.
Я стоял так близко, что мог сосчитать каждую каплю дождя, стекавшую по контуру ее губ. Мне до одури хотелось почувствовать там вкус соли, вобрать в себя эту бурю с ее губ и проглотить без остатка.
— Опустись на колени передо мной, Луиза.
Гордость и яростный вызов схлестнулись в ее взгляде, но медленно, невыразимо прекрасно она опустилась на колени прямо на мокрый песок. Путы из ламинарии соскользнули с наших запястий, и я мог бы оплакать эту оборвавшуюся связь, не упрись она дрожащими пальцами в мое бедро в поисках опоры.
Не отводя взгляда, я вслепую потянулся за венцом, чувствуя, как сила сочится сквозь пальцы, пока ладонь смыкалась на ободе.
— Именем прилива, именем луны, именем древней крови Нерате — я связываю тебя с собой. Я связываю тебя с морем.
Я опустил венец на ее чело, вплетая металл в мокрые пряди, пока капли дождя катились по ее щекам. Она смотрела снизу вверх — с приоткрытыми губами, с глазами, дико сиявшими сквозь ткань соляной вуали. Мои пальцы задержались, большой палец невольно огладил ее висок, и последние слова я выговаривал сквозь саднящий ком в горле:
— Ты склонила колени как Луиза Селара Фенра, но поднимешься королевой Нерате.
Непреодолимый порыв заявить на нее свои права захлестнул меня — безрассудный, первобытный, выжигающий дотла любую другую мысль. Рука соскользнула с виска к челюсти, вздергивая ее лицо вверх, пока я впитывал непокорность, трепетавшую под слоем страха.
Я склонился к ней и накрыл ее губы своими, пока последние крупицы моей выдержки сгорали в ослепительной вспышке. Ее губы разомкнулись на судорожном вздохе, и я углубил поцелуй. Пульсация венца, жар ее плоти и первобытная сила, бурлившая под моей кожей, ослепительно-белым пламенем ударили в вены.
Я с силой оторвал свой рот от ее губ, и голос мой сорвался в утробный рык:
— Восстань, королева Нерате.
Ее дыхание сбилось; моргая, она смотрела на меня снизу вверх, но подчинилась — венец блеснул искрами, когда она поднялась во весь рост.
Дрожь прошила мое тело — грозное предостережение перед невозможным безмолвием. Ярость океана оборвалась на полувздохе, и капли дождя застыли в воздухе вокруг нас, зависнув между небом и землей — словно само время сдалось перед нами.
Благоговейная тишина накрыла мой народ, смотревший, как она поднимается. А затем я увидел, как мой брат первым опустился на колени, склоняя голову перед ней, и этот жест прокатился волной наружу. Мои подданные падали ниц на землю. Голова за головой, один за другим — пока весь Нерате не склонился перед своей новой королевой.

Вы пропустили