Аланна
Я вовсе не говорю, что твои землекопы не умеют работать.
Но у меня в вестибюле двадцать три семьи фэй, жалующиеся на то,
что нечто колоссальное врезалось в корни их деревьев-домов.
Ты мог бы, пожалуйста, проверить, в ту ли сторону ты ведёшь раскопки?
Письмо Паральды Утреннего Ветра к Гобу Ледяному Молоту
Оберон не отходил далеко от Веледы, пока вёл нас обратно по туннелю к первой пещере.
— Буду признателен, если вы не скажете Волунду, что обнаружили это. Это главное наследие его рода. Причина, по которой они никогда не покидали это место и ради которой делают всё… и терпят. А ещё — причина его безумия.
Последнее он пробормотал себе под нос.
— Как вы сюда попали? — спросила я, кутаясь в плащ. С ума сойти, но в тот момент я даже скучала по жаре пустыни.
— Твой спутник летает очень быстро, когда волнуется. Мы прошли по тайному ходу у колодца, под особняком.
Очередной молчаливый намёк — об этом тоже не стоит распространяться.
— А Орна? Богини, она, должно быть, перепугалась…
Мэддокс фыркнул:
— Этот меч не знает, что такое страх. Сейчас, если наши верблюды уже вернулись, она наверняка орёт в конюшне. Не дала нам её забрать.
Ну, никто не мог бы упрекнуть Орну в неверности своим принципам.
Мэддокс создал несколько огненных шаров, и они поплыли вокруг нас, освещая путь. Ни Фионн, ни Веледа не могли видеть в темноте, а мне, хоть и нравился трюк с тьмой, всё же больше по душе был естественный свет.
Оберон свернул в один из многочисленных туннелей. Без колебаний. Его шаги были уверенными. Он бывал здесь не раз.
— Некоторое время после войны, пока первый Нессия только занял трон, все выжившие фэй из Борестеля верили, что смерть Ксены и вправду убила всё живое в этих краях. Так оно и выглядело. Они прочёсывали пустыню вдоль и поперёк, в поисках хоть одной травинки, которая могла бы подарить надежду — но не нашли ничего. Большинство решили переселиться в другие регионы Гибернии, потому что здесь их магия просто выгорала. Моя семья — одна из тех, кто ушёл. — Он провёл рукой по пепельным прядям и косам. — А предки Волунда остались. Приспособились как могли. Остались верны тому, что некогда было королевством фэй, самым процветающим местом континента. Пока однажды, с его прапрабабушкой, не случилось нечто, похожее на то, что произошло с Вел сегодня… Она упала. И обнаружила место, куда пролитая кровь богини не дошла.
Мы добрались до конца туннеля, и дыхание застряло у меня в груди. Я машинально вцепилась в руку Мэддокса. Огонь вокруг нас замерцал.
Пещера, что раскинулась перед нами…
В ней уместился бы Айлм. И На Сиог. И Телми.
Слева и справа вились узкие дорожки из тёмного камня, спускавшиеся всё ниже — к далёкому дну. Солнце не освещало это место, но светилась сама природа, изобилующая повсюду.
Это было похоже на то, что я видела через мьюрдрис, но куда больше. Глубже.
Мы спускались, не сводя глаз с увиденного, заворожённые. Даже Фионн разинул рот.
Почва была плодородной, на ней росли поля пшеницы и ячменя, сады с дурманом, вербеной, валерианой, полынью и можжевельником. Великаны-дубы соседствовали с буками, вязами, орехами и липами. Колокольчики каскадом сползали со стен, из других туннелей струились ручьи, были пруды, озёра, рощи и холмы.
И всё это мерцало. Излучало магию.
Из клёнов сочился сироп, словно угощение, и стекал к их корням.
Жилки на папоротниках напоминали звёздные скопления, а по поверхности воды плыли настоящие кувшинки, гиацинты и водные салаты.
Там были рыбы, стрекозы, черви и муравьи. Блуждающие огоньки порхали над источниками. Не имело значения, было ли сейчас лето, осень или весна — магия удерживала цветы раскрытыми, а плоды — спелыми.
И я была уверена, что этот подземный мир скрывает гораздо больше, как в случае с мьюрдрисами. Существа, жившие до войны, сохранялись здесь.
Там была… жизнь.
Аромат всей этой растительности и всего, что она значила, нахлынул на мои чувства.
Рядом Мэддокс громко чихнул.
Я посмотрела на него с лёгкой улыбкой. У драконов обострённое обоняние, и потому они ужасно чувствительны к пыльце.
Оберон отступил немного в сторону, пока мы разглядывали всё вокруг. В этом туманном радуге, окружавшем нас, его бледная кожа выглядела как холст, на который художник вылил все свои краски.
— Некоторые деревья в Борестеле были размером с небольшие горы, и их корни уходили прямо в самое ядро мира. Ни Теутус, ни его злоба не смогли разрушить это. По крайней мере, так считали предки Волунда. Они оставляли записи о находках и о том, как всё это менялось. Всё росло и росло — и не переставало расти. — Он наклонился и провёл пальцами по камелии у своего колена, и цветок засветился от его прикосновения. Часть сияния осталась на подушечке его пальца. — Иногда небольшие побеги выходят на поверхность. Волунд и его семья скрывали это место от герцогов, Двора и народа, хотя жители Анисы находили кое-где странные ростки. Тогда распустили слух, что это из-за акведука. Некоторые фэй не верят, конечно, но им и в голову не может прийти, что всё куда глубже.
— Я знала, — пробормотала Веледа. Она сжимала края плаща, и видно было только кончик её носа и подбородок.
Я глубоко вдохнула и запрокинула голову.
Над нами висел свод из омелы. Гектары и гектары одного из самых полезных и могущественных растений в травничестве друи.
— Это и есть королевство, которое хочет вернуть себе Волунд. Не пустыня.
Мэддокс снова чихнул.
— Насколько далеко это тянется?
— По сути, занимает ту же площадь, что когда-то было королевство Паральды. На восточной границе оно даже соединяется с кноками, которые дочь Гоба, Гейрдия, построила во время войны. Предки Волунда запечатали проход, чтобы ни один случайный лепрекон или кто похуже не оказался здесь по ошибке.
Я резко опустила подбородок.
— Ты хочешь сказать, это доходит до герцогства Двергар?
Мы находились более чем в тысяче километров от их столицы, Гримфира. Неделями пути верхом от лесов Робабо.
Оберон усмехнулся, увидев моё выражение лица.
— В тех краях, если прислушаться, можно даже услышать плач Рагмандар.
Рагмандар, «дочь без матери». Та самая мифическая уродливая тварь, которую принцесса-фэй якобы похоронила заживо сразу после родов — и которая успела нас изрядно напугать, когда мы использовали кноки.
Почти вопреки собственной воле я улыбнулась в ответ фэйри.
Магия этого места пульсировала в моих венах радостно и мощно.
Такой была Гиберния для сидхов в былые времена?
Место — приветливое, процветающее, настроенное в унисон с их душами?
Фионн, до этого хранивший молчание, сорвал апельсин с низкой ветки и откусил смачно.
— И что Волунд собирается делать с этим местом? — спросил он с полным ртом.
Оберон обменялся с Мэддоксом взглядом, который я не смогла расшифровать.
— Я знаю об этом месте чисто случайно. Персиммон показал мне его, когда мы были детьми, и его отец сурово его за это наказал. — В его серебристых глазах промелькнула тень. — Я не знаю, какие у него планы. Наверняка он держал это при себе, а в лучшем случае поделился с Сефиром и Сивадом. Это его правая и левая рука, самые верные из его детей.
— И Ран, — проворчал Мэддокс.
Оберон ответил с горечью в голосе:
— Ран — это неуверенный мальчишка, жаждущий одобрения папочки. Он незрелый и ненадёжный, и Волунд это знает. Он добровольно вызвался патрулировать пустыню вместе с группой фэй из Инис Файл, поклявшись убивать, если потребуется, чтобы сохранить тайну этого места. Он и камни сосал бы, если бы отец его попросил.
Передо мной встал тот Ран, который приглашал меня на танец, тот, кто с гордостью носил пирсинг на лице. Тот, кто смотрел на отца с настоящим обожанием.
Может, он мне и никогда не нравился, и я не раз хотела, чтобы он свалился с лестницы, но желудок у меня сжался при мысли, что родной отец может презирать тебя настолько.
Я пережила это — и это было дерьмово.
— Сэйдж знает об этом месте? — спросил Мэддокс.
Оберон с отвращением наблюдал, как Фионн высасывает сок из апельсина.
— Не вини её за то, что она вам не рассказала. В их семье с самого детства вкладывают извращённое понятие о верности. И, скорее всего, она была уверена, что ни её отец, ни кто-либо из её братьев никогда не получат возможности управлять городом и провозгласить себя королём.
Я снова потерпела неудачу в попытке не чувствовать себя всё хуже и хуже из-за Сэйдж.
Её поведение всё больше обретало смысл. В её семье не было ничего хорошего.
— Его всё ещё называют Борестель? — спросила я.
— Нет. Борестель мёртв, а то, что выросло здесь, — это настоящее чудо. Это и есть сидхи. Выжившие. Предки Волунда назвали его Эмералд.
Эмералд. Изумруд — на запретном языке. Это имело смысл.
Между листьями тамаринда мне показалось, что я вижу какую-то постройку.
— А это что?
— А, храм, — сказал Оберон и повёл нас туда. Фионн фыркал каждый раз, когда задевал ветки, Мэддокс продолжал чихать, а Веледа остановилась у ручья — едва в метр шириной — чтобы ополоснуть руки.
— Со временем семья Волунда приносила сюда всё, что могла спасти от чистки, устроенной Нессиями. Немного, но кое-что осталось ещё с довоенных времён.
Храм был прямоугольной каменной постройкой с деревянными резными столбами, укрепляющими стены.
На глаз — около пятнадцати метров в длину, с небольшой лестницей у входа.
Дверей не было — только арка.
Из стен свободно росла аконитовая трава, сиявшая пурпурными цветами — любимый яд многих женщин Гибернии, чтобы избавляться от жестоких мужей.
Вокруг стояли монолиты с высеченными спиралями — самых разных форм и размеров.
Внутри мне всё напомнило руины, в которых жил Фионн. Видимо, он подумал о том же — закачался в дверях и несколько раз моргнул.
В помещении были выцветшие картины, обтрепанные гобелены, разбитые статуи, как в особняке, арфы и лютни без струн, помятые боевые шлемы, кольчуги с прорехами…
Они не спасли многого, и почти всё было в плачевном состоянии.
Я провела рукой по обратной стороне бронзового зеркала, украшенного узором из спиралей и завитков.
Красивая фэй смеётся, расчёсывая волосы. Стоит ли ей заплести их, как у подруг, или лучше оставить распущенными?
Образ исчез в одно мгновение — с отблеском беззаботного счастья.
Когда я перевернула зеркало, от стекла остались только осколки по краям.
Сквозь щели в стенах проникал свет из леса и падал на мозаичное панно, частично скрытое бюстом гнома с пышной бородой.
Меня поразило, как ярко сохранились его цвета.
— Я подожду снаружи с Вел, — пробормотал Мэддокс, зажав нос предплечьем. Его костяные шипы торчали сквозь одежду.
Фионн последовал за ним с мрачным видом.
— Пойду с тобой. Не люблю шастать, как банши, по воспоминаниям.
Я склонила голову, заворожённая мозаикой.
Сцена шла слева направо и покрывала почти всю стену храма.
Из дуба рождались двое детей-фэй.
Дети росли, и один всегда был освещён солнцем, а второй следовал за ним по пятам.
Они поднимались на цветущий холм, на вершине которого стоял трон…
И последняя часть была закрыта бюстом.
— Ничего интересного, — протянул Оберон у меня за спиной.
Я сжала губы, и тьма осторожно обвила голову гнома, приподняв её и отодвинув в сторону.
Ребёнок, озарённый солнцем, превратился в высокого, величественного фэй — и занял трон.
Из его висков вырастала полноценная корона из рогов, как у взрослого оленя-самца.
С розетками, отростками и венцами.
Всё — ослепительно белое.
Не молочно-белый цвет Волунда, а белизна только что выпавшего снега — в начале октября, в Хелглаз.
Его брат, с рогами поменьше и темнее, стоял рядом с троном, улыбаясь, демонстрируя поддержку.
У подножия холма располагался Борестель.
— Паральда и Халдре, — прошептала я.
— Их называли небесными близнецами. И хотя корону надел Паральда, говорят, Халдре никогда не завидовал и не предавал брата. Жаль, что они не передали это братство своим потомкам.
— Что ты имеешь в виду?
Фэй только пожал плечами.
Я ещё несколько секунд впитывала в себя мозаику, а затем вернула бюст на место. После этого взглянула на Оберона с приподнятой бровью:
— Почему ты ненавидишь Братство?
Вместо удивления вопрос его развеселил.
— Это слово слишком сурово, прелесть.
— Просто я не вижу другого объяснения, кроме как ненависть, почему ты состоишь в Инис Файл, если очевидно, что ты не разделяешь всех их убеждений.
Он приложил руку к груди, изображая обиду:
— Очевидно, говоришь?
— Я видела тебя в первую ночь здесь. Ты снял тела герцогов и их свиты. И, думаю, похоронил их с почестями.
Он не стал отрицать. И я не упустила нервный подёргивающийся жест его губ.
— Может, я их осквернил. Они не были хорошими людьми.
Я вспомнила, что герцогиня сделала с Раном и его братьями, когда те были ещё детьми.
— Нет. Но младший сын герцогов не заслуживал смерти. А послание, которое Волунд хочет отправить их гибелью, — опасное.
Взгляд Оберона переместился на мозаику и наполнился воспоминаниями, которых я не знала. Болью.
— Никто, никогда, полностью не согласен с решениями и правилами того, частью чего он является. Это идеалистичное и ложное представление. Те, кто присоединяются к Братству или Инис Файл, делают это по множеству причин. И остаются — по множеству других. Иногда дело вообще не в убеждениях, прелесть.
— Дай угадаю: ты оказался в Инис Файл не по собственной воле, а по остаточному принципу. Не хотел быть в Братстве, но всё равно стремился сражаться со Двором — и был достаточно умён, чтобы не пытаться играть в мстителя в одиночку.
Оберон молчал.
Я не знала, спугну ли я его, если продолжу давить, но рискнула:
— Почему тогда?
— Потому что я не хотел закончить, как мой отец. Умереть впустую и оставить после себя сломленных людей.
Его отец?
Что-то всплыло в глубине памяти — смутный образ той первой ночи в дворце, когда Мэддокс признался, что он — илле. Тогда же он рассказал мне о сложной интриге, начавшейся задолго до того: как Дектера соблазнила молодого Ниама, чтобы подменить детей. И чтобы привести Мэддокса с Огненных Островов…
«Связь была возможна только благодаря двум могущественным друи, которые пожертвовали своей жизнью, чтобы перенести меня сюда. Айрмид, бабушка Пвила, и Дурмас, отец Оберона. Своей магией и последним дыханием они доставили меня из Дагарта в ту самую ночь, когда я родилась».
Я с силой зажмурилась.
— Твой отец принадлежал к Братству и был частью плана с Мэддоксом.
Пустая улыбка появилась на лице Оберона.
— Он искренне в это верил. Моя мать пыталась его отговорить — просила не участвовать, или хотя бы не приносить себя в жертву, не оставлять нас одних. Мне было шесть. Но Дурмас, Шёпот Воды, был готов на всё, чтобы остановить Нессиев. Если его товарищи собирались принести себя в жертву, он не мог отступить. К тому же он был самым сильным друи в Братстве. Без него этот дракон, скорее всего, никогда бы не попал на материк. — Он бросил на меня взгляд краем глаза — с тем видом, каким смотрят те, кому скучно и кто устал от всего. Совершенно не так должен был выглядеть человек, рассказывающий нечто, что должно было разрывать душу. — Так что скажи спасибо моему отцу за свой найд нак, прелесть.
На мгновение я просто смотрела на него.
Пыталась переварить ту уязвимость, которую он только что обнажил.
То, что он и его семья заплатили цену за дело Братства — и раны от этого остались на всю жизнь.
— Мне очень жаль, Оберон.
В его глазах вспыхнуло серебро.
— Почему? Потому что, если бы ты — или кто-то из твоих предков — имели яйца взять в руки меч намного раньше, мой отец был бы жив, а моя мать не сломалась бы от горя? — У меня перехватило дыхание, потому что… я об этом даже не думала. — Спокойно, я не держу зла. Как ты и сказала — я не разделяю всех взглядов Волунда, и точно знаю, что ты не волшебное лекарство от болезни Гибернии.
— Ну, спасибо.
— Не пойми меня неправильно — я думаю, ты могла бы помочь. У тебя силы, которые куда больше, чем ты сама осознаёшь. И твой меч, возможно, годится не только для того, чтобы вызывать головную боль. Но спасёшь нас? От тебя зависит хаос или порядок в королевстве? Нет, прелесть. Война не начинается и не заканчивается из-за одного человека.
Это было правдой.
И всё равно я чувствовала себя дерьмово.
Снаружи до нас доносились постоянные чихи Мэддокса и негромкий голос Фионна.
Я посмотрела на разбитое зеркало.
— Не думаю, что твой отец умер напрасно.
— Его великолепный план даже не завершился, так что я не согласен.
— Он отдал себя делу, в которое верил. Мне очень жаль, что тебе пришлось расти без него. И я не сомневаюсь, через что прошла твоя мать. — Я снова посмотрела на него. На его гордую осанку, скрывающую сломанные части. На его загнанный взгляд. — Но поверь, лучше быть наследником смелого и достойного человека, чем потомком перепуганных трусов.
Он долго смотрел на меня, молча.
В глубине его серебристых глаз что-то дрогнуло — что-то, что напомнило мне о самых ярких звёздах на небе, о луне, когда она почти завершает свой цикл и отражается в водах Мюирдриса.
Улыбка — без радости — тронула его губы.
— С такими глазами ты могла бы убедить кого угодно в чём угодно. Думаю, теперь я даже немного сочувствую дракону.
— Отлично. Если ты начал с глупых комплиментов — значит, серьёзный разговор окончен. — Я направилась к выходу. — Приятно было немного познакомиться с настоящим Обероном, которого ты так старательно скрываешь.
Он усмехнулся — тихо и сухо.
— Только не разболтай об этом, пожалуйста. У меня же репутация.