Аланна
Связанный дракон особенно чувствителен.
Больше зверь, чем человек.
Больше дракон, чем сидх.
Разумные доводы с ними? Не тратьте времени зря.
— Запись Гоба Ледяной Молот в запрещённой книге Эпоха Богинь
Цитадель была отделена от остального города второй круглой стеной, выложенной из лакированного камня, блестящей и роскошной. Не такой высокой, но её назначение было очевидным. Она отделяла простой народ от высшего общества. В Хибернии это было привычным делом. Знать не смешивалась с чернью.
Ворот не было. Их вырвали с толстенных петель, но по оставшимся частям было ясно, что они были сделаны из гематита. Логично, что Волунд и остальные сидхи избавились от них сразу после захвата города. Возможно, именно поэтому Ран напал на Мэддокса с обычной сталью.
Гематит был оружием демонов и людей. Чтобы сидхи пользовались им — это было… извращением.
Когда дракон вернулся ко мне, он всё ещё источал ярость. Ран в конце концов сдался, забарабанив в отчаянии по предплечьям Мэддокса, когда тот начал медленно душить его с каким-то мрачным наслаждением. Вытягивая из него дыхание по капле.
Никто не подошёл на помощь предполагаемому принцу.
Я взглянула на Мэддокса. Его дыхание было немного учащённым. Межбровье хмурилось. Щёки пылали румянцем.
Мне захотелось прикоснуться к нему — но я сдержалась. Из меня вырывались наружу чувства, которые я раньше прятала под семью замками.
Мои желания, мои инстинкты, моя истинная натура.
Я. Аланна. Без ложных имён и двойных целей.
И эта девушка очень напоминала тьму в одном — она была безнадёжно притянута к дракону.
Если бы только он не вёл себя так странно…
Мэддокс не взглянул на меня.
—Извиняться не собираюсь, — пробурчал он, пока мы пересекали стену.
—Кажется, никто этого и не требовал. Даже Волунд.
—В Инис Файл не уважают тех, кто нарушает слово. Ран известен своим взрывным характером, и ему придётся научиться сдержанности, если он действительно хочет, чтобы к нему относились как к принцу фейри.
Это означало, что, какими бы ни были их принципы и как бы они ни отличались от принципов Братства, члены организации соблюдали их неукоснительно. Это могло быть как благом, так и проклятием.
Кортеж вёл нас по вымощенной дороге в стиле Эйры, из серых булыжников. Здесь и там виднелись следы сражений. В одной из стен зияла дыра размером с человека, вокруг — груды обломков. Повозка из дерева была обращена в пепел у самой дороги, её останки всё ещё лежали там, с бархатом подушек, выглядывающим из-под углей.
И была кровь. Не лужи и не потоки — но, если присмотреться, можно было различить, где кто-то был ранен. Или убит. Если все жители цитадели принадлежали к человеческой знати, вряд ли они приняли мятеж сидх с распростёртыми объятиями.
Дома здесь были в два-три этажа, с внутренними двориками, выложенными терракотой, с крышами из мрамора и золота, сверкавшими под солнцем, перемежающимися с черепичными скатами цвета карамели. А на верхних уровнях, казалось, архитекторы соревновались между собой, кто построит самый высокий минарет. Одни были круглыми, другие — четырёхгранными; встречались и восьмигранные, с витражами всех закатных оттенков на каждой грани.
Но самым поразительным была растительность. Она была повсюду — яркий зелёный взрыв, контрастирующий с оранжевыми и сливочными тонами Анисы. По краям дороги, в углах особняков, свешиваясь с балконов, вьясь по акведуку, пересекающему цитадель и переносящему воду…
Красота этой части города оставила меня безмолвной и, одновременно, встревожила. Что-то здесь не сходилось.
Мэддокс уловил мой взгляд.
—Растения фальшивые. В Вармаэте ничего не растёт. Герцоги платили гроши лучшим мастерам гильдии, чтобы те создавали цветы и зелень, максимально приближённые к настоящим.
Это объясняло букет призрачных орхидей, висевший на подоконнике двухэтажного дома. Мне они достались с трудом: росли под землёй, и стебель появлялся только во время цветения. Разумеется, самые полезные травы всегда были самыми труднодоступными.
Я с неохотой полюбовалась акведуком. Мы как раз проходили под одним из его арок. Один конец уходил к каньону, другой терялся среди улочек цитадели.
—А вода?
—Из искусственного колодца под землёй. Он… был под контролем герцогов. У всех домов в цитадели есть доступ к нему.
Наверняка это был один из самых ценных ресурсов — обеспечить питьевую воду в пустыне Вармаэт должно было стоить целое состояние и труд сотен рабочих.
—А остальная Аниса?
Дома за пределами цитадели, рабочие кварталы, простой люд.
—Они получают воду из общественного колодца — за умеренную плату.
—Не пойми меня неправильно, но, похоже, герцоги заслужили быть свергнутыми, — проворчала я.— Откуда ты так много знаешь об этом месте?
—Часть моего образования как наследника трона. Кроме того, я был здесь однажды, в детстве, во время королевского визита.
—Вот тогда ты и познакомился с Волундом?
—Это был первый раз, когда я его увидел, — подтвердил Мэддокс, уклоняясь от обломка колонны, валявшегося посреди мостовой, — хотя Пвил и Абердин уже рассказывали мне об Инис Файл и предупреждали, чего можно ожидать. Волунд что-то подозревал и всё время держал меня в поле зрения. Он никогда не покидал Анису, тем более — Вармаэт. Он не лгал, говоря, что его семья присматривала за пустыней со времён войны; в той или иной форме они всегда были здесь. Но наилучшее положение удалось занять его прадеду.
—Что ты имеешь в виду?
—Он стал мажордомом герцога того времени, притворяясь, разумеется, человеком. Завоевал его доверие настолько, что фактически стал его правой рукой. Эта должность и «дружба» передавались по наследству, так что до недавнего времени Волунд был самым надёжным слугой Шарика Хайфайда. Хотя это мало что значит — герцог был чёртовым параноиком, а его жена — садисткой.
Я знала, что людей и Двор можно обмануть. Мне это удавалось, как и Мэддоксу, Игнасу, Сейдж и многим другим братьям по Братству, работавшим под прикрытием. Но удивило меня не это. А то, что такой вычурный, до абсурда высокомерный фэй, как Волунд, сумел убедительно изображать слугу перед герцогом.
Мне не нужны были доказательства или свидетельства, чтобы понять — легко и приятно это быть не могло. Я провела во Дворе всего три дня, во время Теу Биад, и уже подумывала о нескольких убийствах.
Это напомнило мне о том, что не давало покоя.
—Украшения на их лицах… у Волунда и Рана…
—Это гематит. Вся прислуга Хайфайдов была обязана носить их, чтобы убедиться, что среди них нет предателей. Этот приказ был введён после случая с королевой Дектерой.
У меня перехватило дыхание, когда я представила себе такую жестокость. Для человека боль ощущалась бы только в момент прокола и вставки украшения. Но для сидх… Потому они и гноились до сих пор.
—Почему они всё ещё их носят?
Мэддокс покачал головой, его лицо стало жёстким, как камень, окружавший нас. Глаза бегло сканировали всё вокруг, выискивая малейшее подозрительное движение.
—Не знаю. Очевидно, они сняли чары, скрывавшие их внешность, так что я не понимаю, зачем продолжать это самонаказание.
Самонаказание.
Это слово эхом прокатилось в моей голове.
Из изящных домов выходили не люди в шёлках и драгоценностях, а фэй всех возрастов. Они выглядывали из передних двориков, чтобы взглянуть на проходящий кортеж. Кто-то улыбался; кто-то выглядел настороженным, будто не знал, как себя вести. Все они показали свои черты. Ни один из них не вписывался в облик этих мест — арочные двери с золотыми ручками, бронзовые накладки с врезанными рубинами. Они сами казались чужими и неуютными в этих домах, будто не чувствовали права на это пространство — занятое у людей, которые либо всё ещё живы в рабочих кварталах, либо погибли несколько дней назад.
Все внимательно смотрели на нас с Мэддоксом. Двое маленьких фэй, лет шести, вцепились в юбку своей матери, глаза расширены — то ли от страха, то ли от изумления при виде крыльев и рогов Мэддокса. Из их лба тянулись тонкие веточки с буроватыми листьями, образуя нечто вроде венца. У их матери было то же самое — только сплелось с мшистыми волосами.
Во мне вспыхнуло противоречивое чувство: радость — видеть сидх свободными в человеческом городе, несмотря на всё, что случилось.
Особняк герцогов оказался ещё более впечатляющим, чем все рассказы в Реймсе. Его высекли прямо в стене каньона, и его стены, крыши и фасад были частью самого Деринкую. На глаз он занимал шесть или семь этажей, раскинувшись на половину скального обрыва.
Изысканные резные узоры покрывали каждый дюйм его песчаникового фасада — от земли до самых верхних карнизов, крыши, окон, ажурных балконов. Это было настоящее произведение искусства, самая большая и детализированная скульптура во всём королевстве. Вход в здание представлял собой массивный портик, выступавший на десять метров из стены каньона.
Мы вошли в атрий с синими плитками. Солнце уже почти скрылось за каньоном, собираясь подарить городу освежающую тень. Я уже вся взмокла от жары.
Мэддокс напрягся, заметив что-то сбоку от атрия, рядом со стойлами. Я проследила за его взглядом — и вся та хрупкая уверенность, которую я пыталась собрать в последние минуты, рассыпалась в прах.
Там, насаженные на длинные колья, были выставлены на солнцепёк несколько тел. Их кожа была обуглена, висела лохмотьями, сквозь одежду, когда-то дорогую, торчали кости. Отсюда были видны рваные раны, нанесённые ударами, и древесные колья, грубо вбитые в открытые рты.
Я остановилась на седьмом, осознав, что это был ребёнок. Или девочка, или мальчик.
За нашими спинами раздался голос Рана:
—Позвольте представить герцога и герцогиню Хайфайд… и часть их свиты.
По тому, как Мэддокс шумно втянул воздух через нос, я поняла, что он на волоске от того, чтобы снова броситься на фея и добить начатое.
—Вы сказали, что низложили их.
У Рана рот и подбородок были залиты кровью, губы распухли — и, к несчастью, всё это не мешало ему говорить.
—Я их вижу вполне низложенными. А вы — нет?
Сейдж медленно подошла к телам, её взгляд был прикован к паре, что висела на самом краю. Я предположила, что это и были герцоги.
Ран уставился на спину Сейдж с бурей эмоций в этих своих пугающих глазах.
—Надеюсь, ты не начала вдруг жалеть их, — проговорил Ран.
Сейдж не ответила сразу. Она стояла неподвижно, и когда повернулась к нам, её лицо было олицетворением безразличия.
—Чья идея была насадить их на колья?
Ран изогнул губы в жестокой ухмылке:
—Разумеется, Сивада. У отца это вызвало восторг.
Я перевела взгляд с Сейдж на Рана.
Нет. Только не это.
Проходя мимо фея, Сейдж ткнула пальцем ему в подбородок, и тот охнул от неожиданности.
—Если ты ещё в силах радоваться такой дикости, значит, не так уж ты и ранен.
—Дикости? Ах да, совсем забыл, ты ведь из милосердного Братства. А что бы вы сделали? Поселили их в роскошной камере и вежливо попросили перестать быть чудовищами?
—По крайней мере, мы бы не упустили шанс заполучить ценных заложников и сведения.
Ран посмотрел на неё так же, как до этого смотрел на меня — будто она была грязной и раздражающей помехой.
—Ты изменилась, сестра. Отец нас предупреждал, но я думал, ты хотя бы одна оценишь этот жест.
Из моих уст вырвался сдавленный звук удивления, и взгляды обоих обратились ко мне. Мэддокс тяжело вздохнул.
Лицо Сейдж пересекло мимолётное выражение — слишком быстрое, чтобы я успела понять, что это было.
—Если засунуть кол в задницу человеку — это тот самый «подарок», который Сивад приготовил своей младшей сестре, то я рада, что сбежала из дома при первой возможности.
В глазах Рана вспыхнуло что-то, задело. Он попытался скрыть это под издевательским смешком, но его всё равно выдало.
—Сбежала? Приятное приукрашивание. А вот и она — твоя человечка. — Его выражение стало презрительным, когда к нам подошла Гвен с приподнятыми бровями. — Вдруг кому-то ещё не ясно, на чьей ты стороне.
Гвен расплылась в широкой улыбке.
—Знаешь, Рандьюспор, терпеть твою ослиную рожу всю дорогу через Вармаэт того стоило только ради того, чтобы увидеть, как Мэддокс наконец поставил тебя на место. Сегодня я усну с блаженством.
—Надо было дать тебе сдохнуть от жажды, чтоб грифы обглодали остатки мяса с твоих хилых костей.
Гвен с театральной усталостью вздохнула:
—Святая Тараксис, неужели ты целуешь женщин этим поганым ртом?
—Ты девятая дочь Волунда, — прошептала я Сейдж.
Её горло дёрнулось, когда она с трудом сглотнула. Она шаркнула по синей плитке и чуть склонила подбородок в сторону насаженных на колья тел.
—Сказала бы, что меня называли и похуже… но это была бы ложь.