Холли Рене «Проклятый луной» Глава 15
Лу
Я вся дрожала, насквозь вымокшая и увенчанная венцом; надежда и первобытный ужас целого королевства сковывали меня крепче любой священной клятвы. Каждая склоненная голова, каждый трепещущий огонек свечи и каждый придушенный всхлип давили на кожу с такой непомерной силой, что мне казалось, будто я вот-вот расколюсь пополам под их непосильной тяжестью.
За тканью соляной вуали мир плыл и кровоточил смазанными пятнами, но я физически ощущала широкую ладонь Руна, прижатую к моему позвоночнику, пока он вел меня обратно в глубь дворца. Он шагал с размеренной, непоколебимой уверенностью, направляя меня сквозь резные каменные арки и вверх по винтовым лестницам.
Платье облепило бедра и икры тяжелым, намокшим от дождя и морской соли саваном; каждый шаг давался мне с боем — удержаться на ногах, заставить легкие дышать, продолжать делать вид, будто я не рассыпаюсь на куски прямо под его пальцами.
Мы миновали внутренний двор, благоухавший бледными незнакомыми цветами. Золотые фонари горели во всех углах дворца, и их отблески скользили следом за нами по каждому переходу. Чем дальше мы уходили, тем глубже становилась окружающая тишина, и рука Руна служила единственным якорем среди бури моих панических мыслей.
Он держал меня осторожно, почти бережно, но скрытое напряжение в его теле было невозможно не заметить. Я люто ненавидела собственную плоть за то, как она предательски тянулась к нему, жадно ловя жар чужой кожи, даже пока ледяной страх до костей выгрызал меня изнутри.
Его прикосновение жгло каленым железом, и каждый шаг по дворцовым плитам отдавался эхом церемонии у воды. Глухой гул океана давил на уши даже здесь, но стоило его пальцам коснуться моей кожи, как этот рев отступал, оборачиваясь низким, размеренным рокотом.
Голос Руна сорвался на глухое рычание:
— Сюда.
Его горячее дыхание обожгло край моего уха, когда он распахнул тяжелую деревянную дверь, прижимаясь сзади настолько близко, что я чувствовала сухой жар, исходящий от его груди. Его пальцы скользнули вдоль моей поясницы, направляя меня внутрь, и дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, от которого по телу прокатился электрический разряд.
Я замерла на месте, не в силах пошевелиться, с бешено колотящимся в горле пульсом, наблюдая за тем, как Рун шагнул в глубь комнаты.
Его комнаты.
— Проклятье… — тихое ругательство сорвалось с его губ, пока пальцы с привычной сноровкой расправлялись с пуговицами на жилете. Сбросив насквозь промокшую ткань с плеч, он одним плавным, хищным движением сдернул через голову прилипшую к телу рубаху.
Вид его обнаженной спины вышиб из моих легких весь воздух.
Даже сквозь туманную ткань соляной вуали его облик лишал дара речи. Сухие канаты мышц перекатывались под кожей при каждом движении, а капли воды серебряными дорожками сбегали по линии позвоночника. Но оторвать глаз от приливных меток было выше моих сил. На его спине не оставалось ни единого дюйма нетронутой плоти, и мне пришлось сжать кулаки до боли от впившихся в ладони ногтей, лишь бы не протянуть руку и не провести по ним пальцами.
Лазурные линии пульсировали и смещались, будто были живыми и неукротимыми. Некоторые из них вились тонкими светлыми завитками вокруг лопатки, тогда как другие горели глубокими яростными бороздами вдоль всего позвоночного столба. Лунный свет клином полоснул по его коже сквозь распахнутые на террасу окна, заставляя узоры сиять ярче, чем допускала сама природа.
Он подался вперед, уперевшись обеими ладонями в край небольшого письменного стола у стены, и каждая мышца в его теле натянулась так туго, что я почти слышала хриплый скрежет в его дыхании.
Там, за террасой, прилив с яростью крушил утесы, и буря продолжала бесноваться, но весь этот грохот мерк перед тем, как глухая тишина молотом била по нам обоим внутри этих стен. Я словно приросла к влажным каменным плитам, задыхаясь под тяжестью мокрого шелка и венца, пульсировавшего на лбу. Сердце колотилось так отчаянно, что готово было переломать ребра.
Я не смела проронить ни слова: воздух между нами трещал от сдерживаемой им ярости и напряжения. Я силой оторвала взгляд от его спины и наткнулась на высокое зеркало в углу покоев. Я просто стояла там — вымокшая до нитки, онемевшая, разглядывая незнакомку прямо перед собой.
Платье облепило каждый изгиб тела, мокрые пряди волос прилипли к щекам. Свадебная фата уныло волочилась следом, изломанная дождем, соленой пеной и тяжестью металлического обода.
Я медленно подняла руку, запустив пальцы в пропитанные солью волосы, пока ладонь не коснулась края венца. Металл пульсировал под кожей — судорожно, бешено, будто стремился намертво приковать меня к костям каждой Утопленной королевы, когда-либо растерзанной этим королевством. Внезапный жар вспыхнул под ободом и прошил все тело, заставив меня судорожно втянуть воздух.
Венец был усыпан осколками жемчужин, спиральными раковинами и лунным камнем, переливавшимся в полумраке. Я поймала отблеск собственных глаз. Дикие и испуганные под соляной вуалью, они казались чужими.
Зеркало отражало женщину, увенчанную короной, но наполовину утопленную. Она не была смертной и не была королевой — лишь созданием, застрявшим на пороге двух миров.
Я больше не была той девчонкой, что ступила на этот берег. Та Лу растворилась в пучине без следа в ту самую секунду, когда слова Руна полоснули меня насквозь, а его губы заявили свои права на мой рот.
Я связываю тебя с собой.
Эти слова обвились вокруг меня прочнее любых канатов из водорослей, туже венца, впивавшегося в кожу головы. Мои губы все еще ныли от жесткого напора его рта. Его поцелуй нес в себе надломленное безумие и священный трепет одновременно; жар его прикосновения прожег меня до самого костного мозга, сплавляя нас воедино узами, разорвать которые было уже невозможно.
Его привкус тлел на моих губах, а эхо его первобытной силы сворачивалось вокруг ребер и опускалось все ниже с каждым судорожным вдохом. Кожа казалась чересчур горячей, натянутой до предела, а пробудившаяся во мне жажда была дикой, неукротимой и невыносимо злящей. Рун привез меня в Нерате, чтобы сделать королевой. Он привез меня сюда на смерть — но когда я подняла глаза в зеркале и увидела, как его взор пожирает изгиб моих бедер, очерченных мокрым шелком, я поняла: на свете существуют вещи неизмеримо страшнее смерти.
Вуаль размывала все вокруг, кроме голодного огня в его зрачках; стоило мне сделать глубокий вдох, отдавшийся мелкой дрожью в животе, как его взгляд медленно пополз вверх по моему телу. Он осязал контуры, где мокрая ткань намертво льнула к бедрам, скользнул по изгибу талии, поднялся к вздымающейся груди и замер в уязвимой ложбинке на шее, где пульс испуганной птицей бился под кожей. Жар расцветал в каждой точке, которой касался его взор, и когда наши глаза встретились в зеркальной глади, я оказалась не в силах отвернуться.
Он уже прислонился спиной к письменному столу, полусидя на разбросанных по столешнице пергаментах; одна его ладонь так яростно сжимала край, что костяшки побелели. Мышцы на его предплечьях звенели струнами — словно он силой воли удерживал самого себя на месте.
Приливные метки мерцали на его теле, вздымаясь в такт его тяжелому, хриплому дыханию, и слова Радена о той страшной цене, которую заплатил Рун, эхом зазвучали в моей голове. Эти знаки были прекрасны, но оставались живой летописью всего того, от чего он был вынужден отречься.
— Подойди ко мне.
Приказ прозвучал низко, хрипло, скользнув сквозь меня полосой сжигающего жара. Мой взгляд метнулся к его лицу в зеркале, и неприкрытый, дикий голод в его глазах выбил воздух из легких, заставив что-то сладко заныть в самом низу живота.
— Что? — слово сорвалось на рваном выдохе, и тень насмешливой улыбки тронула его губы.
— Подойди ко мне, ведьмочка.
Тело мгновенно одеревенело, и жар ударил в щеки. Я резко развернулась к нему лицом — мокрый подол платья хлестнул по ногам, а ногти до крови впились в ладони:
— Не смей называть меня так, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — Я твоя королева.
Его глаза потемнели, когда он медленно провел языком по нижней губе, и мой желудок предательски скрутило спазмом:
— А я теперь твой король, — он чуть наклонил голову, и его взгляд скользнул по моему телу с такой неприкрытой властностью, что это ощутилось физическим прикосновением. — И я велел тебе подойти.
Что-то внутри меня взбунтовалось — но не против его приказа, а против того, насколько отчаянно мне хотелось подчиниться. Меня одинаково жгли и жгучий стыд, и сжигающее вожделение. Соляная вуаль оставалась тонким покровом безопасности на моих глазах, но я кожей чувствовала, как его взор вспарывает ткань, раздевая меня донага.
Его неподвижность была вызовом, его взгляд — откровенной провокацией. Он не верил, что я сделаю шаг, но я отказывалась доставить ему удовольствие видеть мой страх. Ноги сами понесли меня вперед прежде, чем я успела одуматься, и хищная полуулыбка озарила его лицо.
Он неотрывно следил за каждым моим шагом, будто заучивал движения наизусть. Тихий шлепок босых ступней почти тонул в грохоте грома и шуме дождя, хлеставшего по террасе. Рун не шелохнулся. Он просто смотрел на меня глазами, объятыми лазурным пламенем.
Я замерла в считаных дюймах от него — так близко, что жар его обнаженного тела перехлестывал через разделявшее нас расстояние, но никто из нас не двигался. Вспышка молнии разорвала полумрак, озарив его резкие черты холодным серебром, и я невольно вздрогнула, когда гром сотряс каменные стены покоев.
Его широкая грудь поднималась и опускалась — размеренно, неумолимо, и я не смела отвести взгляда.
Он шевельнулся первым: протянул руку с тягучей, расчетливой медлительностью, заставившей мое дыхание замереть. Кончики его пальцев огладили лиф моего платья, и тепло его прикосновения прожгло сырую ткань, оставив на груди огненный след, от которого мне стоило огромных сил не выгнуться навстречу его ладони. Его глаза не отрывались от моих, подмечая малейший трепет.
— Нужно снять с тебя это платье. Подол насквозь промок.
Его пальцы сжали шелк на моем бедре, а затем медленно — невыносимо медленно — потянули ткань вверх вдоль обнажающейся ноги. Дыхание сбилось, и Рун издал низкий, хриплый звук в глубине горла, подаваясь ближе.
— Не шевелись, — прошептал он сдавленным, темным голосом.
В этом приказе не было нужды. Я не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы попыталась.
Он собрал в кулаки мокрые складки юбки, распластав ладони по моим бедрам: ткань сжалась в его руках, выжимая ручейки соленой воды прямо на мои ноги. Его руки замерли на мне, и я была бессильна отвести взгляд.
— Я сама справлюсь, — слова прозвучали надломленно и сухо, но он не разжал хватки.
Его пальцы сжались жестче, сминая шелк и впиваясь в податливую плоть, и темный пульс его магии прошил меня насквозь. Его ладонь скользнула за спину, оглаживая шнуровку корсета.
— Сама развяжешь все эти узлы? — Низкий, опасный смешок сорвался с его губ, и я невольно сжала бедра.
— Ты король, — выдохнула я, теряя воздух. — Уверена, ты вполне можешь позвать служанку.
— Могу, — он слегка склонил голову набок, и его взгляд медленно огладил меня с ног до головы: — Но кроме того, я твой муж. И я более чем способен снять с тебя платье… как подобает.
Муж.
Это слово скользнуло во мне — опасное, мучительно близкое, — и отозвалось пульсацией где-то в самой сокровенной глубине, где в тугой клубок сплелись ужас и томительная жажда.
— Я буду осторожен, — выдохнул он хриплым полушепотом. — Но мы не можем уснуть, пока твоя кожа покрыта солью.
Я не ответила. Не нашла в себе сил. Во рту пересохло, а каждое нервное окончание отозвалось внезапной, саднящей чуткостью. Его ладони легли мне на бедра, разворачивая меня спиной к нему. Затем, с невыносимой, терзающей медлительностью, кончики его пальцев двинулись вверх вдоль позвоночника, рассыпая по коже колкие мурашки. Когда пальцы соскользнули под узел шнуровки, я судорожно втянула воздух. Он резко потянул меня назад, пока мои бедра не оказались зажаты между его бедрами, и исходящий от него жар прожег сырую ткань насквозь.
— Позволишь мне раздеть тебя, жена? — Это слово прозвучало лаской, непререкаемым притязанием. Его дыхание ошпарило мне кожу, когда он склонился ближе, едва не касаясь губами шеи, и я кожей чувствовала загрубевшие подушечки его пальцев, замершие у самого края шнуровки.
Я кивнула — слабое, отчаянное движение, — и сорвавшийся с губ выдох был похож на задушенный всхлип:
— Да.
Рун глухо простонал, прижавшись лбом к моей обнаженной спине. Его дыхание ударило в меня короткими, рваными, обжигающими толчками — словно ему требовалось мгновение, чтобы совладать с собой. Тепло этого выдоха пустило дрожь вдоль позвонков, голова закружилась от дикого вожделения, и все мое существо предательски взбунтовалось, отчаянно стремясь вжаться в него в ответ.
Его губы коснулись моей кожи, и это медленное, тягучее скольжение рта заставило раскаленный жар разлиться тягучей волной в самом низу живота.
Мне пришлось до боли прикусить губу, чтобы не издать ни звука, и его горячий воздух обожег основание моей шеи прежде, чем он чуть отстранился. Его пальцы взметнулись к волосам, и дыхание застряло у меня в горле, когда он с мучительной осторожностью снял венец с моей головы. Опуская его на столешницу рядом, я крепко зажмурилась под тканью соляной вуали.
— Этот венец веками передавали от королевы к королеве, — заговорил он, и его руки коснулись свадебной фаты. Он бережно вынимал одну шпильку за другой, пока тонкая ткань не упала с моих волос. — Но вот эта фата… — добавил он, понизив голос до глухого шепота, — она принадлежала моей матери.
Он отложил ткань в сторону, и его ладони вновь вернулись к моей коже. Костяшки пальцев провели вдоль позвоночника перед тем, как он принялся распускать шнуры платья — один за другим, пока ткань не ослабила хватку на моих ребрах.
— Рун… — Его имя сорвалось с моих губ, и его руки на мгновение замерли.
— Знаешь… — Он снова потянул за шнурок, и я невольно качнулась назад, натыкаясь на него. Твердая броня его груди обжигала сквозь разделявшую нас материю, а удары его сердца молотом отдавались в моей спине. Его губы мазнули по краю уха, когда он прошептал: — Кажется, я впервые слышу, как ты зовешь меня по имени.
Я застыла, чувствуя, как смятение электрическими разрядами пробивает каждый нерв. Его пальцы замерли на шнуровке, а дыхание оглаживало раковину уха. Вторая ладонь Руна скользнула к моей челюсти, запрокидывая мою голову назад, пока пульс не заколотился под соляной вуалью, а на языке не остался лишь терпкий привкус чистой жажды.
Его глаза встретились с моими; зрачки расширились настолько, что лазурного огня радужки было почти не разобрать. Он не отвел взгляда, прижавшись губами к моему обнаженному плечу, и жар его рта ожег меня каленым железом. Я почувствовала, как зубы его слегка прихватили чувствительный изгиб между шеей и плечом, и невольный, сдавленный стон сорвался с моих губ. Тело беспощадно предало меня: я сама подалась назад, теснее вжимаясь бедрами в его бедра, и всем естеством ощутила неопровержимое свидетельство его желания. Его дыхание запнулось — хриплый, утробный звук задрожал на моей коже.
— Я мог бы до конца своих дней слушать только то, как ты произносишь мое имя, — прошептал он. — Скажи его снова.
— Рун, что мы…
Его пальцы вновь дернули за шнуровку, пока последний узел не распался с интимным шепотом шелка, трущегося о шелк. Лиф ослаб, на краткий миг зацепившись за пики грудей, прежде чем соскользнуть вниз. Прохладный воздух хлестнул по разгоряченной коже, и я с трудом подавила порыв выгнуться назад, вжаться в тепло его тела за спиной, пока платье предательски ползло все ниже.
Ткань зацепилась за бедра, но Рун быстро смахнул намокшую тяжесть платья вниз по моим ногам. Оно бесформенной лужей осело у ступней, и я осталась стоять, мелко дрожа, в одном лишь тонком исподнем и прильнувшей к глазам соляной вуали.
Взгляд Руна ощущался почти физическим прикосновением; он шумно, сдавленно втянул воздух, отстраняясь. Тяжесть повисшего молчания придавила меня столь же беспощадно, сколь и вес его тела секундами ранее. Соски затвердели под тонким кружевом, и я разрывалась между постыдным желанием прикрыться руками и предательской жаждой выгнуться ему навстречу.
Мое тело вело себя как последний предатель, напрочь забыв о той участи, что была мне уготована. Мне следовало с ужасом отшатнуться от его ласк, а не льнуть к ним — только не тогда, когда я прекрасно знала, что случится, сорви он соляную вуаль, когда наши взгляды впервые по-настоящему встретятся.
— Не смотри на меня, — шепнула я, и его тихий, опасный смешок огладил мою спину подобно ласке.
— Нельзя приказать морю не глядеть на берег. — В его голосе проскользнула хриплая дрожь, от которой сердце испуганно споткнулось, а ладони вновь легли мне на бедра, широко растопырив пальцы и удерживая на месте. — С той самой секунды, как я нашел тебя прикрученной к тому позорному столбу, я не видел никого, не желал ничего, кроме тебя.
Я дернулась прочь, содрогаясь всем телом под его ладонями, пока жгучий стыд и клокочущая ярость захлестывали сознание.
— И что дальше, Рун? — Голос сорвался, обнаженный и острый, способный вспороть кожу до крови. — Вот сейчас мне полагается лечь под тебя? Раздвинуть ноги и принять своего короля, как послушная благочестивая женушка, а заодно забрать все твое проклятие себе?!
— Ты хочешь, чтобы я взял тебя? — Его слова завибрировали прямо во мне, и каждый звук воспламенил расплавленный свинец в самом нутре.
— Нет, — выдохнула я, с силой сжимая бедра.
— Какая же сладостная маленькая лгунья. — Его пальцы сместились глубже по бедрам, до синяков впиваясь в подвздошные кости с собственнической яростью.
Он с силой рванул меня на себя: я с размаху опустилась на его колени, отчетливо чувствуя, как дико он меня жаждет. Спина непроизвольно выгнулась дугой, голова запрокинулась ему на плечо, пока судорожный вдох сорвался с губ. Одна его рука скользнула по низу живота, зависнув ровно над тем местом, где все ныло от пульсирующего жара по нему, и я прикусила губу до вкуса железа, лишь бы не умолять его коснуться меня.
— Когда я возьму тебя, Лу, — прорычал он у самого моего уха, обжигая шею дыханием, — это случится вовсе не потому, что от тебя этого ждут как от королевы. — Его пальцы распластались шире, опускаясь опасно, невыносимо низко: — Когда я войду в тебя, это произойдет лишь потому, что ты сама приползешь ко мне на чертовых коленях и будешь слезно молить об этом.
Сердце глухо и бешено ударило в ребра — непокорное, дикое. Его слова въелись под кожу, выгрызая последние остатки гордости, что во мне теплились.
— Этому не бывать никогда.
Руки Руна опустились ниже, оглаживая изгиб бедра и касаясь тонкой кромки белья у тазовой кости. Его прикосновение было расчетливым, почти благоговейным — словно он на ощупь проверял границы моей выдержки.
Большой палец с силой вдавился в мягкую плоть бедра — с такой тяжестью, что я невольно ахнула. Ноги сами едва заметно разомкнулись на долю дюйма, когда отчаянная потребность в его ласке накрыла с головой.
— Ты уверена в этом, моя королева? — протянул он с издевкой, и я выгнулась в пояснице, безоглядно следуя за его рукой. — Я же чую, как отчаянно ты изнываешь по мне, — прорычал он, слегка прихватив зубами мочку моего уха. — Как ты промокла насквозь.
Я безрассудно качнула бедрами прямо на его коленях, сгорая от жажды избавиться от этой невыносимой ломоты, и его пальцы жестче впились в мое тело. Я вновь потерлась о него, жалобно всхлипнув, и его прерывистый вдох обернулся утробным рыком на моей коже.
Но его ладони не пошли ниже. Они замерли и — с тягучей, беспощадной медлительностью — оттолкнули меня прочь.
Удар от этого жеста полоснул по живой плоти; холод отвержения содрал с меня кожу, пока слепая ярость затапливала рассудок.
Я судорожно вцепилась в соляную вуаль, намереваясь сорвать ее к чертям, но черный дым хлестнул с его ладони прежде, чем его пальцы железным капканом сомкнулись на моем запястье.
— Не смей, — прорычал он, и мое дыхание споткнулось.
— Что?! — задыхаясь, выкрикнула я, вглядываясь в его лицо. Я видела, какая война бушует внутри него. Видела его неприкрытую муку: — Ты ведь ради этого притащил меня сюда! Какой смысл оттягивать проклятие дальше?!
Магия Руна сжалась вокруг меня почти болезненными тисками, и я кожей ощутила его бешеное напряжение даже сквозь эту силу. Желваки на его челюсти ожесточенно заходили, он резко отвел взгляд:
— Проклятие подождет, — отрезал он глухо, но я чувствовала живую панику, пульсировавшую в его чарах. Он терял самообладание. Это сквозило во всем: в том, как мелко дрожали его пальцы, когда он отстранил меня, в том, как дико и слепо металась его тьма — лишь бы не дать моим глазам встретиться с его собственными.
Он привез меня сюда, чтобы довести дело до конца — чтобы сорвать вуаль и сковать проклятие, угрожавшее его народу. Но сейчас? В его чертах читался неприкрытый ужас.
Он что, боялся меня? Боялся того, что произошло в Зале Утопленных и у алтаря прибоя?
Он резко поднялся на ноги, отстраняясь окончательно, и магия соскользнула с моего запястья; я растерянно уставилась в пол перед собой, тщетно пытаясь постичь происходящее. Рун нервно зашагал по покоям; кулаки его были сжаты с такой силой, что кости грозили треснуть. Лазурь приливных меток растекалась по его челюсти, поднималась по горлу, вторя бешеному биению пульса.
— А твое королевство? — тихо спросила я. — Твои люди в ужасе.
Его шаги запнулись, и когда он развернулся ко мне, в его глазах стояло такое бешеное пламя, что я инстинктивно отпрянула.
— Думаешь, я не знаю о страхе своего народа?! — Голос его надломился на последнем слове, и он сделал шаг ко мне. Я отзеркалила его движение шагом назад, пока лопатки не уперлись в холодный камень стены: — Разве ты сама не чувствовала этого сегодня?! — Его взгляд впивался в меня сквозь соляную ткань: — Море никогда еще так не бесновалось ради королевы! Оно ни разу за всю историю не вмешивалось в связывание проклятия!
Гром зарычал где-то за пределами террасы, но сквозь оглушительный шум собственного дыхания я едва слышала этот рокот.
— Хочешь знать правду, ведьмочка?! — Голос Руна ходил ходуном, и малейший след прежней нежности слетел с него без остатка: — Я явился в Уэстмир за невестой, чтобы остановить этот мор до следующего поколения, и я выбрал тебя. Но ты… — Он осекся, и я еще сильнее вжалась в стену.
Тишина между нами натянулась до прозрачного звона, а его взгляд прожигал вуаль с такой сокрушительной силой, что воздух перехватило в горле. Это не было похоже на ядовитый шепот селян за спиной или на холодное равнодушие моего отца. Это напоминало миг, когда стоишь на самом краю утеса в разгар шторма, зная, что земля под ногами уже рушится в бездну.
— Море взывает к тебе, и ты откликаешься. Я чувствую это в своей силе, в собственной крови. Проклятие, пророчество, чего бы там ни жаждала эта чертова богиня… — Его голос сорвался, и нечто сокрушительное, беспощадное полыхнуло в его зрачках: — Тебя она жаждет стократ сильнее.
Пророчество. О чем, черт подери, он говорит?
— Я привез тебя сюда, чтобы спасти свое королевство, — глухо выговорил он, — но боюсь, что ты погубишь нас всех.
