Усадьба
Приземлившись в Каире, Найла Бек поняла две важные вещи: во-первых, ее отец не приехал встретить ее лично, что было вполне ожидаемо, а во-вторых, мачеха Феми решила взять с собой домашнего не-питомца.
Она вздохнула и подумала: «Дом, милый дом».
Она поставила чемодан на пол, чтобы Феми могла обнять её теми тёплыми и крепкими объятиями, по которым она так скучала в университете. Дело было не в том, что ей не хватало объятий — на кампусе их было предостаточно и самых разных, — но в её мачехе было что-то особенное. Может быть, это был её неповторимый аромат бергамота или щекотка в животе, которую Найла всегда ощущала, услышав её искренний смех.
Возможно, это было и то, и другое.
Феми была одета в яркую юбку из фатина, которая казалась сшитой из разноцветных лоскутков разных размеров, и розовую блузку, подчёркивающую её тёмную кожу. Движение её плеч заставляло звенеть длинные золотые серьги. Она была так же красива и эффектна, как в тот первый день, когда пятилетняя Найла увидела её и решила, что перед ней артистка цирка. В хорошем смысле.
Громкий гогот заставил их разойтись и опустить глаза.
—Удивительно, что эта тварь ещё жива, — заметила она, осторожно двигая ногами, чтобы проклятый гусь не клюнул её новые сандалии.
—О, ты про Чафулумиса? Конечно, он жив! — Сияя улыбкой, Феми наклонилась, чтобы погладить гусака по голове, и один из его жёлтых глаз повернулся к Найле. — Почему бы ему не быть живым?
Она скептически посмотрела на птицу. Длинная шея делала так, что его обесцвеченный клюв почти достигал ее бедра, что было значительным достижением, учитывая, что Найла была высокой девушкой. В юности он был великолепного коричневого цвета. Она точно помнила бурые перья, которые преследовали её по усадьбе, клюя её по утрам ровно в шесть. Это был проклятый гусь, уродливый и, вдобавок, рано встающий.
Тем не менее, перья утратили блеск, и в некоторых местах была видна кожа. Кроме того, клюв стал более белым, чем розовым. В сочетании с длинным рядом острых зубов он выглядел как жуткое воскрешение гуся из фильма ужасов.
—Да, старый Чафу… — пробормотала Найла. — Прошлым летом ты говорила, что он очень «болен», и так как ты больше не упоминала о нём…
—Ах, глупости. Это была всего лишь глупая драка между ним и змеями. Теперь они снова друзья… О, но подойди сюда снова! — Руки её мачехи вновь обняли её, и её лицо оказалось вдавленным в шею и плечо. — Не могу поверить, что ты уже вернулась. Эти четыре года были такими странными без тебя…
Она почувствовала себя немного виноватой, когда одна из рук Феми погладила её по спине. Поначалу, поступив в университет за четыре тысячи километров, она не собиралась отсутствовать так долго. Конечно, в тот момент, когда она села в самолёт и попрощалась со всеми, часть её чувствовала волнение и трепет. Она мечтала о новых впечатлениях, о возможности расти и развиваться вдали от странностей её отца. Но не возвращаться даже на летние каникулы…
Да, это удивило даже её саму. И всё же, она так поступила.
—Не переживай, — прошептала ей на ухо Феми. — Я всё понимаю.
Когда они снова отстранились, Найла посмотрела ей в глаза и открыла рот, чтобы дать хорошее объяснение своему отсутствию. Такое, которое не звучало бы эгоистично или по-детски, как будто она устала видеть отца, напевающего гимны, которых никто не понимал, или что она считала себя лучше его компании и его безумия.
—Я же сказала, что понимаю, — настаивала её мачеха, крепко сжимая её руки. Её мягкая улыбка вызвала у Найлы комок в горле. — Ты хотела чего-то другого, Най. И никто не винит тебя за это.
Другое? Она? Напротив. Найла была нормальной. Разумной. Девушкой, которая просто хотела учиться, иметь друзей и устраивать пижамные вечеринки. Хотя, конечно… в её доме это было необычным.
Она хотела спросить, почему её отец не пришёл её встретить, если действительно никто не винит её за то, что она уехала учиться в университет, но вовремя остановилась. Поэтому она просто покачала головой, надеясь, что это будет достойным ответом, и затем вышла из аэропорта, обняв свою мачеху за плечи, в сопровождении уродливого гуся.
Как только они вышли на улицу, волна жара ударила её в лицо. Она была привычна к высоким температурам; в городе, где находился её кампус, лето было сухим и невыносимым, и никто не выходил из дома в полдень. Однако, после четырёх лет отсутствия, она забыла кое-что важное: влажность Каира ни с чем не сравнится. Почти мгновенно она начала потеть.
В такси, пока Феми болтала о том, как прекрасно выглядит усадьба и как ей понравится новый бассейн, Найла смотрела в открытое окно. Глубокое и тревожное чувство зашевелилось в её животе, когда она видела вдали мечети с их минаретами, устремлёнными к небу, знакомые земляные цвета и, о, запахи. Почти неосознанно, она положила руки на подоконник и опёрлась лицом на сгиб локтя.
Она глубоко вдохнула несколько раз, пока ощущение в животе не стало исчезать, как распутывающийся узел, сменяясь приятной слабостью в мышцах. Это было похоже на падение в кровать после напряжённого и утомительного дня, как вкусное блюдо, когда желудок урчит от голода, или как скольжение в мягкое, облегающее шёлковое платье.
И вдруг, среди всех острых и солёных ароматов, окружающих Каир, выделился один. Один сильный, сладкий и свежий.
Она быстро подняла голову, её глаза скользнули по пейзажу, пока не уловили отблеск вдали, за несколькими зданиями. Такси двигалось очень быстро, и они были недостаточно близко, чтобы увидеть всё полностью.
— Поверните на следующем перекрёстке направо, пожалуйста, — сказала Феми водителю.
Найла посмотрела на неё с удивлением. С гусем на коленях её мачеха улыбнулась, хотя её губы слегка подрагивали от напряжения.
— Ох, прости, дорогая. Вдруг мне захотелось увидеть Нил.
Это была самая очевидная ложь. Найла прикусила нижнюю губу, забавляясь, и ничего не сказала, потому что предвкушение лишило её речи. Было ясно, что иногда не понимаешь, как сильно скучаешь по чему-то, пока возможность увидеть это снова не оказывается прямо перед тобой, в пределах досягаемости. Во время жизни в кампусе все её друзья были поражены, когда она рассказывала им о своих корнях. Родилась и выросла в Каире. Отец и мать египтяне. Сто процентов египетские предки. И они хотели узнать любопытные факты, чтобы Найла описала, каково это — жить там, разницу между её жизнью и их. Однако она была уверена, что если бы она рассказала, насколько её детство отличалось от их, они, скорее всего, смотрели бы на неё с ужасом и никогда больше не заговорили бы с ней. Поэтому она выбрала лёгкий путь: рассказывала им о Ниле.
Изумрудные воды реки и то, как прекрасно было сидеть на её берегу в летний закат. Её аромат, блеск, свежесть.
Большинство людей скучали, конечно. Они хотели слышать истории о мумиях, иероглифах и проклятиях.
Но таких историй у Найлы было предостаточно.
Когда такси подъехало достаточно близко, и река оказалась в поле зрения, она не смогла сдержать улыбку. Вот она: одна из самых реальных связей с этой землёй и её предками. Извивающаяся, волнистая и вечная.
Наконец она вернулась домой.
—Не понимаю, как ты можешь её ненавидеть, — вздохнула она, восхищённая.
—Я её не ненавижу. — Её мачеха защищалась, как всегда, хотя её доводы никогда не были убедительными ни для кого. Феми всегда испытывала отвращение к реке и оставалась дома, когда отец Найлы предлагал планы, связанные с её берегом. — Просто я не вижу в ней ничего особенного.
Для женщины, которая ценила красоту таких сомнительных и нелюбимых существ, как гуси и змеи, которых она разводила в террариуме, это было неубедительное заявление.
Почти через час, преодолев половину города и ужасные пробки, они добрались до усадьбы. Она была настолько велика и пережила столько архитектурных стилей за века, что её было сложно описать. Но если кто-то представлял что-то среднее между священным храмом, музеем, мечетью, замком и фермой… результатом был бы дом семьи Бек.
Первый Бек, обитавший в этих краях, никогда не мог бы представить, что вокруг вырастет перенаселённый город или что в нескольких километрах раскинутся, словно паутина, обычные жилые кварталы. Усадьба была расположена на засушливой земле — очень обычной для Египта, вдали от крупных цивилизаций того времени. Изначально это был лишь храм, финансируемый благодаря фараону, который полюбил семью Бек, несмотря на то, что они всегда поклонялись богу, которого царственные династии не особо ценили.
Потому что да, бог Геб был богом-творцом, важным и значительным для египетской мифологии, но фараоны всегда предпочитали короноваться под благословениями Ра и Гора, богов Солнца.
Тем не менее, на протяжении веков, храм семьи Бек видел тысячи верующих. Высокие пилоны в форме усечённой пирамиды были стёрты песчаными бурями и уступили место прочным защитным стенам из самана. После падения фараонских империй семья Бек укрывалась от грабежей и притворялась, что поклоняется новым завоевателям. Это объясняет наличие множества дворов и терм в римском стиле, или то, что, когда некоторые колонны рухнули и поставили под угрозу основное здание, были построены новые столпы коринфского ордера с явно выраженными листьями аканта и завитками на четырёх углах, указывающими на эпоху, к которой они принадлежали.
Так что эти высокие стены, которые были обновлены столько раз, что никто не мог вспомнить, электрический забор с камерой наблюдения и многочисленные римские дворы, соединённые арками, сводами и колоннами, которые не имели ничего общего друг с другом, составляли самое явное доказательство всех культур, прошедших по неизменным пескам Египта.
Многие журналисты приходили к усадьбе с намерением, чтобы знаменитый хозяин открыл им двери своего дома и раскрыл многочисленные секреты этого странного семейного наследия. Место, которое, вероятно, было единственным в мире, не сменявшим владельцев более шести тысяч лет.
Найла уже не могла вспомнить, чем закончился иск последнего журналиста, того, который обжёг руки и сильно испугался, приблизившись слишком близко, полностью игнорируя предупреждающую табличку «опасность электричества» рядом с почтовым ящиком.
После выхода из такси Феми пришлось громко звать нескольких работников, чтобы они пришли на помощь. Она не узнала многих из них, так как большая часть сотрудников усадьбы была временной, но увидев старика Адофо, она не смогла сдержать радостного возгласа.
Мужчина был небольшого роста, который казался ещё меньше, когда Найла стояла рядом с ним, и его плечи всегда были приподняты, скрывая шею и два двойных подбородка, которые дрожали, как желе, каждый раз, когда он начинал кричать.
Что случалось очень часто.
—О, нет, — проворчал мужчина за секунду до того, как Найла набросилась на него. — Думал, ты уже никогда не вернёшься.
Найла, улыбаясь, потрепала его загорелые щёки и отошла как раз вовремя, чтобы избежать удара. Он был маленьким, но обладал силой быка. Она с болезненной ясностью помнила шлепки, которые получала, когда не была внимательна; всего одно касание костяшками пальцев заставляло её видеть звёзды.
— В кои-то веки приятно, что некоторые вещи не меняются, — сказала она. — Я думала, ты уже отбросил коньки, как и гусь. Вы договорились с Анубисом или что? — Хотя она говорила в шутку, на самом деле была удивлена количеством седых прядей, украшающих виски Адофо. До её отъезда в университет у него не было ни одной седины.
Осознание того, как долго её не было, и что время прошло для всех, а не только для неё, сжало ей грудь.
Сравнив его с птицей, её давним врагом с тех пор, как она себя помнила, Адофо издал рык, который действительно делал его похожим на быка.
— Даже большой город и университетский диплом не смогли изменить твою избалованность. Твой отец обрадуется, узнав, что потратил столько денег впустую.
— Нет города больше этого, Адофито. — Она ткнула его пальцем в спину, пока он и трое других работников выгружали её чемоданы из такси. Лица мужчин, даже самых молодых, уже краснели, и их сопение говорило само за себя. Она и сама испытывала трудности в аэропорту, пытаясь сдать багаж, в котором было четыре года её жизни. — И я уже много раз говорила тебе, что я не избалованная, а проницательная, что, без сомнения, тебе не дано понять.
— Проницательная девушка? Аллах, конечно, нет.
Смеясь, подшучивая и сопя, чего Феми старалась избегать, потому что ненавидела конфликты, они вошли в один из многочисленных дворов усадьбы. Этот двор больше всего сохранил греческие элементы.
Или сохранял до недавнего времени.
Когда Найла огляделась вокруг, она застыла.
Не может быть.
— Где… Что случилось с греко-римским фонтаном? — пробормотала она.
Рабочие рассмеялись, очевидно, находя что-то очень забавным, чего она не понимала, таща чемоданы, оставляя тёмные полосы на земле. Глаза Найлы не могли оторваться от зелёной монстрообразной статуи, которая теперь занимала место, где всегда стоял фонтан. Тот самый великолепный фонтан, из-за которого у них было немало разногласий с Музеем Акрополя, где считали, что всё, что имеет греческую печать и более трёх тысяч лет, принадлежит им.
Феми осторожно выпустила гуся, и тот побежал, преследуя один из чемоданов.
— Видишь ли, дорогая… — начала её мачеха осторожно. — Я знаю, что последние месяцы в университете ты была очень занята финальными экзаменами и выпускными делами. И, вероятно, у тебя не было времени внимательно читать мои письма…
Найла прищурилась.
— Это как-то связано с тем длинным письмом, которое ты прислала мне в апреле, где говорилось: «Ты знаешь, какой твой отец, но у него доброе сердце»?
— Я знала, что должна была выразиться по-другому.
— По-другому? Как? «Привет, Най, у нас тут всё в порядке, за исключением того, что твой отец совсем лишился рассудка и заменил бесценный артефакт на ужасную зелёную статую».
Феми открыла рот, безусловно нервничая и чувствуя себя неудобно, вынужденная всё объяснять. Это была не первая ситуация, когда ей приходилось разгребать последствия поступков мужа.
— Я бы не советовала называть «ужасной зелёной статуей» бога Геба, — прервал их другой голос.
Найла приподняла брови. Её отец подходил к ней сбоку от статуи. Он прятался там, ожидая торжественного появления? Она верила, что он способен на такое и даже больше. Контар Бек держал руки в карманах удобных бежевых брюк, и его широкие плечи напрягались под мягкой тканью голубой рубашки. Она видела его на фотографиях и видео, в некоторых из которых он участвовал добровольно, хотя и рассеянно, а в других появлялся на заднем плане, пока Феми весело болтала.
Он был таким же, как она его помнила, высокий и загорелый от постоянного пребывания на солнце, и его привлекательное лицо, без сомнения, продолжало заставлять людей сомневаться в том, что у него есть двадцатидвухлетняя дочь.
— Почему? Он меня слышит? — ответила Найла, стараясь не показывать эмоции от встречи с отцом.
— Есть немного вещей, которые Принц Богов не может сделать.
Когда Контар Бек остановился рядом с дочерью, он поднял тёмные брови. Это было типично для него. Он пристально смотрел на людей своими карими глазами, заставляя их чувствовать себя маленькими детьми, смущёнными без видимой причины. Однако Найла никогда не чувствовала себя запуганной этим взглядом, в отличие от других.
Она была радостью его глаз, и все об этом знали.
— Это так ты встречаешь свою любимую дочь после стольких лет?
В тот же миг руки её отца широко раскрылись, и она перенеслась в недалёкое прошлое. Четыре года — не такой уж долгий срок. Тем не менее, он меняет восприятие некоторых вещей. Обняв отца, Найла почувствовала, будто стрелки часов никогда не двигались: те же ощущения, те же запахи, то же окружение.
Неописуемая радость охватила её, когда она обняла его.
Она обожала своего отца. Половину времени, проведенного с ним, она была уверена, что уму Контара больше подошло бы место в психиатрической больнице, чем пост президента Ассоциации египтологов, но она его восхищала. Он был умен, способен, и у него была вся та вера, которой ей не хватало.
И она ужасно по нему скучала.
— Даже если бы у меня было больше детей, ты всё равно была бы любимицей, — тихо произнёс он. Затем мягко поцеловал её в волосы. Найла почувствовала, как его колючий подбородок коснулся её лба. — Я скучал по тебе, моя маленькая тхуэбан.
Она не смогла сдержать улыбку, уткнувшись в его плечо.
— Ты единственный человек в мире, который может назвать кого-то «маленькая змейка» без оскорбления.
— Это большая честь. — Отстраняясь, она бы поклялась, что глаза её отца сияли ярче обычного. Он заморгал так быстро, что проверить это оказалось невозможно. — Ты заслужила это звание в шесть лет. Это было так… впечатляюще.
Вспоминая тот роковой день, Найла вздохнула.
— Оказаться запертой в погребальной камере, которой больше двух тысяч лет, с несколькими мумиями — это не то, что я назвала бы впечатляющим, папа.
— Во имя всех святых! Чему тебя только учили в университете?
Адофо прошёл мимо, волоча за собой самый большой чемодан. Он пыхтел, пинал гуся, который бегал вокруг него, и изрекал проклятия, но умудрился сказать:
— Ничему хорошему, это точно.
Они оба одновременно услышали нетерпеливый вздох, и через полсекунды Феми встала между ними. Она была на полметра ниже своего мужа и едва доставала Найле до носа, но обняла их за талию и заставила затаить дыхание.
— Семья снова в сборе. — Её щеки были покрасневшими, и она не пыталась скрыть слезы в глазах. — Вы не представляете, как я счастлива.
Её отец цокнул языком.
— Достаточно взглянуть на твоё лицо, женщина. Если ты начнёшь плакать, я уйду.
Найла подняла руку.
— Я тоже.
— Ах! — Феми одновременно ущипнула их, заставив вскрикнуть. — Мне всё равно, что вы смеётесь надо мной, вы не можете скрыть, что тоже счастливы.
Найла и её отец обменялись весёлым взглядом над головой Феми. Затем, намеренно игнорируя её, Контар указал на статую.
— Скажи, разве она не великолепна?
Найла проглотила острый ответ, который почти сорвался с её языка. Она только что приехала, не хотелось сразу ссориться, и это наречие было выбрано не случайно, потому что споры неизбежно наступят.
При объективном рассмотрении статуи она не могла отрицать её великолепия. Прежде всего, потому, что она стояла в центре двора и захватывала весь полуденный свет; когда-то на этом самом месте находились прекрасные солнечные часы, от которых остались лишь наброски и плитка с отметками. Кроме того, статуя была зелёной. Зелёного цвета слизи. И её высота, должно быть, составляла не менее пяти метров.
Когда она подняла голову ещё выше, чтобы рассмотреть лицо, солнце создало странный эффект на вершине статуи, и ей пришлось отвести взгляд.
— Великолепным, должно быть, был кран, который доставил её сюда.
Её отец сделал неопределённый жест рукой.
— Для Муси это было проще простого.
Её глаза мгновенно обратились к нему.
— Муси?
— Ах… Ну, ты знаешь, бедняга должен как-то зарабатывать на жизнь, — объяснил её отец, переминаясь с ноги на ногу. — Я просто оказал ему услугу.
— Или это он оказал тебе услугу, перетащив эту штуку сюда так, чтобы никто не заметил, не так ли?
Мужчина казался немного съёжившимся, и Найле было всё равно. Муси был практически членом семьи, если учитывать время, проведённое им в поместье, и количество раз, когда он работал на её отца. Но он также был вероломным вором, если учитывать количество раз, когда он продавался за лучшую цену и заставлял её отца терять важные предметы. По крайней мере, так было до её отъезда в университет, когда Контар поклялся, что больше не будет иметь с ним дел.
Хотя, если быть честной, Найла считала, что её отец не имел права жаловаться, так как большинство найденных им реликвий он оставлял себе, и лишь ничтожный процент из них передавался в Каирский музей.
— Ради богов, Найла, ты говоришь это так, будто он преступник.
— Он и есть преступник! Он провёл три года в тюрьме!
— А теперь бедняга живёт в Луксоре, потому что весь Каир смотрит на него косо. Разве он не имеет права на ошибку, как все остальные?
— Подсыпать соль в кофе вместо сахара — это ошибка. Врываться ночью в музей без разрешения и красть бесчисленные ценные исторические артефакты — это преступление. Ты сказал…
Она остановилась, прежде чем закончить фразу, прикусив язык. Она уже почти втянулась в спор с отцом, и именно из-за таких ситуаций идея учиться в другой стране казалась ей такой заманчивой. Потому что предполагалось, что её отец — взрослый человек, который может принимать собственные решения и заботиться о себе. Но по мере того, как Найла росла, она всё больше оказывалась в ситуациях, где единственным взрослым казалась она сама.
— Всё равно, — сказала она после нескольких напряжённых секунд. Сжав губы, она направилась в дом. — Это твоё дело.
Проходя мимо статуи, она отказалась снова на неё смотреть. Она не собиралась спрашивать, из какого материала она сделана, была ли уже датирована или где была найдена; сколько человек потребовалось, чтобы её выкопать, сколько это заняло времени, что находилось вокруг. Потому что её отец спутал бы её врождённое любопытство к истории с радикальным религиозным фанатизмом, который он исповедовал по отношению к богам, а она поклялась себе, что больше не попадёт в эту ловушку.
Ей показалось, что она услышала какой-то ропот, возможно, Феми упрекала Контара, но она продолжала идти.
На следующий день гусь Чафу следовал за ней по всему дому. Несмотря на то, что она была уверена, что птица её ненавидит, по какой-то странной причине он также превращался в её тень, когда она была рядом. Он бы залез к ней в душ, если бы Найла не дала ему лёгкий пинок, чтобы тот остался в коридоре. Ей пришлось поспешно закрыть дверь, иначе его любопытный клюв застрял бы в щели.
Во время завтрака с Феми, которая рассказывала ей все детали, не упомянутые в видеозвонках, её мысли были заняты тысячью разных вопросов одновременно. Она знала, что заслуживает отдыха после последнего года в университете. Она получила отличные оценки и гордилась собой. Но бездельничать в поместье казалось ей неправильным.
Она чувствовала беспокойство, странный зуд, из-за которого её нога снова и снова подрагивала, пока она жевала сэндвич. Она оглядела длинное помещение, пытаясь найти утешение в знакомых белых плитках с рельефами. Кухня, гораздо длиннее, чем шире, всегда была нейтральной территорией в этом доме, она не принадлежала ни её отцу, ни Феми, и уж тем более не Найле. Поэтому она не была украшена экстравагантностью, свойственной Феми, которая заставила бы помещение выглядеть так, словно на стены вылили ведро краски, и не была захламлена беспорядком Контара, который бы просто оставлял всё на своих местах. Оба они были превосходными и очень конкурентоспособными поварами, и когда-то даже повесили на дверь расписание, чтобы не мешать друг другу. Не говоря уже об ежегодных конкурсах, когда все рабочие становились судьями изысканных местных блюд.
Рука Феми опустилась ей на колено, немного её напугав.
— Что крутиться у тебя в голове?
Найла почувствовала смесь сожаления и усталости.
— Ничего. Просто думаю, что… — Она положила сэндвич на тарелку и отряхнула руки. — Я приехала сюда, не для того чтобы просто сидеть в своей комнате. Мне нужно искать работу, звонить друзьям, заниматься признанием диплома…
— Эй, эй, успокойся. Зачем тебе такая спешка?
— Я не спешу.
— Да ну? — Рука усилила нажим, снова останавливая её подрагивающую ногу. — Дай-ка угадаю: ты думаешь, что теперь, когда ты взрослая выпускница, больше не можешь проводить время с семьёй, гулять по городу или немного расслабиться?
Найла вздохнула. Дело было не в этом, хотя…
— Вчера вечером я говорила с твоим отцом. — Феми встала и начала убирать со стола. — Он понимает, что теперь всё иначе, дорогая.
Удивлённая тем, что она попала в самую точку, я широко открыла рот.
— Я не… То есть…
— Он знает, что твое пребывание здесь не означает, что ты изменила своё мнение, — продолжила она, стоя спиной ко мне и складывая грязные тарелки в раковину. — Так что не бросайся на первую попавшуюся работу или не снимай некрасивую квартиру в удаленном районе только потому, что хочешь что-то ему доказать. В этом нет необходимости. — Когда она повернулась ко мне, её глаза светились мягким, но уверенным блеском. — Это твой дом, и ты уже взрослая. Мы будем уважать твои решения.
Ох… Это звучало так прекрасно. И слушая мачеху я верила этому безоговорочно. Она не была одной из причин, по которым я решила уехать; на самом деле, она была одной из немногих, кто заставил меня задуматься о том, чтобы остаться.
— Ты знаешь, что это лишь вопрос времени, когда он снова попытается втянуть меня, — пробормотала я, откидываясь на спинку стула.
— Конечно. Мы же говорим о Контаре Беке. Если бы он этого не делал, я бы чувствовала себя преданной и подала бы на развод, — заявила она уверенно, а затем рассмеялась. Я тоже не смогла сдержать улыбку. — Твой отец таков, какой он есть, дорогая. И так же, как мы не можем требовать, чтобы ты была кем-то другим, было бы несправедливо пытаться изменить его. Не так ли?
Я прикусила внутреннюю сторону губы, наблюдая за своей мачехой. Феми, с её оливковой кожей и большими глазами, подведёнными чёрным, обладала самой красивой улыбкой в мире и взглядом на жизнь, который мог поднять настроение даже самому унылому человеку. Я всегда думала, даже когда была слишком маленькой, чтобы это было логично, что она была подарком, который боги преподнесли моему отцу. Что никто, кроме неё, не смог бы заставить этого эксцентричного и потерянного мужчину снова влюбиться после потери его первой жены.
— Я забыла, насколько ты мудра, — прошептала, наконец я.
— Значит, ты ещё глупее, чем я помнила.
Потом мы обе разразились смехом, так что неугомонный гусь, шпионивший за нами из-под стола, подпрыгнул от испуга.
Тем вечером, после удивительно приятного семейного ужина — на котором Контар вёл себя как цивилизованный человек и, что самое удивительное, не упоминал ни одного бога больше чем раз в десять минут — я вышла прогуляться по знакомому и любимому поместью. После разговора с Феми я чувствовала себя немного спокойнее. Она была права. Мне нечего было доказывать. Если моё уезд на такое большое расстояние и отсутствие в течение четырёх лет не прояснили отцу моего отношения к его идеям, это его проблема, не моя.
И как бы мне ни нравилось быть здесь, дома, в своём городе, со своими людьми, я не собиралась менять своё мнение. В тот день, когда я села на тот самолёт, я разорвала все связи, которые могли остаться между мной и наследием этой семьи. Я разорвала их одну за другой, как врач перерезает пуповину новорождённого.
И поскольку я была единственной дочерью Контара Бека, а он, в свою очередь, был единственным сыном в своей семье, наследие умрёт вместе со мной.
Не заметив этого, я оказалась во дворе перед домом. Хотя была почти полночь, жара оставалась удушающей. Лёгкий тёплый ветерок колыхал ветви тамарисков, растущих у стены между дорогой и поместьем, не позволяя любопытным взглядам проникнуть внутрь. Они были посажены специально, когда мой дед отказался добавлять ещё блоки к стене, поскольку в некоторых местах она уже была слишком изогнута от времени и износа.
Беки и их страсть к приватности…
… и вот её отец ставит статую размером с двухэтажное здание посреди двора. Самая верхняя часть будет видна с крыш ближайших домов, ведь район начинался в километре отсюда по прямой линии. Остальное пространство было пустырём, украшенным лишь редкими сухими кустами, где ни один человек, ни одна компания не осмеливались строить. Словно все испытывали болезненное любопытство к этому странному дому, но никто не хотел жить так близко.
По мнению Найлы, это было признаком ума. Хотя её семья имела хорошую репутацию, а отец был уважаемым человеком в стране, фигурой общественного престижа, добившейся множества открытий и наград, местные жители были суеверны. Не все были такими скептиками, как она, и даже те, кто этим хвастался, оставляли себе долю недоверия и предпочитали не вмешиваться туда, где говорили, что проводятся ритуальные поклонения. Никто никогда не говорил этого вслух и не осмеливался предполагать, но весь Каир верил, что поместье расположено на месте древнего храма.
И тот факт, что ни один легион, ни армия, ни партизанский отряд не смогли разрушить его или проникнуть за его ворота, заставлял их настораживаться.
Очень раздражённая своим любопытством, которое она никогда не могла обуздать, Найла обошла фигуру до тех пор, пока не увидела её переднюю часть. Вчера ей не удалось полностью насладиться видом, и её ждало приятное удивление. Да, это был бог Геб. Или, по крайней мере, изображение бога, которое создал какой-то скульптор или скульпторы много веков назад.
Геб был богом земли, повелителем растений, всемогущим богом-творцом, и потому его кожа была окрашена в зелёный цвет. Правда, этот зелёный был не таким уж отвратительным, каким он казался на первый взгляд.
На нём был ярко-жёлтый шенти, украшенный маленькой юбкой с множеством складок. Широкие, красивые браслеты на щиколотках, запястьях и предплечьях, окрашенные в насыщенные металлический цвет, а также характерный воротник усех, талисман, который носила знать Древнего Египта. Этот воротник имел полукруглую форму, охватывал всю шею и покрывал ключицу, оставляя свободной только затылок. Его ширина была около четырёх пальцев, и он состоял из сети драгоценных металлов, раскрашенных фаянсом. Плоские застёжки на концах, которые часто украшались головами соколов или грифов, в этот раз изображали двух скарабеев.
Странно. Никогда раньше она не видела подобного украшения. А я могла похвастаться тем, что видела столько воротников усех, что по одному взгляду могла определить, настоящие они и из какого материала сделаны.
Однако, если не обращать внимание на воротник, самое примечательное во всей статуе было, без сомнения…
Гусь на голове.
На всякий случай она огляделась. И да, вот он, Чафу, прямо у её ног, с таким же интересом наблюдающий за статуей.
— Смотри, вот один из твоих предков, — указала она на гуся на вершине неподвижного бога, покрытого золотом и с блестящей грудкой красных перьев. Она была уверена, что у гусей никогда не было таких расцветок, даже у тех, что обитают на Ниле, но, как и с пяти-метровым мужчиной с зелёной кожей, вряд ли скульпторы вдохновлялись реальными существами… — Раньше вы были симпатичнее. Что с вами случилось?
В ответ Чафу слегка взмахнул крыльями и встряхнул головой.
— Да, наверное, его нарядили специально для этого случая… — Вздохнула я и подошла немного ближе, чтобы прикоснуться пальцами к кусочку зелёного колена. Материал был холодным и очень гладким. А главное твёрдым, твёрже стали. — Если бы я не знала, что это невозможно, я бы сказала, что это нефрит.
Я облизнула губы, размышляя, стоит ли сбегать в спальню, взять свой чемоданчик, вернуться, чтобы осмотреть статую. Но потом вспомнила, что отец может это увидеть и сделать свои выводы. Я знала, что для него это будет триумфом, что я в конце концов выбрала изучать археологию и реставрацию. На самом деле, я пыталась сойти с этого пути, хотя бы чтобы досадить ему, но через три недели изучения диетологии я сдалась. Это было не моё. Моё воспитание и кровь, текущая в моих венах, не позволяли мне заниматься чем-то, что не было связано с антиквариатом и историей.
Одно дело — бежать от длинных, древних лап семейства Бек, и совсем другое — портить себе жизнь как дуре, только ради того, чтобы досадить отцу.
Так что, с большим трудом, она подавила желание изучить краску и гравировки с помощью своего портативного микроскопа и ограничилась поверхностной визуальной оценкой. Что-то, что мог бы сделать даже двухлетний ребёнок.
— Краска в довольно хорошем состоянии… Почти нет износа на конечностях… — Она обошла статую, проверяя всё, что было в её досягаемости, что, честно говоря, это было не выше бёдер. — Не могу поверить, что Муси привёз тебя сюда в целости и сохранности. С его-то удачей.
Одной рукой она обвила золотой скипетр, который держал бог, и запрокинула голову так далеко, как только могла. Луна была полной, а небо чистым, и это позволило ей без труда детально разглядеть лицо: высокие скулы, прямой нос с вырезанными ноздрями, замечательный чёрный контур, который даже она сама не могла бы сделать, и чёткую линию подбородка, переходящую в рельефные сухожилия… Они были частично скрыты ожерельем, но под ними виднелись какие-то тёмные линии, которые могли быть оптическими иллюзиями из-за рельефа материала.
— Не говори моему отцу, но, ты правда, красив, — прошептала она. — И тебе место в музее, где бы за тобой ухаживали, а не здесь, под открытым небом.
Найла знала, что её отец ни разу не повредил, ни одну реликвию из своей коллекции. Даже немного. На самом деле, он мастерски обучил её, как обращаться с определёнными предметами, всегда надевать защитные перчатки и что её миссия, прежде всего — сохранить реликвии от вредной окружающей среды.
Жаль, что отец имел в виду не только ветер или дождь, но и музейных консерваторов.
У него, наверняка, взорвется мозг, узнай он, что Найла собирается подать своё резюме в Египетский музей в Каире.
— Ах! — Она резко отдёрнула руку и отскочила от статуи. Сильная и мощная энергия пробежала по скипетру, и разряд был настолько сильным, что на несколько секунд ее рука онемела.
Она внимательно осмотрела ладонь и обнаружила, к своему удивлению, красноватый прямоугольный след. Словно скипетр был раскалён и оставил ожог…
И тут Чафу напугал её до смерти, начав громко кричать. Он открывал и закрывал клюв судорожными движениями, прыгал на выцветших лапах и так махал крыльями, что казалось, вот-вот взлетит.
Хотя этот гадкий гусь никогда в жизни не летал.
— Эй, эй. — Она попыталась погладить его спину. — Успокойся, ладно? Не хватало мне еще объяснять Феми, что у тебя случился инфаркт.
Но этот чёртов гусь не успокаивался. Найла решила отойти подальше, опасаясь, что он может её укусить. И когда она сделала шаг назад, на неё упал золотой луч света, ослепив её. Она закрыла лицо руками, от раздражения. Кто додумался включить садовые фонари в этот час?
Через несколько секунд поток света уменьшился, и она смогла открыть глаза.
То, что она увидела, чуть не вызвало у неё инфаркт.