Я стою у задней двери и верчу в руках конверт. На лицевой стороне неверной рукой выведено: «Алисе МакГилливрей, Роберт-стрит, 12». Почтового штемпеля нет, значит, доставлено посыльным. Конверт использовали несколько раз, прежние адреса зачеркнуты. Запечатан он каплей обычного свечного сала. Я принюхиваюсь. Топленое сало.
Если бы отправитель служил в приличном доме, он мог бы взять попользованный конверт, но раздобыл бы каплю воска от нормальной свечи. Сало — животный жир — означает, что отправитель не просто до сих пор пользуется сальными свечами, но и не может позволить себе восковые.
Я подавляю искушение посмотреть письмо на просвет. Не стану лезть в частную переписку Алисы и ограничусь лишь парой зацепок об отправителе, как бы любопытно мне ни было.
Об Алисе я знаю немного, кроме того, что она была карманницей. Знаю, что у нее остались родственники, но также знаю, что по выходным она ходит не к ним, так что, полагаю, там кроется какая-то история. Еще я подозреваю, хотя прикусываю язык и не спрашиваю Айлу, что Алиса отсылает часть своего жалованья кому-то другому.
Любопытство — это издержки профессии. По крайней мере, так должно быть: нелюбопытному копу никогда не стать детективом. Мне нравится Алиса, и я понимаю, что, как бы хорошо Айла к ней ни относилась, в сознании Алисы всегда будет зиять пропасть, которую Айле не перешагнуть — пропасть между нанимателем и слугой, между состоятельной дамой и ребенком из рабочего класса. Но я могу ее перейти. Если Алисе когда-нибудь понадобится кому-то довериться, этим кем-то могу стать я. Да, это очень самонадеянно. Плевать. Если я обнаружу, что в ее жизни есть кто-то другой на эту роль, я перестану так чертовски стараться. А пока я хочу искупить то дерьмо, через которое ее заставила пройти Катриона.
Я не стану вскрывать письмо, но могу хотя бы присутствовать, когда она его откроет, а для этого нужно найти способ сделать нечто большее, чем просто вручить его и уйти. Это требует визита на кухню. Миссис Уоллес уже ушла к себе на ночь. Я все равно оставляю записку с подробным перечнем того, что я взяла — это необходимость, когда занимаешь тело воровки. Затем несу поднос с чаем в комнату Алисы на верхнем этаже, рядом с моей, и стучу.
— Это я, — говорю я. — Принесла печенье и письмо, которое тебе пришло.
— Входи.
Я нахожу Алису за столом. Наши комнаты размером со студенческую общагу. Крошечные по сравнению с тем, к чему я привыкла, но роскошные хоромы для прислуги. Я бывала в домах, где все горничные спят в комнате такого же размера, а бедные младшие горничные ютятся на подстилках под кроватями старших девушек.
Как и у меня, у Алисы есть кровать, комод и умывальник. А еще у нее есть стол для уроков, и именно за ним она сейчас сидит.
Я ставлю поднос, протягиваю письмо и придаю лицу максимально нейтральное выражение, наблюдая за тем, как она его берет. Сначала она тянется к нему. Затем видит почерк и колеблется. Ее узкая челюсть сжимается от раздражения, и она едва не выхватывает конверт из моих рук. Она вскрывает его, выдергивает лист и прочитывает пару строк. Затем замирает, ее плечи напрягаются, и она поворачивается на стуле спиной ко мне.
С этого ракурса я вижу достаточно, чтобы зафиксировать три вещи. Первое: почерк такой же неровный, как и на адресе. Второе: хотя автор грамоте, а таких среди шотландцев больше половины, в тексте полно орфографических ошибок и зачеркнутых слов, что указывает на низкий уровень образования. Третье: я успеваю разобрать одну полную строку — «Он везет меня в Абернати-холл сегодня вечером», — прежде чем Алиса понимает, что ее маневр дал обратный эффект, и снова поворачивается, опуская письмо.
— Все в порядке? — я пробую изобразить понимающую улыбку. — Поздние послания не всегда приносят добрые вести.
Ее взгляд выразительно устремляется к окну, где на улице едва смеркается.
— Все в порядке? — спрашиваю я уже серьезнее.
— Конечно, — лжет она.
Я отступаю, понимая, что она этого и ждет… а также зная: если бы Катриона проявила такой интерес к письму, то явно не из альтруистических соображений. Девчонка обожала шантаж, и Алиса имеет полное право на осторожность.
— Чаю? — говорю я, указывая на поднос.
— Не сегодня.
— Я хотела предложить партию в карты. — Я подмигиваю. — С дружеской ставкой-другой.
Я выяснила, что Алиса чрезмерно любит карты. Я говорю «чрезмерно» как викторианская леди, пекущаяся о репутации бедного ребенка. Лично у меня с этим проблем нет. В этом мире Алисе нужно развивать любые навыки, приносящие доход.
Обычно она бы оживилась от моего предложения. Я единственный человек в доме, который не поддается ей, и возможность по-настоящему отточить мастерство — это искушение, перед которым она не может устоять. Но сегодня она лишь качает головой.
— Я очень устала, — говорит она. — Возможно, в другой раз. Спасибо, что предложили.
Если Алиса включает свои манеры, которым ее научила Айла, значит, она точно не в себе. А это значит, что что-то точно не так. Когда я медлю, она поднимает на меня пустой взгляд и замирает.
Уходи, Мэллори. Уходи сейчас же.
— Ладно, — говорю я, выдавливая улыбку. — Если передумаешь…
— Не передумаю.
Я у себя в комнате, обдумываю варианты, стараясь не слишком беспокоиться об Алисе. В двадцать первом веке она была бы ребенком в средней школе. Здесь же, не родившись в привилегированной семье, она — молодая женщина, вполне взрослая, чтобы идти своим путем, и как бы ужасно это ни звучало для меня, я должна понимать, что она и сама не считает себя ребенком.
Когда Алиса только пришла сюда работать, Айла хотела ее удочерить. МакКриди убедил ее повременить, Грей согласился, и она была в ярости на обоих. Но со временем она поняла, что они правы. В мире Алисы это было бы все равно что удочерить эмансипированную семнадцатилетнюю девицу. Неловко и даже покровительственно. Лучшее, что может сделать Айла — это дать Алисе честную работу и эмоциональную поддержку, а также уроки, которые помогут ей выбиться в люди. А лучшее, что могу сделать я — это относиться к ней как к семнадцатилетней: предлагать помощь и вовремя отступать, если от нее отказываются.
Скоро вернется Айла. Я посмотрю, не нужна ли ей компания. Обычно она не против, будь то совместное дело или просто когда мы занимаемся своими делами в одной комнате. А пока, если миссис Уоллес легла спать, я могу почитать в библиотеке. Моя комната вполне приличная, но библиотека куда более…
Наверху что-то скрипит.
Я замираю и поднимаю взгляд к потолку. Чердака нет — наши комнаты и есть это пространство.
Снова скрип.
Кто-то на крыше.
Я бросаюсь к окну. Оно открыто — даже в августе в Шотландии не то чтобы жарко, а в Новом городе на такой высоте воздух относительно свежий. Высунув голову, я слышу скрежет сапога по шиферу. Я напрягаюсь, но шаги удаляются в другую сторону.
И тут я вижу, что окно Алисы распахнуто настежь. Когда я была у нее, оно было лишь слегка приоткрыто.
Я забираюсь на подоконник и наполовину высовываюсь из окна. В моей голове это легкое и изящное движение — мое прежнее тело было приспособлено для таких маневров. Теперь же, когда этого тела нет, а на мне корсет и тяжелое платье, реальность состоит из кряхтения и усилий: я неуклюже выталкиваю голову и торс наружу, сидя на подоконнике и мертвой хваткой вцепляясь в край, чтобы не кувырнуться назад.
Я высовываюсь ровно настолько, чтобы мельком увидеть Алису, бегущую — бегущую! — по крышам. Я подавляю желание выругаться. Не потому, что она сбежала из комнаты, а потому, что она скачет по наклонной крыше с легкостью и уверенностью молодого козлика.
Мне требуется две секунды, чтобы осознать: я ни за что на свете не смогу за ней последовать. Даже в своем прежнем, более спортивном теле, я вряд ли бросилась бы в погоню по крышам без крайней необходимости. Мне не хватает юношеской самоуверенности, чтобы думать, будто я могу проделать такое и не рухнуть с высоты четвертого этажа навстречу своей гибели.
Я заползаю обратно и бегу к двери. Успеваю сделать пару шагов и замечаю свое отражение в зеркале. На мне все еще платье горничной. Если бы я думала, что Алиса останется в Новом городе, я бы могла его не менять. Но сальная печать на письме и тот факт, что конверт использовали много раз, подсказывают мне: она направляется в Старый город.
Я распахиваю шкаф и выуживаю поношенное платье из третьих рук. Мне не обязательно носить такое. Грей и Айла платят достаточно, так что у Катрионы есть два вполне модных платья из вторых рук. Но это конкретное платье я купила сама для одной весьма специфической цели: шпионить в Старом городе и не быть принятой за секс-работницу.
Это платье было продуктом массового производства даже в свои лучшие годы, а на следующей стадии оно превратится в ветошь. Но оно чистое и хорошо заштопанное. Одежда молодой женщины, у которой гордости больше, чем денег.
Я надеваю его так быстро, как только могу, но для меня это все равно недостаточно быстро. В современном мире я обожаю летние сарафаны за их простоту: натянула и пошла. В викторианской Шотландии такого не существует, и даже если я натяну это поверх нижнего белья, остается еще дюжина крошечных пуговиц и еще дюжина крошечных крючков и петелек.
Я замираю, чтобы сунуть в карман выкидной нож Катрионы. Да, в моем платье есть карман — просто он гораздо больше, чем хотелось бы, а значит, нож в нем иногда теряется. Я все еще застегиваюсь, когда кубарем скатываюсь по лестнице. Если я уверена, что цель Алисы — Старый город, то выход через заднюю дверь добавит пару лишних секунд к моему пути, так что я выскальзываю через парадную.
И точно: не успеваю я дойти до тротуара, как в конце улицы появляется Алиса. Я ныряю обратно в тень, наблюдая, как она пересекает Роберт-стрит. Она все еще в рабочем платье, что заставляет меня на миг засомневаться, пока я не вижу в ее руках корзину с набитой в нее одеждой.
Ладно, это умно, жаль, я сама до этого не додумалась. В Новом городе корзина с бельем создаст впечатление, будто юная горничная выполняет поручение. А потом она сможет переодеться, прежде чем перейдет Маунд.
Между Старым и Новым городом пролегает четкая, безошибочно узнаваемая граница — что в это время, что в наши дни, — и мест, где ее можно пересечь, не так уж много. Я знаю, куда направляется Алиса, и могу держаться на достаточном расстоянии, чтобы она не обернулась и не заметила меня. Она и не оборачивается.
Алиса бодро шагает в гору мимо садов Куин-стрит, пока не доходит до Принсес-стрит. Как и в современности, Принсес-стрит — широкая и оживленная магистраль; в этот час она остается единственным шумным местом в Новом городе, остальная часть которого — тихий жилой массив.
Кареты и повозки катят в несколько рядов: магазины принимают вечерние поставки, а местные жители выбираются на вечерние развлечения. На улице шумно, все застлано дымом, воняет конским навозом и углем; я использую все это, чтобы подобраться к Алисе поближе.
Как и ожидалось, она сворачивает в гору, на Маунд, который отделяет Новый город от Старого.
Я едва успеваю начать подъем, как теряю ее из виду. Я ускоряю шаг, глядя направо и налево. Другого пути в Старый город поблизости нет, значит, она должна была…
Алиса выскакивает из-за стены. Я быстро отступаю и разворачиваюсь, делая вид, что любуюсь видом на холм. Считаю до пяти. Затем осторожно поворачиваюсь: она снова идет вверх, корзины при ней нет, а рабочее платье сменилось поношенным коричневым нарядом, которого я раньше не видела.
Похоже, не у одной меня есть спецкостюм для инкогнито-перехода через Маунд.
Я не могу не заметить, насколько бесформенно платье Алисы. Это практически мешок из-под картошки. Можно было бы притвориться, будто оно ей просто велико, но я знаю, что дело в другом. Она изо всех сил старается выглядеть ребенком, скрывая любые признаки расцветающей женственности — на случай, если у кого-то возникнут дурные мысли. В двенадцать лет Алиса достигла того возраста, когда об этом нужно заботиться. Я могла бы сказать, что в современном мире все иначе, но я коп — и я знаю правду.
Алиса направляется в ту часть города, где можно встретить секс-работниц ее возраста, и опасность для нее представляют не «низменные» мужики из «подлых сословий». Опасаться ей стоит хищников, приходящих из Нового города — секс-туристов, которые верят, что за деньги можно купить всё что угодно… и, к сожалению, они правы. И здесь тоже нет никаких отличий от моего мира.
Еще сто лет назад Эдинбург состоял только из Старого города. Это был обнесенный стеной средневековый город, и наличие стен означало, что строить можно только вверх. Перенаселенность и все более гнусные условия жизни возымели тот эффект, который они имеют всегда: те, кто может уехать, уезжают. Так был построен Новый город, и начался исход.
В этот период в Старом городе еще есть кварталы рабочего класса, но полно и трущоб; я угодила как раз в то время, когда люди начинают это осознавать и организовывать скоординированные усилия по улучшению условий. Звучит здорово, да? Ну-ну… Под «улучшением условий» они имеют в виду снос доходных домов и вытеснение бедноты в другие места путем строительства новых зданий с непомерной арендной платой. В очередной раз убеждаюсь: почти ничего не изменилось.
Когда входишь в Старый город, есть вариант проследовать через него насквозь — по Северному мосту, прямо над трущобами, в другую новую часть Эдинбурга. Удобно для тех, кто хочет притвориться, будто Старого города не существует, буквально пролетая над ним.
Но Алиса идет не к Северному мосту. Она пересекла Королевскую милю и спускается по одной из улиц с новостройками — Аппер-Боу.
Теперь мне нужно держаться еще дальше, в основном чтобы следить за обстановкой. Мое невзрачное платье говорит, что я не продаюсь, но его состояние намекает, что этот вопрос может быть предметом переговоров. Будь я действительно молодой женщиной в этом районе и выгляди я так, как сейчас, это было бы справедливым предположением. Это не вопрос морали — это вопрос выживания, и я удивлена, что Катриона, с ее-то внешностью, не пошла по этому пути.
Я держусь поодаль, чтобы мне не приходилось нырять в дверные проемы или узкие проулки, спасаясь от взгляда Алисы. Сделай я так — и только спровоцирую кого-нибудь на слежку за мной.
Я уже подхожу к Грассмаркету, когда чей-то голос произносит почти мне в самое ухо:
— Надеюсь, ты в курсе, лапушка, что за тобой следят?
Я разворачиваюсь так резко, что втыкаюсь лицом прямо в мужскую грудь. Когда я отшатываюсь, чьи-то руки крепко хватают меня за предплечья. Я вырываюсь, вскидываю голову и…
— Черт бы вас побрал, — говорю я, переставая сопротивляться и свирепо глядя на него.
— Попрошу без выражений, Мэллори. В самом деле, возможно, нам стоит ограничить ваши визиты в Старый город, если они так на вас влияют.
У этого человека хватает наглости ухмыляться. Ладно, это скорее искренняя улыбка, но я не в том настроении, чтобы искать отличия.
Я хмуро смотрю на него снизу вверх. Очень сильно снизу вверх. Как и его сестра, Дункан Грей высок, в нем около шести футов, а значит, он возвышается над каждым в этом квартале, кто в детстве не наслаждался столь же обильным рационом.
Если не считать роста, Грей не слишком похож на сестру. На сводную сестру, стоит уточнить, хотя ни один из них не делает такого различия. Грей — плод внебрачной связи; отец привез его домой и свалил малыша на плечи жены, чтобы та его растила после смерти матери мальчика. Я говорю «свалил». Миссис Грей никогда бы не использовала такое слово. Она понимала, что вся вина лежит на ее муже, и воспитала Грея как своего собственного сына.
Это часть скандала, который навсегда останется пятном на репутации Дункана Грея. Другая часть… Что ж, его мать явно не была белой. У Грея коричневая кожа, причем настолько, что никто не принял бы это за загар, даже если бы в Шотландии солнце светило достаточно часто для этого. Черты его лица наводят на мысль, что его мать была родом из Индии, но отец наотрез отказался сказать об этой женщине хоть слово. Он унес эту тайну в могилу, лишив сына половины его наследия.
Помимо высокого роста, Грей еще и широкоплеч, и крепок, как и его сводные братья и сестры. Это делает его внушительной фигурой; у него непослушные темные волосы и суровое лицо, на котором почти всегда застыло соответствующее суровое выражение. По крайней мере, в присутствии тех, кого он знает недостаточно хорошо, чтобы ослабить бдительность. Сегодня же в его карих глазах пляшут озорные искорки, и в любое другое время я бы за это уцепилась — это как вспышка солнечного света, пробивающаяся сквозь городской смог и прибрежный туман, — но прямо сейчас я остро осознаю, что Алиса ускользает.
— Полагаю, тот, кто за мной следил — это вы, — говорю я.
— М-м, нет. Это был весьма неприятный субъект. — Грей оглядывается через плечо. — Который, кажется, испарился, стоило мне к тебе подойти. Как странно.
Я закатываю глаза. Ничуть не странно, и он это знает, так что, полагаю, мне придется признать: он поступил правильно, окликнув меня вот так. И все же…
— Саймон хотя бы знает, что не стоит вот так подкрадываться, — бормочу я. — У меня при себе нож, помните?
— Но умеешь ли ты им пользоваться? — Он понижает голос до шепота. — До меня доходили слухи, что нет.
Я свирепо смотрю на него. Алиса. Помни про Алису.
Я трогаюсь с места. Грей пристраивается рядом.
— Вы сегодня в слишком уж хорошем настроении, — ворчу я.
— Потому что мне удалось незаметно подкрасться к профессиональному детективу.
Я закатываю глаза.
— Вы и к Хью можете подкрасться. Вы чертов кот. Но дело не в этом. Вы сегодня кого-то умыли, верно?
Я не смотрю на него, но готова поклясться, что слышу, как он выгибает бровь.
— Умыл? — переспрашивает он.
— На лекции. Или после. Кто-то совершил ошибку, возможно, в определении причины смерти, а вы доказали, что он неправ.
— И это должно привести меня в хорошее настроение? Как некрасиво с моей стороны.
— Однако вы не отрицаете. — Я качаю головой. — Что вы вообще здесь делаете?
— Я шел домой из колледжа, когда заметил тебя. Вопрос в другом, дорогая Мэллори: что здесь делаешь ты?
Вдалеке я едва различаю фигуру Алисы, мелькающую в толпе. Мне нужно ускориться, пока я ее не потеряла. Вместо этого, услышав слова Грея, я замедляюсь. Потому что именно на этих словах я замираю ровно на столько, чтобы полностью осознать, что я творю.
— Мэллори?
Я поворачиваюсь к нему:
— Алиса получила письмо. Она расстроилась. Она тайком сбежала из дома, и я слежу за ней. Чего мне делать не следовало бы.
— Если ты обеспокоена…
— Насколько это реальное беспокойство, а насколько — лишь оправдание моему любопытству? Или надежде примчаться на выручку и доказать, что я не та Катриона, которую она помнит?
Его голос смягчается:
— Ты могла бы просто сказать ей правду.
Я качаю головой:
— Я не стану заставлять двенадцатилетнего ребенка хранить такую тайну.
Когда я вглядываюсь вдаль, Грей говорит:
— Ей не следует находиться в этом районе в такой час. Да, я понимаю, что она здесь, вероятно, чувствует себя больше, как дома, чем любой из нас, но я все же полагаю, что будет разумным проследовать за ней, пока мы не убедимся, что она в безопасности.
— Мы… — шепчу я.
— Как твой работодатель, я не могу позволить тебе делать это в одиночку, Мэллори.
Я бросаю на него взгляд и вижу искорку в глазах, которая говорит о том, что он, к счастью, не всерьез пытается использовать свое положение. Мне повезло оказаться в хорошем месте, и я это прекрасно осознаю. Хотя в современную эпоху принято считать, будто викторианские мужчины никогда не признавали женщин равными себе, это так же нелепо, как утверждать, что все мужчины нашего времени нас таковыми признают.
— Я не против твоей компании, — говорю я, — но ты не совсем одет для слежки.
— Ступай за Алисой, а я это исправлю.