Спустя несколько часов Тереза целовала меня в щеку, когда её карета подъезжала к моему дому. Как обычно, дом окутывала густая тьма без единого признака света внутри.
— Ты уверена, что всё в порядке? — спросила она, с неким сомнением оглядев неосвещённый фасад. — Похоже, там нет ни единой живой души!
— Конечно, — задорно ответила я. — Мама дома, и она не ляжет спать, пока не узнает все сплетни. Ты же знаешь, её окна выходят на сад, куда меньше доносятся шумы с улицы.
— Полагаю, прислуга тоже тебя ждёт, — кивнула Тереза. — Тебе действительно следует попросить их оставлять для тебя свет.
— Думаю, стоит их попросить, — улыбнулась я. — Я приду к тебе завтра и ты сможешь рассказать мне всё о Джеймсе Сент-Клере.
— Звучит прекрасно, — согласилась Тереза, легко отвлекаясь от прежнего разговора.
— СПОКОЙНОЙ НОЧИ, МИСС ТРЕНТ, — прокричала я тётушке Луизе.
Она открыла один глаз и нахмурилась. — Нет нужды кричать, — проворчала она.
Я легко спрыгнула с кареты и помахала на прощание, пока она уезжала, а затем поспешила через железные ворота по небольшой дорожке к дому. Достала ключ из тайника в рядом стоящем цветочном горшке и вошла.
Внутри было настолько темно, что я остановилась на секунду, чтобы глаза привыкнули. По крайней мере, здесь не холодно, как зимой. Спасибо за эти тёплые летние месяцы, когда мне не нужно думать о счетах за уголь.
Схватив обломок свечи, который я оставила на столе в холле перед выходом, я зажгла спичку. Вспыхнувший огонь пустил тени, которые погнались друг за другом по огромной пустой комнате. Со свечой в руке я пошла по коридору и затем спустилась вниз по лестнице на кухню. Я опустила свечу на большой, вычищенный до блеска стол и начала наполнять чайник, который после поставила на плиту. Я вошла в (почти пустую) кладовую, взяла с полки чайную банку и в надежде потрясла. Там определённо что-то было, хотя когда я подняла крышку, оказалось, что там меньше, чем я надеялась. Ну что ж, никто ещё не умирал от слабого чая.
Я понесла поднос вверх по лестнице в комнату моей матери. Пока я шла, я оставляла за собой комнату за комнатой, лишённых мебели, картин, а в некоторых случаях даже штор. Я уже привыкла к этому — полагаю, ко многому можно привыкнуть. Не так давно при виде обнесённого дома, будто морская раковина, у меня в груди оседала боль, но теперь я могла проходить мимо пустых комнат, и при этом не подвергаться нападению воспоминаний о прежних временах. Такова жизнь, и не было смысла плакать и причитать из-за нее. Гораздо лучше сосредоточиться на исправлении ситуации, чем переживать в подавленном состоянии.
Когда я дошла до спальни мамы, я негромко постучала, дверь распахнулась, и в проёме показалось хмурое лицо Баттон, служанки матери.
— И в какое же нашли время беспокоить Её Светлость? — потребовала Баттон без предисловий.
Баттон была личной служанкой матери со временем, когда мама еще была моложе, чем я сейчас, и она не собиралась позволить такой мелочи, как отсутствие оплаты, помешать ей заботиться о «Её Светлости». Если у Баттон было другое имя, я никогда его не слышала, всю мою жизнь она всегда была для меня Баттон — сварливый ангел, который не только мирился с ипохондрией мамы, но и лелеял её, как драгоценного, беспомощного младенца. Это были отношения, в которые я знала, не стоит вмешиваться.
— Это Иззи? — раздался радостный голос мамы из комнаты, и хмурый взгляд Баттон стал ещё суровее.
— Входи, входи! Я должна услышать всё. Правда ли, что леди Фарнворт приехала со своим новым чичисбеем? Дорогая Андреа писала в своём последнем письме, что это было абсолютно ужасно, как он не переставал лебезить перед ей, только думаешь, что она проявит хоть немного больше достоинства в её возрасте, но потом узнаешь, что ходил слух, она и её муж…
Мама продолжала болтать в радостном духе, пока я входила и раскладывала чайный сервиз, Баттон нависала надо мной, чтобы убедиться, что я не сделаю ничего непростительного, например, не разолью капли чая или не нарушу порядок тщательно организованного прикроватного столика Её Светлости.
Контраст между этими комнатами и остальной частью дома был безоговорочным. Несмотря на летнюю погоду, в безупречном камине весело потрескивал огонь. Тёмно-красные обои усыпали масляные картины, пол покрывали богатые ковры ярких цветов. На роскошном позолоченном туалетном столике стояла ваза с распустившимися шёлковыми розами. (Достаточно было лишь намёка на ухудшение аллергии, чтобы мама согласилась, что шёлковые цветы будут лучше настоящих, таким образом избавляя меня от еженедельных счетов из цветочного магазина, о чём мама даже не догадывалась.)
Мама лежала посреди комнаты в огромной кровати с балдахином, обёрнутая в бархатные покрывала и окружённая множеством взбитых подушек. Она была одета в красиво вышитую ночную сорочку с кружевной отделкой, а голову покрывала маленькая, шёлковая шапочка, завязанная на шее. Столик рядом с ней был усыпан десятками писем – перепиской с её подругами, которую она вела с навязчивой частотой, отправляя по шесть-семь писем в день. Я удивилась, что вести из оперы не опередили меня. Иногда, помимо всех моих контактов, мама невольно становилась лучшим источником информации в моём распоряжении.
— Думаю, люди больше не используют слово «чичисбей», мама, — подчеркнула я, пока наклонялась, чтобы поцеловать её в щеку, а потом упала в уютное кресло, которое Баттон ставила рядом с кроватью, когда я приходила посидеть с ней.
— Нет, правда? — нахмурилась мама. — Но это такое красивое слово, его так приятно произносить. Чичисбей. Как мне его называть?
— Её любовник, полагаю, — ответила я, делая глоток чая.
Она вздохнула.
— Хотелось бы, чтобы жизнь перестала меняться. Но потом, мир должен двигаться дальше, и без таких старых дам, как я.
— Мама, ты прекрасно знаешь, что ты вовсе не старая дама. Вот же, миссис Типтон всегда рассказывает историю о той вечеринке, когда мне было пятнадцать, и генерал думал, что мы сёстры…
Мама откинулась на подушки, довольная улыбка появилась на её губах. — Дорогой генерал, я уверена, этому человеку нужны были очки.
— Чушь, Ваша Светлость, — резко вставила Баттон. — Вы едва ли выглядите на день старше, чем в шестнадцать.
— Ох, вы оба такие льстецы, — отмахнулась мама, но бросила взгляд на своё отражение в зеркале над камином и взбила волосы.
— Иззи, ты должна поговорить с кухаркой, — сказала мама. — Этот чай слишком слабый.
Я почувствовала вину. — О, правда? Конечно, я скажу ей об этом. — Я бросила взгляд на Баттон, на лице которой отразилось страдание.
Мама решила слечь через несколько дней после похорон отца, горе по утрате мужа вдобавок к пожизненной ипохондрии, как мы думали, — пока доктор Робертс не диагностировал у неё настоящее и серьёзное заболевание сердца. Доктор строго настрого сказал, что она должна избегать внезапных потрясений или чрезмерного напряжения. С того дня она не покидала свои небольшие покои, и управление домом я полностью взвалила на свои плечи … в котором теперь проживали только я, мама и Баттон. Но мама не то, чтобы знала об этом.
Мама столько лет относилась к каждой простуде как к пневмонии, что диагноз серьёзной болезни стал ужасным сюрпризом, особенно так скоро после неожиданной смерти отца. Мысль о потере ещё одного родителя — потере моей милой, весёлой, эксцентричной мамы — была невыносима. После предупреждения доктора и шока, который звучал у нас в ушах, мы с Баттон решили, что незнание точно не сможет навредить маме, и в её комнате, в этом маленьком пузыре, всё было, как всегда. Она с абсолютным счастьем писала всем своим подругам — излишнее тщеславие не позволяло ей пригласить их и навестить её лично — что невольно сохраняло мою репутацию и семейные тайны в секрете.
На самом деле никто не знал всю правду о моем положении.
Никто, кроме, возможно, миссис Финч.