Кириан
– Вы не собираетесь рассказать мне, правда? — спрашивает Одетта.
Я вижу на её лице, которое только начинаю узнавать, растущий гнев. Он проявляется в нахмуренных бровях, чуть наклонённом подбородке, во вспышках в её глазах.
Она красива, до абсурда красива, даже в ярости.
Я собираюсь заговорить, сказать, что понятия не имею, как освободился от проклятия, но Нирида снова бросает на меня предостерегающий взгляд.
Она не хочет, чтобы Одетта узнала.
Я понимаю, что это наш козырь — возможно, единственный.
— Это всё, что связывает меня с вашей революцией. Вы скорее рискнёте, что однажды Тартало предъявит ко мне свои права, чем дадите мне свободу, — продолжает Одетта, угадав в строгом выражении лица Нириды ту же мысль, что и я.
Нирида качает головой и проводит рукой по своим светлым волосам, с видом, который точно не предвещает ничего полезного.
— Тебя не останавливают тысячи жизней, которые ты могла бы спасти, верно?
— Нирида, — одёргиваю её. Мне не кажется, что сейчас подходящий момент провоцировать Одетту ещё больше.
— Это должна решать я, — шипит Одетта, разворачиваясь к Нириде.
Нирида отвечает ей прямым, непоколебимым взглядом.
— Согласна. Проблема в том, что ты настолько эгоистична и избалована, что наверняка сделаешь неправильный выбор. Ты ничем не лучше неё.
Одетта поднимает подбородок, словно её ударили по лицу.
— Повтори это.
И как бы мне ни хотелось встать…
— Одетта, Нирида, думаю, что…
— Это правда, — полностью игнорируя меня, продолжает Нирида. — Ты не такая, как она. Ты хуже. Дешёвая подделка.
— Нирида, хватит, — умоляю я.
— Лира была трусихой, но у неё хотя бы были идеалы, — продолжает она. — А ты просто трусиха без принципов: испуганная и эгоистичная.
— Достаточно, — процедил я сквозь зубы.
— Должно быть очень тяжело украсть такую жалкую жизнь и понять, что ты сама ещё хуже.
Внезапно по полу пробегает лёгкая дрожь. Она едва ощутима, как гул. Это единственное предупреждение, прежде чем взрыв заставляет Нириду занять боевую стойку, а меня — отскочить в сторону, когда лампа, стоящая рядом со мной, разлетается на куски, как и стеклянные фонари на деревянной дорожке снаружи.
Нирида обнажает меч, а инстинкт велит мне вскочить с кровати, пока я понимаю, что в разбившемся стекле нет следов снаряда, а в комнате — никакого врага.
Она осознаёт это быстрее меня. Кажется, она более внимательна, но и более глупа, потому что, повернувшись к ней, я вижу, как Нирида встаёт передо мной… и направляет меч на Одетту.
— Нирида, опусти это, — рычу я.
Она меня не слушает. Не слушает и Одетта, которая, широко распахнув зелёные глаза, смотрит то на Нириду, то на меня.
Тишина становится тяжёлой, невыносимой.
Одетта переводит взгляд с нас на осколки стекла на полу. Холодный ветер врывается в комнату сквозь открытую дверь, подхватывает несколько осколков и, пронзительно звеня, скребёт ими по деревянному полу, словно это дурное предзнаменование.
Мы остаёмся в темноте.
Когда Одетта открывает рот, её голос звучит тихо, словно шёпот, полный предупреждений:
— Вы думаете, это сделала я?
Хотя Илларги полна величия, туман накрывает горы на горизонте, и только бледный свет проникает в комнату.
— Кажется, ни капитан, ни я не являемся магическими существами.
Одетта сжимает кулаки, но тот факт, что она делает шаг назад…
— Я не существо, — возражает она, полная гнева. — Думаете, я бы причинила ему вред? — спрашивает она, немного тише.
Я собираюсь сказать, что никто так не думает, но Нирида опережает меня:
— Я не знаю. А ты могла бы?
—Нирида, хватит уже. — Я опираюсь на матрас, стараясь игнорировать тянущую боль в груди, когда поднимаюсь. — Если она говорит, что это не она, значит, не она. Оставь её. Оставь.
Нирида убирает меч в ножны, но не сдвигается с места, оставаясь между мной и Одеттой. Одетта резко поворачивается спиной, пытаясь показать своё презрение, но боль заставляет её замедлить шаг. Она выходит из комнаты медленно, но решительно, оставляя за собой натянутое молчание.
Мы оба застываем, пока дверь на другом конце коридора не откроется и снова не закроется.
Нирида запрокидывает голову и тяжело вздыхает.
— Твоя тяга к неправильным решениям просто невероятна.
— Хватит! — рычу я и хватаюсь за грудь, когда швы напоминают мне о том, что я не могу так резко двигаться. — Она напугана и чувствует себя использованной.
— Она? Женщина, которая убила Лиру и обманывала нас всё это время?
Я понижаю голос на случай, если Одетта всё ещё поблизости.
— И которая думает, что я могу в любой момент освободить её от проклятия Тартало.
Нирида долго смотрит на меня.
— И ты можешь?
— Ты знаешь, что нет. Я ничего не сделал, чтобы избавиться от него.
— Восстание. Может, тогда что-то произошло? Что-то магическое? — допытывается она.
— Нет. Я даже не помню, когда оно исчезло, и не знаю, что могло произойти.
Нирида снова запрокидывает голову и тяжело вздыхает.
— Тогда у нас остаётся только блеф.
— Почему? Почему ей не сказать правду? Она зла, и это понятно. Держать её спасение на расстоянии вытянутой руки и не использовать его — это жестоко.
— Но у нас его нет, — возражает она. — И, честно говоря, мы даже не лгали.
— Мне это не нравится, — рычу я. — Совсем не нравится.
— Тогда скажи ей, — спокойно бросает она, её голос звучит ледяным вызовом. — Расскажи, что у тебя нет ответов, что твоя метка исчезла случайно и что она свободна уйти в любой момент.
— Это то, что мы должны сделать.
— Будь честен. Будь добр с женщиной, которая убила Лиру, которая лгала тебе. И надейся, что она тоже будет честна, — добавляет она, слегка приподнимая подбородок. — Надейся, что она останется, наденет корону Королевы Королей и станет символом сопротивления, о котором мы всегда мечтали. Потому что если она уйдёт, если бросит нас…
— Она не уйдёт, — перебиваю я.
Что-то холодное, как лёд, закрадывается в мой желудок.
— Ты уверен? Уверен настолько, чтобы доверить ей Эрею? Потому что, если Сулеги не поддержат нас, мы, возможно, проиграем войну. А если мы её проиграем, пощады не будет. Эрея падёт под власть Львов, начнутся расправы и охота на ведьм, и те из нас, кто останется, никогда не смогут вернуться домой.
Я тру глаза.
— Я знаю, что поставлено на карту.
— Правда? — спрашивает она. — Знаешь, что потом будет и Сулеги? А затем Нума и Илун? Мы убили их наследника, они считают, что мы похитили их пропавшую принцессу, и, когда начнётся война, они не остановятся. Они снесут всё, до последнего камня. Истребят наших людей и не прекратят, пока не уничтожат магию.
Чувство тяжёлой, густой тьмы скручивается у меня в животе.
— Хватит, — прошу я.
— Всё в твоих руках. Расскажи ей, что она может уйти, когда захочет. Но я надеюсь, ты уверен в ней настолько, чтобы доверить ей тысячи жизней. — Она делает паузу, но не заканчивает. Делает шаг ко мне и слегка наклоняется, её слова звучат с тяжестью: — Я надеюсь, что ты уверен, что она не разрушит всё, ради чего ты боролся с тех пор, как Львы убили твоих родителей и брата.
Образ моей матери, стоящей рядом с троном настоящей Лиры, вспыхивает в моей памяти, как молния. Я почти слышу её голос:
«Когда-нибудь ты должен будешь сделать её королевой, которой заслуживают Волки».
— Я понял, — твёрдо отвечаю я. — Хватит. Я не скажу ей.
Это решение приносит облегчение для Нириды, но становится мучительным для меня, словно я проглотил что-то грубое, плотное и острое, что впивается в мои внутренности.
— Почему ты не рассказал мне, Кириан? — вдруг спрашивает она, мягче. — Почему ты не доверился мне, чтобы сказать правду?
— Я уже объяснял. Я не знал до церемонии отсайла, а потом всё произошло так быстро, что у меня не было времени остановиться и подумать, стоит ли тебе это знать.
— Очевидно, не стоило, — говорит она.
Я принимаю протянутую руку примирения.
— Очевидно.
Я улыбаюсь ей. Это моя лучшая улыбка, но её ответное бормотание звучит как нечто, очень напоминающее «идиот».
— Какой план?
— Перейти границу Сулеги, запросить аудиенцию у Друсилы и молиться богам, чтобы она согласилась сражаться на нашей стороне, — объясняет она. — Наши войска уже собираются.
— Где?
Нирида молчит.
— В Сулеги.
— Ты собираешь наши войска в соседнем королевстве до того, как узнаешь, помогут ли они нам? Ты в своём уме?
— Мы должны действовать быстро, Кириан, — отвечает она, и я слышу, как тревога поднимается в её голосе. — Сегодня прошло три дня с момента казни королевской семьи, которую ты так радостно организовал, и к этому времени Моргана и Аарон уже наверняка узнали, что ты убил их наследника. Сейчас они готовятся к ответным действиям. Они не должны застать нас здесь, в Эрее, где мы уязвимы.
Даже если это очевидно, с горечью всё же замечаю я:
— Я тоже буду уязвим в Сулеги. Если что-то пойдёт не так, если Друсила воспримет наше появление как враждебный шаг, я не смогу командовать армией, а у тебя и без того хватает забот.
— Я знаю, — признаёт она. — Уже всё предусмотрено. Капитан Деррик на пути сюда.
Я закрываю глаза и прижимаю два пальца ко лбу, ощущая, как давит усталость.
— Деррик, — повторяю. — Тот ещё мерзавец.
— Зато отличный капитан, — добавляет она. — И у него есть солдаты, а к тому же он был близко. Нам он нужен.
Я тяжело вздыхаю.
— Знаю.
— Он приведёт своих людей, чтобы поддержать нас при переходе, и возглавит твою роту, пока ты не будешь в состоянии это сделать сам.
Моя рука машинально тянется к ране на груди. Простое прикосновение ладони к швам вызывает мучительную боль. Я издаю глухой стон.
— Чёрт.
— Ну, в следующий раз подумай получше, прежде чем начинать революцию, — резко замечает Нирида, но вскоре её тон смягчается. Она скрещивает руки на груди, а потом медленно выдыхает, берёт спичку и свечу с тумбочки рядом с кроватью и зажигает её. — Почему ты это сделал?
— Потому что он собирался убить нас.
Нирида оценивающе смотрит на меня, словно пытаясь понять, кто я такой, несмотря на все эти годы, которые мы провели вместе.
— Ты сделал это из-за того, что могло случиться с нами, или из-за того, что ожидало её?
— Почему не из-за того и другого?
Её сочувственная улыбка мне совсем не нравится.
— Что ты знаешь о ней?
— То, что она хорошая, — отвечаю.
Но внутри меня звучит голос, колючий, как роза с её шипами:
А настолько хорошая, чтобы рассказать ей правду и довериться ей?
Нирида качает головой, и я понимаю, что она ожидала другого ответа.
— Лира тоже казалась тебе хорошей.
В груди болезненно колет, словно удар ножом — громко и безжалостно.
— Нет. Это неправда. Я знал, что Лира не была хорошей. Я надеялся, что она станет лучше.
Нирида ничего не отвечает, и это хуже, чем её сочувственная улыбка. Она поправляет одеяло у меня на коленях, встаёт и направляется к двери.
— Отдыхай и не беспокойся. Скоро будут новости от твоих сестёр.
Я киваю, хотя это не снимает тяжести, которая давит на меня с того момента, как я проснулся и понял, что одно из последствий моих действий — это то, что Аврора и Эдит остались без защиты.
К счастью, Нирида уже отправила людей, чтобы найти их и спрятать. Если бы она этого не сделала, три дня, которые у нас есть до того, как Моргана начнет действовать, могли бы стать для них смертельными.
Я прощаюсь с ней, и она оставляет меня одного в темноте.
***
Должно быть, уже поздно, когда меня внезапно пробуждает чувство, будто сердце вырывается из груди.
Я ощущаю его пульсацию в ране, в каждом болезненном шве. Но хуже всего эта тревога, которая сжимает мою грудь. Что-то не так.
Я чувствую это в каждой клеточке своего тела, во всей своей сущности. Что-то странное происходит, словно натянутая струна вибрирует, создавая резкий, диссонансный звук.
Ветер с силой бьёт в дверь. Слишком сильно.
Я знаю, что мне нужно встать.
С трудом поднимаюсь на ноги, игнорируя болезненные уколы в боку, и, превозмогая боль, иду к двери. Чтобы открыть её, мне приходится использовать все силы, которые у меня остались. По ту сторону двери меня встречает яростный порыв ветра.
Деревья в саду выглядят так, словно их вот-вот вырвет с корнем. Шторм безжалостно хлещет их. Тумана больше нет — буря рассеяла его. Но дождь льёт с удвоенной силой, а горизонт размывается в мутной мгле.
Мне стоит вернуться внутрь, но я знаю, что не могу этого сделать.
Я ступаю на мокрую дорожку, стараясь не потерять равновесие под ударами ветра, и вижу, что дверь в комнату Одетты открыта. В комнате пусто.
Это чувство в груди усиливается, проникает в каждое ребро, словно корни дерева, и заставляет меня идти дальше. Я обхожу угол дома, но сад всё ещё пуст.
Я продолжаю, прижимаясь к стене, злясь на собственную медлительность. Когда я завершаю обход следующего угла, я вижу это.
На вершине горы, высоко над нами, что-то притаилось.
Моё сердце ускоряется ещё до того, как я понимаю, что вижу. Это инстинкт пытается меня предостеречь, умоляя не смотреть.
Но я всё же смотрю. И ужас захватывает меня.
Сначала я вижу глаза: два всполохи света, словно огоньки болотных огней, яркие и неестественные. В потоке дождя, между раскачивающимися от ветра деревьями и кромешной тьмой, я замечаю рога. Огромные рога, каждое из которых размером с меня.
Я не вижу лица существа. Только рога, сверкающие глаза, жаждущие пожрать всё вокруг, и… что-то, что ползёт по земле. Нет, не ползёт — скользит.
Я замечаю длинные пальцы, заканчивающиеся острыми когтями, сжимающими край утёса, и вдруг осознаю: если эта тварь решит спуститься с горы, у нас не будет ни единого шанса.
Я собираюсь развернуться, вернуться внутрь и позвать Нириду, но что-то мелькает в уголке моего зрения и заставляет остановиться.
Нет.
Не может быть.
Кто-то поднимается на гору. Нет, не кто-то — Одетта.
Она карабкается по ступеням, высеченным в скале, покрытым мхом и плющом. Её лёгкий халат прилип к телу, промокший под дождём, её волосы, мокрые и тёмные, липнут к коже. Она снова и снова поскальзывается, но каждый раз встаёт и продолжает путь, не останавливаясь.
Я теряю дар речи.
Пальцы существа, эти жуткие когти, впиваются глубже в камень. Несколько мелких камней срываются с края утёса и летят вниз.
— Одетта! — кричу я, мой голос дрожит от ужаса.
Шторм заглушает мой крик.
— Одетта!
Я вижу, как она снова поскальзывается, падает на пару ступеней, но тут же поднимается, и знаю, что она не остановится.
Я прыгаю с дорожки, и движение вызывает вспышку боли, но я её игнорирую. Держа руку на груди, я бегу по мокрой траве сада к подножию горы, всё время не спуская глаз с жуткого существа.
Сильный порыв ветра сбивает меня с ног, и я падаю на колени у подножия лестницы. Подняв голову, я вижу, как Одетта, тоже упав, цепляется за следующий ступень, чтобы подняться выше.
Когти монстра напрягаются, впиваясь в камень.
— Одетта! — реву я, но она меня не слышит.
Она продолжает подниматься всё выше, к существу, которое собирается её уничтожить.
Я бросаюсь вверх по ступеням, перепрыгивая через две за раз, забыв о боли. В груди больше нет ничего, кроме ужаса.
— Одетта!
В темноте неба я замечаю серебристо-алый отблеск, словно улыбку хищника в абсолютной тьме.
Одетта карабкается.
И я — за ней.
Она снова падает, и это даёт мне несколько секунд, чтобы сократить расстояние, но мне всё ещё не удаётся её достать.
— Одетта! — кричу я снова, но проклятая буря заглушает мой голос.
Когти тянутся к ней, скользят по камню и земле, издавая жуткий, леденящий душу скрежет. Она, должно быть, под чарами, потому что даже этого не слышит. Всё ещё слепая, она не смотрит на эти когти, на эту ужасную пару рогов и огромную, голодную улыбку, которая терпеливо ждёт, когда она подойдёт чуть ближе, чтобы поглотить её целиком.
Я поднимаюсь всё выше, а она всё ещё продолжает идти, не останавливаясь. Ветер сбивает меня, но её он будто бы не трогает. Она кажется легче, как будто её ведёт что-то невидимое. У меня же ноги становятся свинцовыми, а ладони горят от боли, когда я пытаюсь подтолкнуть себя вверх.
Силы покидают меня. Меня охватывает странное чувство, словно из сна, где ты бежишь, но ноги не слушаются. Я слабею, колени дрожат, и я падаю. Но я не остановлюсь. Никогда.
Один из чудовищных когтей, ближе всего к краю утёса, поднимается с камня, и ужасная улыбка становится ближе. Лица существа я всё ещё не вижу. Глаза сияют, как два светильника, без зрачков — только слепящее сияние, которое ничего не освещает. Рога нависают над Одеттой, как эта когтистая рука, что ищет её.
Мои лёгкие горят, страх льётся холодной волной вдоль позвоночника.
Я кричу изо всех сил, срывая голос, встаю, делаю шаг. Ещё один. Боль разрывает меня, шторм ревёт, или, может быть, это само существо. Возможно, это существо и есть шторм — воплощённый кошмар, созданный из тьмы, чтобы уничтожить всё, что мне дорого.
Одетта оступается, коготь почти достигает её, и я тяну руку.
Я хватаю её за голую лодыжку.
Одетта поворачивается, коготь замирает, а дождь внезапно останавливается в воздухе, капли застывают, между нами.
Её зелёные глаза встречаются с моими, и она смотрит на меня, как будто впервые видит.
Её губы двигаются, произнося что-то, но я не слышу. Ничего не слышу.
Вдруг раздаётся оглушительный треск, словно сама земля раскололась пополам. Я задыхаюсь, и мир становится чёрным.
Когда я очнулся, сердце бешено колотилось, вызывая острые вспышки боли с каждым ударом.
Я ощущаю холод под ногами, мокрую рубашку, прилипшую к телу, ветер, раздувающий мокрые волосы. Но больше всего я ощущаю что-то тёплое и мягкое в своих пальцах. Мои глаза поднимаются к тому, что я сжимаю, будто моя жизнь зависит от этого.
Одетта.
Она стоит на каменной стене сада, её шёлковый халат облепил тело, а на лице застыла гримаса ужаса. Она смотрит на меня с таким же страхом, какой я ощущал секунду назад. Я держу её за лодыжку.
Когда я поднимаю взгляд, я не вижу ни горы, ни рогов, ни когтей, ни жуткой пасти, готовой её проглотить. Только тьма, дождь и шторм.
Она смотрит на меня.
— Он хотел тебя поглотить, — шепчет она, голос её сломан.
Я понимаю, что то, что стекает с её глаз, — это не только дождь.
И я знаю. Каким-то образом я знаю, что она видела то же, что и я, хотя, возможно, на этот раз это был я, кто поднимался к своей гибели.
Я протягиваю руку, и она хватается за неё быстро, почти судорожно. Другой рукой я скольжу по её ноге, затем по бедру и талии, помогая ей сойти со стены ко мне, в мои объятия.
— Ингума, — шепчет она, прижимаясь ко мне. — Это был Ингума. Снова.
Мне всё равно, каким образом мы здесь оказались. Я обнимаю её с отчаянием. Вдыхаю её аромат, ощущаю её волосы между пальцами и тёплое дыхание у своего шеи.
И тогда боль возвращается. Она пронзает меня, и теперь уже она поддерживает меня, когда ноги отказываются держать.
Одетта смотрит на меня встревоженно, её большие зелёные глаза бегают по моему телу, пока её рука не находит кровавые пятна на моих бинтах.
Её пальцы скользят по тёмным, пропитанным кровью краям повязки, и в её взгляде появляется грусть, когда она шепчет:
— Я бы сделала всё, чтобы избавить тебя от этой боли.
Её голос, словно божественная клятва, обволакивает меня, и в том месте, где её пальцы касаются моей повреждённой кожи, я ощущаю тепло, сладкое и умиротворяющее.
Я задыхаюсь, выпрямляюсь. Это должно было её насторожить, потому что она отступает, словно заклинание разрушилось. Я пытаюсь удержать её, провожу рукой по её спине.
Она смотрит на меня секунду, в этот миг моё тело, больше не страдающее от боли, хочет только одного — склониться и поцеловать её до потери дыхания.
Но её руки меня останавливают.
— Я не могу.
— Почему? — хриплю я.
— Потому что это будет неправильно.
— Почему? — повторяю я.
— Потому что я не простила тебя, — шепчет она, и её слова звучат как приговор. — И ты тоже меня не простил, Кириан.
Она отступает, и боль возвращается.
Это не просто чувство — это физическая боль. Она охватывает рану на груди, разрываясь по краям. Я кладу руку на это место, растерянный, и вижу, как она делает шаг назад, пошатываясь. Она тоже в замешательстве.
Я хочу остановить её, когда она отворачивается и пересекает сад. Хочу сказать ей, что это неправда, что я её простил, но часть меня знает, что это было бы ложью.
Это меня разрушает. Но она права.
Я жду несколько секунд и возвращаюсь в свою комнату.
Когда я снимаю мокрую одежду, а затем бинты, я вижу рану, почти полностью затянувшуюся. Швы уже почти не держат кожу, которая стала здоровой, розовой и чистой.
«Я бы сделала всё, чтобы избавить тебя от этой боли».