Первым Даниэлю показался неправильным шум, когда его вывели на арену, подмышкой — выданный Красным Крестом пакет с вещами для комфорта. Это был не привычный рев толпы, живущей игрой и стратегиями спортсменов. Не было ни подъёмов, ни спадов, чтобы звук казался живым, дышащим. Нет, в коридор выливалась глухая канонада тысячи разговоров, кашля, детского плача, не получающих ответа стенаний — всё это сливалось в гул без смысла. Звук без намерения… но с тяжелый обещанием: выхода нет.
Он вышел к свету и на миг замер, глядя на площадку. Пальцы крепче сжали пакет. Окинув взглядом человеческие тела, вытекшие из ровных рядов раскладушек, призванных вносить порядок в хаос, он поймал себя на мысли: сможет ли когда-нибудь снова прийти на баскетбол и не видеть колонн из койко-мест.
B-12, подумал он, глядя на номер, который ему дали вместе с тонкой подушкой и одеялом, и часто заморгал, когда взгляд задел эту подавляющую тоску. Ступать туда не хотелось: казалось, стоит сделать шаг — и его проглотит воронка бессилия, и способность менять ход будущего — исчезнет.
Зачем они прислали меня сюда — умирать? Мысли вернулись к Триск и выражению её злости и страха, когда её запихнули на заднее сиденье полицейской машины. Но ответ был очевиден. Глобал Дженетикс, а может, весь эльфийский социум, собирались сделать из неё козла отпущения за поступки Кэла. Вешать чуму на бедного, тупого человека звучало не так убедительно и не так приятно, как на дерзкую женщину. Её бы слили легко: защиту спишут на жалкую попытку увещевать, когда все знают, что столь грандиозное дело ей поручать было нельзя с самого начала.
Горечь поднялась, проступив на лице.
— Койку ищете? — раздалось у локтя, и он вздрогнул. Шум снова навалился. Даниэль обернулся — рядом стоял мужчина с ламинированным бейджем ПЕРСОНАЛ и планшеткой. — Одинокие мужчины — направо, одинокие женщины — налево, семьи — в середину, — объяснил он, словно Даниэль не различал, где право, где лево.
— Я один, — сказал Даниэль и показал бумажку с номером. Он не мог понять, кем был мужчина — преступно оптимистичным человеком или ведьмой, который знает: вирус создан так, что не заметит его. Ведьма, решил он, хоть и не понял, почему.
Мужчина нахмурился на клочок бумаги, вернул его и кивнул вниз:
— По лестнице. Рядов через четыре, повернёте направо. Вы возле корзины.
— Спасибо, — сказал Даниэль, перехватил пакет и двинулся вниз. Он входил в «красную зону». Как символично.
Шум изменился, когда он спустился, и его передёрнуло: он оказался в самой гуще хаоса. Ни о каком уединении — разве что спрятаться за накинутым пледом. Следы его вируса были повсюду, спрятанные, как сама вина.
Он повернул направо, боком протискиваясь между раскладушками, ощущая себя нарушителем. Люди играли в карты и кости, или просто лежали, закрыв лица руками. Никто на него не смотрел. Он поднял голову, когда вошёл под голубой навес: он давал хоть какое-то подобие отдельности посреди сотен людей в одном местах. Он замедлил шаг у пустой койки. B-12.
На соседней раскладушке полулежал крупный, смуглый мужчина в классических брюках и белой рубашке на пуговицах и читал газету — настолько зачитанную, что она походила на ткань. С другой стороны, сидел тощий парень в футболке и джинсах и чёрным маркером разрисовывал кеды. Оба подняли головы, когда Даниэль прокашлялся.
— Привет, я… —
— И знать не хочу, — отрезал оборванный на вид мужчина с маркером, задержав взгляд на его наборе от Красного Креста. — Предыдущий на этой койке продержался четыре часа. Его вообще не должны были пускать, но говорят, касанием это не передаётся.
Даниэль проследил за его взглядом — тот упёрся под его койку, — и у него внутри всё сжалось: там ещё лежали вещи умершего.
Крупный мужчина устало сел.
— Заткнись, Фил, — сказал он и протянул широкую ладонь через пустую раскладушку. — Я Томас. Преподаю математику и историю в четвёртом классе.
Даниэль пожал руку, ценя крепость хвата.
— Даниэль. Я… — слова запнулись. Признаться, что он генетик, он не мог. — Сейчас — никто, — решил он и дождался сочувственного кивка от Томаса и «А то!» — от Фила.
Он дал пакету соскользнуть на койку, а потом сел, оценивая навес ещё больше. Звук детской игры в «ковбоев и индейцев» на трибунах странно сочетался с всхлипывающим где-то рядом мужчиной, и Даниэль быстро отвёл взгляд. Томас вернулся к газете, Фил — к кедам. У Даниэля заурчало в животе.
— Я обед пропустил? — спросил он.
Не отрываясь от чтения, Томас ответил:
— Нет. Кормят три раза в день. Сначала женщины и дети, потом мужчины.
— Нас ведут на кухни, — пояснил Фил, защёлкнув маркер и засунув его между матрасом и рамой. — Старайся не выглядеть больным. Тогда выцепляют всех, у кого проявляются симптомы. Если будешь держаться у своей койки — когда мы вернёмся, тебя уже не будет.
— Так что советуем идти, даже если не голоден, — сказал Томас и медленно перевернул страницу.
Фил подвинулся к краю своей раскладушки:
— Душ у женщин — рядом с их сектором, у мужчин — в другом. И не растаскивай свой набор от Красного Креста слишком быстро. Новый не дадут. Я пробовал. — Он потянулся, от чего стал казаться ещё худее. — У меня есть три таких набора, если что нужно. Их оставляют, когда кого-нибудь забирают. Бритв у меня на пару недель.
— Фил, — утомлённо протянул Томас, снова спрятавшись за газетой, встряхнул её так, что за ней почти не было видно лица. — Закрой рот.
Но Фил склонился через узкий проход и шёпотом добавил:
— У Тома вчера умерли жена и маленькая дочка.
Газета, за которой прятался Томас, дрогнула.
— Фил, клянусь, я сейчас перейду и вырву у тебя язык. Заткнись к чертям.
Сделавшись мрачным, Фил откинулся назад и замолчал, уставившись в голубой тент.
— Сочувствую вашей утрате, — сказал Даниэль, снимая обувь, и побледнел, увидев под кроватью чужие туфли.
Томас вздохнул. Газета опустилась, и он посмотрел в сторону мальчишек, которые уже запускали из-под трибун самолётики из бальзы.
— Сын у меня жив. Его койка рядом с моей сестрой и двумя мальчиками. Похоже, он делает вид, что это просто ночёвка, и мир не провалился в ад.
— Мне очень жаль, — сказал Даниэль; чувство вины густело, а обед, как сказал Томас, ещё только предстоял. Женщины и дети едят первыми, мужчины — после. Каким ещё мог быть человек, если бы не сделал ничего?
— Я бы поспорил на что угодно, что ваш сын не любит помидоры, — осторожно произнёс он, когда та мысль, что они умерли от пиццы, сама вырвалась наружу.
Томас усмехнулся — в этом звуке смешались горечь родителя и гордость:
— Терпеть их не может. Сколько раз жена не пыталась подкупить его или заставить попробовать — он стоял на своём. Ей-то нравились сэндвичи с томатами. Чуток соли, чуть перца… Я на стороне сына. Эта слизь.
Но затем выражение его лицевой боли сменилось на недоумение, потом — на злость. Он медленно сел, аккуратно положив газету к изножью:
— Что вы хотите этим сказать?
Даниэль опустил взгляд, разрываясь между тем, чтобы сказать правду и спасти здесь хоть несколько жизней, или промолчать в надежде выбраться отсюда и донести её до более широкой аудитории. Первое спасло бы жизни немедленно, но стоило полиции понять, что он говорит, — его заткнут, и истина умрёт в стенах стадиона «Чикаго».
— С чего вы взяли, что мой сын и я не любим помидоры? — повторил Томас, сжимая широкие ладони.
Но, увидев горе мужчины, Даниэль понял: выбора нет. Власти могут в любой момент осознать, что ошиблись, и увести его. Он сделает, что сможет.
Склонив голову, Даниэль подался вперёд и прошептал:
— Чума переносится помидорами.
— Да ну! — Фил плюхнулся рядом с Даниэлем на его койку.
— Вирус, который убивает людей, и его переносит растение? — с удивлением переспросил Томас, и тут же выражение его стало пустым, а в глазах метнулась паника — он, вероятно, мысленно пробежал своё меню и меню семьи за последние дни. Взгляд резко вернулся к Даниэлю, стал жёстким: — И почему мы слышим об этом впервые?
Фил придвинулся ближе, тяжёлое дыхание дохнуло на Даниэля:
— Это Советы?
— Нет, — сказал Томас, косясь на газету. — У них дела ещё хуже, чем у нас. — Но вдруг застыл; тёмные глаза сузились, встретившись с глазами Даниэля. — Ты, — сказал он обвиняющим тоном. — Я тебя видел. Да. Пару дней назад.
Даниэль поднял умоляющую руку; пульс участился:
— Я пытаюсь это исправить, но, пока я здесь, я ничего не могу. Мне нужно выбраться — иначе правда умрёт вместе со мной.
— Тебе нельзя уходить, — сказал Фил, пока Томас буравил Даниэля взглядом. — Отсюда выходят только мёртвые.
— Ты из той компании на Западном побережье, где был пожар, верно? — сказал Томас, и Даниэль вскочил, дёрнувшись, когда натолкнулся на третьего мужчину, подошедшего послушать. — Доктор Платс… — Томас трижды щёлкнул пальцами, вспоминая. — Нет, Планк. Доктор Планк, — ткнул он в него. — Я видел тебя по телевизору. Тебя разыскивают за убийство начальника. — Глаза сузились. — Ты что-то выпустил наружу, да?
— Нет. Это не так, — Даниэль обошёл свою койку, но людей становилось больше; они подходили — злые от утрат и отчаяния. — Я могу это остановить, но мне нужно выйти отсюда.
—Моя Эми умерла из-за тебя! — выкрикнул усталый, раскрасневшийся мужчина. Его удерживал подросток, в глазах которого уже жила мудрость старика.
— Нет. Вы выслушаете меня? — сказал Даниэль и споткнулся, когда кто-то толкнул его. В тесноте он замахал руками, опускаясь на одно колено. Чья-то нога ударила в живот — дыхание перехватило. Глаза заслезились, он свернулся клубком, когда по нему пришлись ещё пинки.
— Я пытаюсь помочь, — прохрипел он, думая, что, возможно, люди и вправду заслужили вымереть, раз не могут пробиться сквозь горе и боль к надежде за их пределом. Но именно поэтому, наверное, власти и не боялись, что он заговорит: заговорит — умрёт только быстрее. Дурак я был думать иначе.
— Отстаньте! — крикнул кто-то. — Мэтью, я сказал — отстань!
Это был Томас, и Даниэль сквозь пелену взглянул вверх на учителя, стоявшего над ним.
— Я тут король этого лагеря смерти, и при мне никто никого линчевать не будет, — сказал он, и скорбь проступила новыми глубокими морщинами у глаз. — Слышали? Разойдитесь, пока сюда не пришли и не увидели, что у Мэтью сыпь, — тогда его уведут. Давайте, назад!
Они отступили, бормоча угрозы и обещания, и Даниэль замешкался, когда Томас протянул ему руку, помогая подняться.
— Это из-за него мои дети умерли! — кричал человек с высыпанием, со слезами на глазах. — Из-за него! — Дрожащим пальцем он ткнул в Даниэля и Томаса. — И ты, Томас, недостаточно крупный, чтобы меня остановить. Я доберусь до него. До вас обоих доберусь!
Фил уже снова поставил свою раскладушку, смял постель и скинул её к ножке. Даниэль, нервничая, сел. У Мэтью была сыпь. Он не успеет «добраться» ни до него, ни до Томаса — к утру присоединится к своей семье, мёртвый.
— Прости, — прошептал Даниэль, смахивая грязь с брюк. Бок ныл, он прижал его рукой. — Это не должно было быть смертельным. Оно вообще не должно было размножаться вне лаборатории. В этом и была его «красота»: оно не могло убивать. Я так его и спроектировал.
— Тогда почему мы умираем? — спросил Томас. Даниэль молча покачал головой, прощупывая рёбра и подозревая, что одно сломано. Триск бы не солгала ему. Пальцы Даниэля сжались, и он заставил их разжаться. Другие, вроде Кэла, — солгали бы ему, да.
— Я тебя убью! Я убью тебя и всех в твоей компании! — заорал Мэтью; его удерживали трое, и по их виду казалось, что они бы с удовольствием отпустили.
Томас усмехнулся и сел напротив Даниэля — колени почти соприкасались в тесноте.
— Кто-нибудь, заткните Мэтью! — рявкнул он.
— Это не то, что я планировал, — сказал Даниэль.
— Думаешь? — Томас смерил его взглядом, держась из последних сил, чтобы не схватить за горло. — Говори. Или я позволю Мэтью насильно накормить тебя кетчупом.
Даниэль медленно, протяжно выдохнул.
— Это вообще-то должно было лишь вызывать недомогание, — сказал он. — Новый способ помочь военным обходиться без потерь. Заболеешь — и через два дня снова как огурчик. Он не мог распространяться и размножаться вне лаборатории. Это было идеально.
— И что же пошло не так? — спросил Томас, и Даниэль наконец поднял взгляд, уловив в нём потребность понять, едва-едва перевешивавшую желание найти виноватого.
— Кто-то вмешался в системы защиты, — сказал он, не представляя, как подавать это дальше. Он не мог свалить вину на Триск — возможно, именно поэтому власти и бросили его сюда, рассчитывая, что он сдаст её ради собственной шкуры. А скажи он, что это сделали эльфы, — сочли бы сумасшедшим.
— Это не прокатит, Планк, — сказал Томас, и у него тоже сжались кулаки. — С чего мне верить хоть слову из твоего рта, если, скорее всего, простая правда в том, что ты не обеспечил безопасность своего оружия и оно вышло из-под контроля?
Даниэль поморщился. Колени дрожали, и он не мог их унять.
— Оно было идеальным, — сказал он, не желая впутывать Триск, если можно этого избежать. — Исследователь, присланный проверить безопасность, связал его с одним из наших экспериментальных помидоров — чтобы разрушить репутацию соперницы. Не думаю, что он понимал, что это начнёт множиться, как случилось. Я не верю, что эту заразу пустили намеренно. — Он с трудом сглотнул. — Хотя, по сути, это уже ничего не меняет.
Томас смотрел на него, как на ученика, пытаясь вытянуть правду одной лишь виной.
— Послушайте, — сказал Даниэль, нервничая: Мэтью уже всхлипывал, над ним заслонили пятеро. — Если я не выберусь отсюда и не начну говорить людям, как не заболеть, — никто не начнёт.
Томас нахмурился, но, похоже, чуть расслабился, готовый верить, пока не доказано обратное.
— Слушаю, — сказал он мрачно.
— Только доктор Камбри может доказать, как это распространяется, — сказал Даниэль. — Это она разработала помидоры, знает точки адгезии и как токсин концентрируется до смертельных значений. Мы с ней можем показать, как кто-то намеренно навёл мост между этими двумя вещами. Виновные пытаются всё скрыть, пока не найдут способ свалить на меня и доктора Камбри. Я не позволю. Чем дольше я сижу здесь, тем больше людей умирает. Я должен попытаться это остановить, но здесь я ничего не сделаю.
Даниэль вздрогнул, когда Мэтью заорал:
— Разожмите ему рот. Зажмите нос. Принесите мне кетчуп!
— Я пытаюсь помочь, — сказал Даниэль, понимая, что, если не убедит Томаса, никто ему тоже не поверит. — Если я не выйду отсюда, они просто продолжат заминать всё до тех пор, пока не умрёт каждый, кто к этому восприимчив. Как думаете, почему они сбросили меня сюда? Они хотят, чтобы я умер.
Томас покачал головой — явно не верил.
— Я видел людей, которые ели помидоры и не заболели. Целые семьи, — сказал он. — Мы вчера ели томатный суп. Ты хочешь сказать, что завтра все здесь умрут от томатного супа?
Даниэль посмотрел на Фила, затем на Томаса, осмелев от того, что его слушают.
— Это… генетика, — прошептал он, стараясь держаться правды и при этом не нарушить столь ценное молчание Триск. — Некоторые заболевают и выздоравливают — как и было задумано. На других это вообще не действует. И переносчиком может быть только помидор Ангел, так что, если суп был не из Ангела, он совершенно безопасен.
— Что и объясняет, почему ты не болеешь, — сказал Томас, скрестив мощные руки на груди в обвиняющей позе. — Антибиотик есть?
— Антибиотик — от вируса? — вырвалось у Даниэля, но он напомнил себе, что мало кто вне медицины различает вирусы и бактерии. — Нет. И речь не только об урожае этого года. Любые консервы или заморозка может «схватить» его после вскрытия или разморозки.
Томас медленно провёл ладонью по гладко выбритым щекам.
— Как то, что переработали в прошлом году, может содержать твой вирус?
— В волосках, — сказал Даниэль. — Я не могу быть уверен без доступа в лабораторию, но, если вирус притягивается к волоскам на помидоре, всё, что их содержит, может собирать и удерживать токсин. А оказавшись там, он множится.
— Господи Иисусе, — выругался кто-то у него за спиной, и, обернувшись, Даниэль увидел, что слушать собралась много мужчин. — Как от этого спасаться?
— Не есть помидоры, — сказал Даниэль, с облегчением отмечая, что его слушают. Не только слушают — верят. И, что важнее, больше не пытаются убить. — То, что старый продукт может стать токсичным, вероятно, и объясняет, почему мы видим, как одни едят что-то и заражают уже другого, — добавил он, стараясь скрыть факт, что умирают только люди. — Нужно время, чтобы волоски «собрали» достаточно вируса, но как соберут — он быстро размножается. И, как я сказал, переносчик — только помидор Ангел. Любой другой сорт безопасен.
— Надо сказать Маргрет, — сказал бледнолицый мужчина, протискиваясь, толкая людей локтями и пытаясь прорваться к выходу. — Маргрет! — крикнул он, и Даниэль напрягся: он не хотел, чтобы власти узнали, что их секрет всплывает наружу, пока они не заткнули его. Надолго.
Томас поднялся — в крупном мужчине, казалось, заново проснулась сила.
— Больше здесь никто не умрёт, — сказал он, и впервые это прозвучало не как молитва, а как обещание. — Идите и передайте всем, чего избегать. Фил, найди Фреда и проследи, чтобы он с женой держали это в секрете. Никаких помидоров и продуктов из них. И никому не говорите, если не уверены, кто это.
— В чём не уверены, Томас? — спросил кто-то, и Томас усмехнулся.
— Что это не правительство, — отрезал он. — Вперёд.
Люди разошлись, и Даниэль опустил голову в ладони, делая глубокий вдох — поверхностный, чтобы не так болели рёбра. С удивлением заметил, что у него идёт кровь из носа; он вытер её хлопчатобумажным платком, который протянул Томас.
— Спасибо, — сказал он, всё ещё дрожа от мысли, что всё могло пойти иначе. — Мне нужно выбраться отсюда. Я не позволю, чтобы виновный заставил меня и доктора Камбри взять на себя вину.
— А кто виновен? — спросил Томас, махнув рукой, чтобы Даниэль оставил платок себе.
— Доктор Трентон Каламак, — сказал Даниэль, и самого его удивила ненависть и горечь в собственном голосе.
Томас кивнул, глядя поверх плеча Даниэля, туда, где какой-то мужчина всхлипывал:
— Не должен был давать им ту пиццу. Они её съели и заболели. Я подумал, что это старые грибы. Я ненавижу грибы, если бы не это, сам бы съел.
Чувство вины вернулось, окатывая чёрной дымкой только что пришедшее облегчение.
— Как только поймут, что вы меня для них не убили, могут прислать кого-то «доделать работу».
— Ещё тебе нужно найти ту женщину-учёного, — сказал Томас, и страх за Триск у Даниэля удвоился.
Фил снова опустился на край раскладушки Даниэля, будто она принадлежала ему.
— Говорю же, отсюда выхода нет. Уходят только больные и мёртвые.
Может, мне и надо быть мёртвым, мелькнуло в отчаянии. Может, мне и надо быть мёртвым… — подумал Даниэль, и брови у него чуть приподнялись от надежды, когда он встретился взглядом с Томасом.
Томас уставился на него, потом понял — и тоже едва заметно улыбнулся.
— Фил, — сказал он, небрежно наклоняясь за обувью и начиная её надевать. — Найди для меня Бетти Смитгард, ладно? Она работала в индустрии развлечений и знает толк в гриме.
— Бетти? — переспросил Фил, затем понимающе оскалился: — Есть! — и умчался.
— Не переживай, Даниэль, — сказал Томас, кладя тяжёлую руку ему на плечо — знак общей решимости. — Сегодня ночью мы тебя «заболеем» и вытащим отсюда. Это уж точно.