Одетт
Дворец в Городе Ведьм огромен, но его величие сдержанное, утонченное: десятки и десятки залов, украшенных в духе Сулеги. Деревянные полы, трёхстворчатые ширмы с изящными изображениями Херенсуге, бумажные фонари, искусно расписанный фарфор, низкие столики для чаепитий…
Но самое впечатляющее здесь — это сады. Они напоминают деревню, которую мы посетили перед тем, как пересечь Проклятую: камень, вода, зелень. Совершенное сочетание.
Сегодня мы тренируемся в одном из дворцовых дворов. Это открытая площадка, доступная даже без необходимости проходить через ворота: достаточно просто следовать по течению реки Сулеги. Здесь та же гармония, что и во всём остальном дворце.
Кайя объяснила нам это в первый же день, когда мы тренировались здесь с ней, под любопытными взглядами других соргинак, собравшихся наблюдать за нами: ведьмы черпают силу из природы, а её подпитка укрепляет их магию. Вода, земля, ветер — всё это необходимые компоненты, которые усиливают заклинания и снижают их стоимость.
Кроме того, это позволяет поддерживать защитные барьеры, ограждающие нас от внешнего мира: слишком большая концентрация магии в одном месте, слишком много чар и энергии — и хиру сразу бы это почувствовали. Поэтому магия не должна выходить за границы леса, окружающего город. Это, конечно, не мешает хиру проникать внутрь, ведь сами защитные чары тоже состоят из магии, и они способны её улавливать. Они чувствуют её так же, как чувствовали бы любую ведьму, но это всё же лучше, чем дать им уловить ту чистую магическую бурю, что бушует внутри: постоянные заклинания, потоки энергии, которые невозможно сдержать… В противном случае хиру никогда бы отсюда не ушли.
Сегодня нас тренирует не Кайя, а одна из самых могущественных соргинак Сулеги, та, что научилась сводить к минимуму последствия закона тройного возврата.
— Физическая и ментальная тренировка, — объяснила она, когда мы спросили. — Овладение тонкостями магии — это искусство, которому не каждая ведьма способна научиться. Возможно, ведьмы, которые пытались убить меня в Лиобе, могли бы избежать двух смертей, если бы лучше владели этим искусством.
— Ваша сила — это энергия, — напоминает она нам. — То, как вы её используете, зависит от вашего воображения и выносливости. Одетт, разверзи землю у нас под ногами.
Я поднимаю руки, как меня учили, чтобы направить силу, сосредоточиться на том, чего хочу, и просто визуализирую это: земля, раскалывающаяся пополам, гравий, осыпающийся в образовавшуюся трещину. Достаточно большую, чтобы соргина сочла упражнение выполненным, но не настолько, чтобы это стало опасным.
Мы находимся в центре двора с земляным покрытием, окруженного садами. Его сухость резко контрастирует с зеленью газонов и светло-серым цветом ручьёв и прудов.
Я позволяю силе вырваться изнутри, как меня учили: энергия, которая не имеет конца, но при этом кажется обманчиво эластичной. Земля содрогается, глухой каменный гул заглушает пение птиц, раздаётся низкое рычание — и почва раздвигается.
— Сделай глубже, — приказывает она.
Я подчиняюсь. Вижу это в мыслях — и это становится реальностью.
Камни падают в продолговатую яму, соскальзывают вниз и обрушиваются.
— Ты слишком растянула края. Держи их в узде. Сделай меньше.
Это даётся мне сложнее. Разрушать всегда проще, чем чинить, но я вкладываю в это всю свою силу и вижу, как разлом становится уже и уже.
— Ты также уменьшила глубину, — отмечает соргина. — Сделай глубже.
Я цокаю языком и, всё так же держа руки поднятыми, визуализирую яму глубже и глубже. Однако мне не удаётся это без расширения трещины.
Чёрт. Даже без её подсказки я пытаюсь вернуть её в прежний размер.
— Любая из вас способна уничтожить дворец за нашими спинами, — замечает соргина, вырывая меня из сосредоточенности, — но ни одна не смогла бы вырвать лепестки ромашки по одному, не разрушив при этом весь цветок. Вас не обучали. Вы неуклюжие, сырые, и это бесполезно.
Я шиплю сквозь зубы и выпускаю всю свою силу, оставляя после себя огромную воронку в центре двора.
Соргина, уже тренировавшая нас раньше, закрывает глаза на мгновение, шепчет молитву Мари и, без необходимости направлять свою силу, возвращает землю в её прежнее состояние.
Как будто ничего не изменилось.
Если она чем-то пожертвовала ради этого, по ней не скажешь.
— Как делаешь это ты? — спрашивает Ева.
— Всё дело в природе самой магии, в силах, которые её управляют. Я использую энергию, что уже присутствовала в ней: энергию, которой воспользовалась Одетт, дуновение ветра, поднимающее пыль. Я слежу за тем, чтобы это была чистая магия, без скрытых намерений: просто вернуть земле её естественное состояние и не более.
— Но разве у тебя не было намерения? — замечаю я. — Ты хотела вернуть всё назад, потому что это тебе удобно. Ты не хочешь, чтобы посреди тренировочного двора зияла яма, которая завтра будет мешать другим соргинак.
— Желая этого, я сосредотачиваюсь на простом действии, а не на своей выгоде. Я научилась управлять своими намерениями.
Мысли. Она научилась ими владеть.
— Для вас это должно быть легче, и всё же вот мы здесь, — замечает она.
— Как неосмотрительно с нашей стороны позволить себя похитить, когда мы были младенцами, — мурлычет Ева с ядовитой полуулыбкой.
Соргина не меняет выражения лица и игнорирует её выпад.
— Теперь вы можете это исправить, — указывает она. — Вы хотите идти на войну, верно? Учитесь использовать свою силу в атаке. Одетт, призови молнию. Самую мощную, на какую способна.
Я понимаю её жёсткость и упрёки; понимаю эту строгую манеру, потому что в Ордене нас тренировали так же. Поэтому я пропускаю мимо ушей провокации и вину, которую она пытается на нас взвалить, и сосредотачиваюсь на одном: она хочет сделать нас сильнее.
Я поднимаю ладони вверх, запрокидываю голову и представляю бурю: небольшую, но насыщенную, затянутую в один тёмный грозовой облак, что быстро формируется над нами. Затем я воображаю молнию, и она пронзает небо, огромная, неестественно длинная, ослепительный луч, ударяющий в землю с оглушительным грохотом, раздирающим воздух.
— Отлично, — замечает соргина. — А теперь удерживай её. Пусть не прекращается.
Я держу образ в мыслях, поднимаю одну руку и концентрируюсь на том же месте на земле, направляя туда новый удар. В этот раз молния остаётся в пространстве между небом и землёй, её свет не гаснет, а гулкий рокот звучит непрерывно.
Сила бешено хлещет из меня, пронизывая грудь, руки, раскрытую ладонь.
Это захватывающе, интенсивно: удовольствие с лёгкой нотой боли, как кислинка в конце чересчур сладкого блюда. И это затягивает.
Я позволяю силе течь дальше, и сияние молнии становится ярче.
Я замечаю, как некоторые соргинак, что были в садах, остановились, не приближаясь, но внимательно наблюдая за мной, за молнией. И я просто хочу, чтобы это продолжалось, чтобы энергия покидала меня, превращаясь в разрушительный свет.
— Что ты чувствуешь? — спрашивает ведьма.
— Силу.
— Что в конце этой силы? — настаивает она, и я понимаю, что ей нужен настоящий ответ, что она хочет, чтобы я выяснила это.
Поэтому я закрываю глаза и, не прекращая выпускать энергию, пытаюсь разглядеть, что ждёт в самом конце. Но ничего не нахожу.
Я освобождаю ещё больше силы, жгу её, будто это расчистит мне дорогу, и только тогда начинаю ощущать усталость.
Передо мной открывается бездонная тьма, бесконечная пропасть, дно которой скрыто во мраке.
— Там ничего нет, — выдыхаю я.
Я ослабляю мощь молнии.
— Продолжай, — приказывает ведьма. — Не останавливайся.
Я сжимаю пальцы в кулак и втягиваю руку к себе, потому что мне уже тяжело просто удерживать её поднятой, но подчиняюсь.
Я замечаю, что мои ноги дрожат.
— Не прекращай, — предупреждает она, видя, что я ослабеваю.
Сердце бьётся быстрее, пульс скачет, мне не хватает воздуха, словно я бесконечно долго бегу в гору.
— В конце силы — пустота.
— Это пустота или смерть? — спрашивает она.
По моему телу пробегает холод. В голове вспыхивает образ жуткого Эрио, того самого дня, когда Кайя спасла нас от хиру… и от меня самой: его огромные рога, безжизненные, пугающие глаза.
— Смерть, — выдыхаю я.
— Остановись.
Я закрываю силу, запираю её внутри, и молния, свет, грохот исчезают, будто их никогда не было.
Тёмное облако над нашими головами рассеивается, и солнечный свет падает на выжженный круг в центре двора.
Я падаю на колени, тяжело дыша.
— Так работает ваша сила: она связана с вашей жизнью. Вы можете использовать её бесконечно, если будете хорошо подготовлены, но стоит вам превысить свою выносливость, и магия начнёт черпать энергию из самой вашей сущности, поглощая вас, пока не останется ничего.
Соргина приседает, поднимает с земли камешек, кладёт его на раскрытую ладонь и на мгновение закрывает глаза.
Затем камень начинает меняться. Он растёт, шевелится, дрожит, превращаясь в стебель, который она держит пальцами, а из него распускается цветок, прекрасная ромашка с бархатистыми лепестками, переливающимися на солнце. Никогда прежде я не видела такой простой, но такой совершенной красоты.
Но теперь я замечаю алую отметину, что появилась у неё на запястье.
За это она заплатила цену.
— Ева, теперь твоя очередь, — говорит она строгим голосом. — Оторви один лепесток, не повредив весь цветок.
Ева поднимает подбородок, делает шаг вперёд, и я вижу вызов в её взгляде, когда она поднимает руку и начинает.
***
Ещё болят ноги. Чувствую в них усталость, как и в плечах, будто я несла на себе невыносимый груз целую вечность.
Ева оставила меня, чтобы прогуляться с Каспером и Юль. Кажется, она пытается наладить с ними отношения, хотя всё ещё носит в себе сложную, трудно заживающую рану. Но не неизлечимую.
Я иду вдоль реки. Спуск пологий, ведёт к лугу, покрытому мягкой зелёной травой, усыпанной мелкими цветами—оранжевыми и бледными, жёлтыми и красными.
Летний воздух тёплый, и я сменила грязную тренировочную одежду на лёгкое платье—намного более простое и воздушное, чем пышная, многослойная мода Львов, где чем больше тканей, тем выше статус.
В этом платье нет корсета; оно цельнокроеное, из невесомой лавандовой ткани, облегающее до талии. Вырез на груди, который в королевском дворе Львов вызвал бы скандал, обнажённые плечи, длинная юбка, спадающая до самых щиколоток.
По мере того как я иду, замечаю, что у других людей была та же идея. Парочки держатся за руки, прогуливаясь по берегу. Дети плещутся в воде. Старики сидят на мягком склоне, наслаждаясь ветром.
А внизу, у самой воды, стоит королева ковена Сулеги: Камилла.
В её облике нет ничего царственного, ни в одежде, ни в скромно собранных волосах, из которых выбиваются несколько прядей, обрамляя лицо и спускаясь на шею. Когда я смотрю на неё, то испытываю то же чувство, что и в первый день знакомства: её сила естественна, внутренняя, неподдельная. Ей не нужно подчёркивать её осанкой, жестами или нарядом.
Она не одна. Она играет с маленьким мальчиком, который, кажется, только недавно научился ходить: на нём просторная туника приглушённого голубого оттенка, и он носится по берегу на пухлых ножках, ускользая от матери, которая делает вид, что вот-вот поймает его, но всячески медлит.
Рядом с ними стоит тот самый воин, которого она представила нам в тот день. Он наблюдает за ними, скрестив руки на груди, с мягкой, тёплой улыбкой.
Ильхан—главнокомандующий её армий.
Сегодня он без оружия.
Я, должно быть, засмотрелась слишком долго, потому что спустя несколько минут Камилла замечает меня, встречается со мной взглядом и поднимает руку, призывая подойти.
Я вздрагиваю, но слушаюсь.
Осторожно спускаюсь по склону, чтобы не споткнуться. Она оставляет мальчика под присмотром его внимательного отца и выходит мне навстречу. Мы встречаемся на середине пути, среди мягкой, свежей травы. Она приветствует меня улыбкой и жестом приглашает сесть рядом.
Мы обе смотрим на ребёнка и воина.
— Его зовут Алексий, — негромко говорит она.
Её голос красивый, мягкий, мелодичный.
— Он выглядит счастливым, — замечаю я, и это правда.
Малыш безостановочно смеётся. Чистый, звонкий смех, от которого что-то во мне сжимается от боли.
— Так и есть.
— Он тоже Сын Мари, как ты?
Она кивает.
— И у него такой же дар?
Камилла улыбается, не сводя глаз с мальчика. Отец только что закинул его себе на плечо, как мешок с мукой, и побежал к воде. Алексий пронзительно вскрикивает.
— Такой же, — подтверждает она.
Я думаю о молниях. О пустоте в конце бездонного колодца силы. О смерти.
— Тебя не пугает, что он обладает такой мощью?
Камилла отворачивается от сына и смотрит мне прямо в лицо.
— Я видела вашу тренировку сегодня утром. На самом деле, весь Сулеги видел молнии, — негромко произносит она, словно читая мои мысли. — А тебя саму пугает твоя сила?
Первым порывом хочется солгать, но в её взгляде—в этой спокойной уверенности, в доброте её серых глаз—есть что-то, что заставляет меня набрать в грудь воздуха и признаться:
— Немного.
Камилла отвечает мне мягкой улыбкой и вновь смотрит на своего возлюбленного, который только что перевернул сына вниз головой, держа его за щиколотки. Её лицо на мгновение приобретает обеспокоенное выражение, но затем она лишь тяжело вздыхает и снова улыбается.
— Все Дочери Мари боятся. Это нормально—что боишься и ты.
— Тебе не страшно, что он может натворить? Что случится, если он разозлится на другого ребёнка?
Камилла заправляет за ухо каштановую прядь.
— Мы с детства осознаём, какую силу имеем, и что её использование может повлечь за собой тяжёлые последствия. Сейчас, пока он ещё слишком мал, чтобы это понимать, в нём просто нет злости, достаточной для того, чтобы причинить по-настоящему непоправимый вред. Конечно, случаются несчастные случаи: вспышки гнева, которые заканчиваются царапинами или ушибами у других детей, или… ну, обычные детские разборки. — Она улыбается. — Но ничего необратимого, ничего такого, чего не произошло бы и в обычной драке между малышами. Самое сложное начинается потом, когда ребёнок уже осознаёт, на что способен, но ещё слишком импульсивен, чтобы задумываться о последствиях.
— И что тогда?
— Если обучение не срабатывает, если воспитание идёт не так, если уважение к жизни, которое в него закладывали, не даёт корней… тогда я смогу его остановить. Так же, как и Амарис, твоя двоюродная бабушка. Хотя, возможно, не всегда. Возможно, только на время. — Камилла снова смотрит на сына. Ильхан опустил Алексия на землю, и теперь они вдвоём сидят у воды, выискивая что-то между камнями. — Алексий обладает той же силой, что и я, но, если захочет, сможет научиться использовать её лучше. Я хочу, чтобы он научился, и если так и будет, тогда ни Амарис, ни я уже не сможем его остановить.
— Значит, ничего не может нас сдержать? — спрашиваю я, едва слышно.
Камилла поворачивается ко мне. Серые глаза приобретают особый оттенок под светом вечернего солнца.
— Боги.
Она улыбается со скрытой насмешкой, ведь обе мы знаем, насколько бесполезны боги в человеческих спорах. Никто из них не вмешается.
— Нет ничего в природе, что могло бы нас остановить, но это не значит, что у нас нет страховки на случай, если всё пойдёт не так. У каждой Дочери Мари есть поддержка: свет во тьме, якорь в буре.
— Ковен? — уточняю я.
— Нет. Ковен — это важно, это дом, семья, которую нужно защищать, но речь не об этом. Это нечто, что выходит за рамки любых смертных уз, которые ты знаешь. Мы называем это связью бихоц. Мы берём одну из самых сильных эмоций и питаем её магией, создавая нерушимый союз. Это сложно объяснить, если ты никогда не испытывала ничего подобного. На самом деле, не существует слов, которые могли бы это точно описать. — Она делает паузу. — Но, чтобы ты поняла, две души заключают клятву, которую нельзя нарушить. Они клянутся друг другу в верности, уважении и защите.
— Любви? — шепчу я, следуя её взгляду, устремлённому к Алексию и Ильхану. — Это… что-то вроде романтических отношений, скреплённых магией?
— Нет. — Она качает головой. — Это не только романтическая любовь. Она может перерасти в неё, но так же часто остаётся дружбой. У всех Дочерей Мари есть связь, но далеко не всегда она превращается в отношения. Многие связывались с друзьями, с боевыми товарищами.
— Но иногда это случается? — догадываюсь я.
Камилла отворачивается от Ильхана и смотрит прямо на меня.
— Ильхан — мой связанный, — подтверждает она. — Долгое время мы были только друзьями. Он любил одну женщину, я — нескольких мужчин, пока не нашли друг друга.
— Связь… заставляет? — осведомляюсь я, стараясь, чтобы мой вопрос не прозвучал оскорбительно.
— Нет. Обычно связь формируют с тем, кому доверяют. Нужно, чтобы между двумя уже было что-то: дружба, уважение, восхищение… без этого она не сработает. Поэтому нередко случается так, что со временем связь перерастает в нечто большее, потому что мы всегда выбираем того, кто уже дорог нам. Когда-нибудь, если я потеряю себя, Ильхан остановит меня.
— Как?
— Убьёт меня, — отвечает она спокойно, и я в ужасе смотрю на неё, пытаясь понять, всерьёз ли она это говорит. — Если наступит момент, когда во мне не останется ничего, что можно спасти, Ильхан прекратит моё существование. Он убьёт меня и будет обречён никогда не попасть в царство Мари. Он не воссоединится со мной в другой жизни. Не встретится и с Алексией.
По спине пробегает холодный, как дыхание зимы, озноб.
— Это уже случалось?
— Да, — честно отвечает она. — В наших ковенах хранятся истории о тех, кто сбился с пути, чтобы мы знали, как его не потерять.
Я задумчиво хмурюсь.
— Связь даёт твоему связанному власть над тобой?
— Нет, — говорит она, даже не раздумывая. — Она просто усиливает то, что уже есть между вами. И поскольку я уважаю его и доверяю ему, я прислушаюсь к нему, если он скажет мне остановиться. Между нами есть нечто магическое, связь, которая делает нас преданными друг другу, создаёт естественное желание защищать.
— Нужно очень сильно доверять другому человеку, — тихо замечаю я.
— Очень. — Она улыбается. — Алексий тоже должен будет найти кого-то такого: либо среди соргинак, либо среди смертных, как его отец.
Я молчу, переваривая её слова, обдумывая всё, что они означают. Алексий снова бегает по берегу, собирая камушки, позволяя воде ласкать его босые ступни, а затем приносит находки отцу, складывая их в его протянутую ладонь.
— Пока что можешь об этом не беспокоиться, — говорит Камилла, накрывая мою руку своей. — Ты ещё недостаточно сильна, чтобы Амарис или я не смогли тебя остановить.
В её улыбке сквозит лёгкая насмешка, и я с трудом заставляю себя улыбнуться в ответ.
— Но, возможно, вам с Евой стоило бы найти кого-то, кому можно доверять, чтобы он стал вашей связью бихоц. — Я отвожу взгляд, чувствуя себя неуютно. — Есть кто-то?
— А мы не можем провести этот ритуал между собой? — спрашиваю, хотя ответ мне уже известен.
Камилла подтверждает мои догадки лёгким кивком.
— Вы обе сильны, а значит, одинаково опасны. Связь должна быть с человеком или ведьмой, которая не обладает подобной мощью. — Она ждёт, но я молчу, и тогда она понижает голос: — А что насчёт капитана, который заключил сделку, чтобы спасти тебе жизнь в Лиобе?
Я резко поворачиваюсь к ней.
— Откуда ты знаешь?
— Ведьмы говорят, даже те, что живут в ковенах в Земле Львов. Насколько мне известно, этот украденный ребёнок всё ещё остаётся рядом с тобой, даже после того, как ты показала ему своё истинное лицо.
Я моргаю, стараясь найти хоть секунду, чтобы развязать узел в горле, но он не ослабевает.
Отвожу глаза.
— Нет. Не он. Теперь он уже не подойдёт для связи.
— А командир, ради которой восстала Эреа? Она тоже знает, кто ты на самом деле, верно?
— Возможно, — шепчу я, не слишком уверенно.
Камилла, кажется, чувствует, что разговор задевает неприятные струны, потому что больше не смотрит на меня, а переводит взгляд обратно на Ильхана и ребенка, которые всё так же сосредоточены на камушках.
И вдруг я кое-что осознаю.
— Ты знаешь, что Кириан пообещал ведьмам в обмен на мою жизнь?
Камилла улыбается с лёгким оттенком веселья, который меня немного тревожит.
— Да, знаю. Но не предам его секретов. Придётся спросить его самой, когда вы снова встретитесь.
Я сглатываю.
— Не беспокойся, Одетт. Не думаю, что его обещание как-то помешает твоим планам.
Я выдыхаю с бесцветным смешком и откидываюсь назад.
Сколько тайн, сколько лжи… Я устала.
Маленький Алексий падает у самой кромки воды, забрызгивая свою тунику. Ильхан тут же роняет камни, чтобы поднять его, и ребёнок уже готов разреветься, но отец подхватывает его, смеётся и переворачивает вверх ногами, щекоча.
Малыш заливается громким, звонким смехом.
Я невольно улыбаюсь.
— Ты любишь детей, Одетт? — вдруг спрашивает Камилла.
Я раскрываю рот, удивлённая. Никто никогда не задавал мне этот вопрос. Неважно было, чего хочу я, важно было только, чего захотела бы Лира, да и то формально, зная, что её долг перед короной — родить наследника от Эрис.
Но ответ почему-то рождается у меня на губах неожиданно легко.
— Да. Думаю, да, — отвечаю я, не без тени неуверенности.
Я вспоминаю повторяющийся сон, что преследовал меня всю жизнь: домик в лесу, роды, родители, держащие меня на руках. Каждый раз я просыпалась с горечью в животе, но не потому, что это был кошмар. Напротив, сон был наполнен теплотой, нежностью, любовью, ощущением безопасности… И я скучаю по этому, жажду этого. Я знаю, что никогда не смогу получить это с моими родителями, но, может быть… когда-нибудь… я смогу стать этим для кого-то другого.
— Всё будет хорошо, — говорит Камилла.
Я чувствую порыв вернуться к теме ведьм и обещания, но слишком вымотана, и в конце концов отступаю.
Мы сидим рядом, наблюдая за Алексией и его отцом, пока время неспешно течёт вместе с рекой, а детский смех по-прежнему звенит в воздухе.
— Возможно, я смогу спросить его скоро, — предположительно говорю я.
Камилла внимательно смотрит на меня.
— Знаешь, как его теперь называют Львы? — спрашивает она.
— Кириана?
— Паладином Гауэко. — Она чуть улыбается. — Они делают это в качестве оскорбления.
Я тоже усмехаюсь.
— Готова поспорить, ему это нравится.
Одетт снова смотрит на Алексия и Ильхана.
— Вам ещё нужно тренироваться. Ещё немного, Одетт, и ты будешь готова сопровождать Паладина Гауэко.