Это было… чертовски потрясающе.
Драконам не положено испытывать сексуальное желание, кроме как в брачный сезон. Но я больше не просто дракон. Правила изменились. А то, что я испытал, было настолько невероятным, что я отказываюсь омрачать это сожалением.
Серилла коснулась меня, подарила мне наслаждение, но не позволила сказать ей правду о моем сердце, не дала рассказать, как изменились мои чувства к ней. Поэтому я молчу, пока она лежит передо мной обнаженная на покрывале. Я ласкаю ее губами и пальцами, пока она не кончает для меня снова, издавая самые нежные, самые мелодичные стоны.
– Ещё раз? – спрашиваю я, готовый вновь подарить ей наслаждение. Но она, хихикнув, говорит, что двух раз достаточно. Затем поднимается, берёт кусок сыра и выходит из пещеры к ближайшему горячему источнику.
Серилла опускает палец ноги в парящую воду и издает вздох наслаждения. Когда она оборачивается ко мне, я словно теряю дар речи, поражённый её стройной фигурой, освещённой мягким сиянием кристаллов у воды. Она выглядит божественно, неземной, почти священно.
– Давай, дракон, – зовёт она меня, отламывая куски от огромного клина сыра. Она постепенно счищает голубоватую плесень с его поверхности, пока не остаётся лишь нежный кремовый цвет.
Между мной и источником – участок неровной скалы, который мне придётся преодолеть на этих хрупких человеческих ногах. В прошлый раз я сумел пройти через песок – наверняка смогу справиться и с полом пещеры. Я должен попытаться двигаться грациозно и плавно, как она. Ведь если я начну выставлять себя дураком, это точно не поможет завоевать сердце Принцессы.
Я начинаю подниматься, но ноги запутываются, и я с глухим стуком падаю обратно. Кажется, это тело работает лучше, когда я не думаю о ходьбе, разговоре, еде или других действиях. Заклинание, изменившее меня, должно было включать некоторый уровень инстинктов для помощи в таких функциях. Но стоит мне начать слишком много анализировать, я становлюсь только неуклюжее. Не лучший сценарий для того, кто привык всё обдумывать до мелочей.
Может, мне лучше ползти к ней. Я привык передвигаться на четырёх лапах. Это, наверное, будет менее неловко, чем шататься и спотыкаться через весь пол пещеры.
Я начинаю ползти, но быстро осознаю, что это ещё более неловко. Это тело не предназначено для ползания. Острые углы и выступы камней впиваются в колени, а ступни нелепо волочатся позади.
Глаза Сериллы искрятся весельем, её губы плотно сжаты, будто она изо всех сил старается не рассмеяться. Она кладёт сыр на камень и, опираясь руками о гладкий край бассейна, зовёт меня:
– Давай сюда, дракон. Иди ко мне, хороший мальчик. Ты сможешь.
– Почему мне кажется, что ты меня дразнишь? – рычу я.
Она игриво издаёт чмокающий звук губами:
– Сюда, мальчик. Хороший дракон.
– Для тебя я – Принц-Дракон, – отвечаю я, погружая ноги в воду и опуская в неё всё тело. Мои волосы расплываются по поверхности источника, мгновенно впитывая влагу. Я собираю их в ладони, осматривая мокрую прядь.
– Вода приятная, правда? – спрашивает Принцесса.
– Да, но, думаю, её тепло не так впечатляет меня, ведь я и сам постоянно излучаю столько жара.
Она пожимает плечами, отламывает кусок сыра и отправляет его в рот.
Эта вода не так обжигает, как океан, но у меня всё ещё есть несколько ран от воратрицы. Они уже не открытые, но покрыты чем-то вроде чешуйчатого, тёмного материала.
– Не трогай, – предупреждает Серилла. – Это часть процесса заживления, защитный слой, чтобы кожа под ним могла восстановиться. Чешуйки отпадут сами, когда заживление завершится.
Я изучаю свои ладони. На одной из них – царапина от острого камня.
– Эта кожа такая тонкая, словно кожица у ягоды.
– Мы уязвимы, это правда, – тихо отвечает она. – Это цена за то, чтобы хорошо все чувствовать. Ты не можешь быть одновременно закованным в броню и чувствительным к прикосновениям.
– Значит, чтобы испытывать высшее наслаждение, нужно быть готовым к самой ужасной боли.
– Такова человеческая природа. – Она кладёт ладонь на поверхность воды, затем поднимает её и наблюдает, как сверкающие капли стекают с её пальцев.
Я повторяю её движение, наслаждаясь ощущением ряби на воде.
– В форме дракона мои чешуйки чувствительны к давлению, но невозможно ощутить все текстуры объектов, если только не использовать язык. И даже тогда это совсем другое, не то, что с этими. – Я поднимаю мокрые пальцы.
Но, кажется, в её голову закралась печальная мысль. Она едва замечает мой комментарий, её ресницы грустно опускаются, отбрасывая тень на голубые глаза, а уголки губ слегка опускаются. Ей снова больно. Но теперь я понимаю, что есть способы обойти боль, когда она становится невыносимой.
Я двигаюсь к ней по воде.
– Хочешь, я заставлю тебя кончить в третий раз?
– Эм… – Она краснеет и отводит взгляд. – Не сейчас.
– Но ты грустишь. Удовольствие может это исправить.
– Удовольствие – это всего лишь отвлечение, как вино или еда. Оно не убирает печаль. – Она отламывает ещё кусочек сыра. – Открой рот.
Я откидываю голову назад, с подозрением глядя на еду.
– Оно странно пахнет.
– Ты ешь сырые туши животных.
– Это другое. Думаю, мне не понравится.
Она закатывает глаза.
– Ты хоть пробовал?
– Не хочу.
– Дракон, – говорит она, беря меня за челюсть рукой. Её голубые глаза горят, пронизывая меня до глубины души. – Открой, чёрт возьми, рот. Я выпила всё, что ты мне дал, – так что, по крайней мере, можешь съесть то, чем я тебя кормлю.
Я отодвигаюсь чуть дальше.
– Тебе будет нормально после того, как ты выпила так много моего семени?
– Твоей спермы, – поправляет она. – Всё будет в порядке. Я определённо теперь менее голодная, потому что её было очень много. И, честно говоря, она вкуснее, чем человеческая.
Жар вспыхивает у меня в груди.
– Ты пробовала семя другого самца?
– Да.
На её признание я рычу, низко и глухо.
Глаза Сериллы расширяются от удивления.
– Тебе не нужно ревновать. Тогда я тебе не принадлежала – я могла быть с кем угодно. У тебя нет права злиться.
– Что ты сказала? – Мой пульс учащается.
– Я… э…
– Ты сказала, что тогда не принадлежала мне.
– И сейчас я тебе не принадлежу, – быстро добавляет она.
Теперь моя очередь преследовать её, а её – пятиться назад в парящей воде. Но мои ноги длиннее, и мне удаётся загнать её в угол. Я осознаю, что широко улыбаюсь. Надеюсь, это не выглядит слишком пугающе.
– Я не твоя, – протестует она слабо, её голос едва слышен, пока мои пальцы сжимаются вокруг её рук.
Я наклоняюсь, намереваясь поцеловать её, но она засовывает кусочек сыра мне в рот и ныряет под воду.
Незнакомый вкус на мгновение парализует меня. Богатый, сливочный, с ореховыми нотками и острой кислинкой. Я медленно жую, наслаждаясь плотной, но крошащейся текстурой.
– Сыр.
Серилла всплывает на другом конце источника.
– Ну что? Понравился?
– Пока не уверен. Думаю, мне нужно ещё.
– Разделим. – Она плывёт к камню, где оставила клин сыра, и делит его пополам, протягивая мне одну часть. На несколько мгновений в пещере царит тишина – слышно только журчание воды, мягкий звук пережёвывания и шёпот ночного бриза, проходящего сквозь цветущие деревья над нами. При свете диоритовых камней в пещере и свечении кристаллов я прекрасно вижу Принцессу, даже без ночного зрения, которое у меня есть в драконьей форме. Лепестки цветов падают с ветвей, тихо опускаясь и плывя по мерцающей воде. Никогда прежде я не испытывал такого покоя…
– Ты жуёшь очень громко, – Принцесса пристально смотрит на меня. – Я знаю, ты ещё не привык к своим зубам и языку, но мог бы попытаться жевать с закрытым ртом? Я всегда ненавидела звук чавканья.
– Ах, значит, это тебе не нравится? – Я начинаю жевать громче, нарочито чавкая.
– Придурок.
Я откусываю большой кусок сыра и шумно его пережёвываю, одновременно говоря:
– Ты не единственная, кто может быть раздражающей маленькой засранкой.
– Давай уточним: ты сам себя так назвал.
– А как бы ты меня назвала?
– Большой, озабоченный ублюдок.
– Похоже, ты заранее приготовила этот титул.
Она смеётся, но звук её смеха почти сразу затихает, вместе с улыбкой.
– Что случилось? – спрашиваю я тихо. – О чём ты вспомнила?
– Ничего. Просто… моя мать тоже имела для меня пару прозвищ. Она их словно копила, чтобы изредка произнести, едва слышно, так, чтобы только я могла услышать. Ничего приятного. – Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. – Но потом я шла на кухню, и повара, все там, всегда заставляли меня чувствовать себя желанной. Главный повар, Майрон, был крупным, крепким мужчиной, который любил хорошие истории или песни. Так что кто-нибудь всегда рассказывал что-то интересное, пока остальные слушали и работали. Или кто-нибудь из персонала учил нас новой песне, и мы пели её все вместе. Майрон всегда говорил: «Истории и песни делают труд легче».
– Ты беспокоишься за его благополучие.
– Я беспокоюсь обо всех них.
– Уверен, они тоже скучают по тебе.
Она играет с лепестками, плавающими на поверхности воды, водя по ним пальцем, и при этом медленно дрейфует в мою сторону. Похоже, она даже не осознаёт, что приближается ко мне.
– А ты? – Она зачерпывает воду ладонью, легко дует на лепестки, заставляя их закружиться. – Расскажи мне о своих хороших воспоминаниях.
– Тебе не интересны жизни драконов.
– Возможно, раньше и нет, – тихо отвечает она. – Но теперь мне интересно.
С неохотой я начинаю рассказывать о вылуплении Варекса, о том, как мы с моими братом и сестрой учились летать, о том, с каким терпением наша мать нас обучала. Как только я начинаю, остановиться становится сложно, и я рассказываю ей о страсти Вилар к стратегии, о том, как она придумывала бесчисленные игры для нас, птенцов. Я вспоминаю, как отец обожал угрей и шёл на любые хитрости, чтобы поймать их. Я делюсь воспоминаниями о полётах моей матери с Варексом, о том, как она наслаждалась грозами и безлунными ночами.
Даже после того, как мы выходим из источника и укутываемся в одеяла, я не могу перестать рассказывать ей всё. Я цитирую строфу из поэмы Гриммав, грубо переведённую с драконьего, и рассказываю, как Мордесса и я стали Наречёнными по настоянию наших семей.
Между моими историями она делится своими – рассказывает о свирепых охотничьих собаках из дворцовых псарен, которые лизали ей руки и скулили, требуя внимания. О пухлых человеческих младенцах и неуклюжих детях, которых она, кажется, любила почти так же, как их собственные родители. О том, как тайком ходила по дворцу, помогая слугам с повседневными делами, потому что ей нравилось быть занятой, чувствовать себя полезной и помогать облегчать их труд.
Когда мы сидим бок о бок в пещере, окружённые нашими воспоминаниями, наши потери становятся чуть легче. И когда мы, наконец, ложимся спать, утомлённые, Серилла пододвигается ближе ко мне в своём одеяле и начинает петь завораживающую мелодию о крыльях и клыках, ветре и море, шёпотах и тьме. Я без слов понимаю, что это песня, которую она сочинила сама, после того как я привёз её на этот остров. Моё горло сжимается, потому что она однажды сказала, что никогда не поёт свои композиции для других. Но сейчас она поёт эту – для меня.
Слёзы скатываются из моих глаз в полумраке – слёзы привязанности, восхищения, изумления, потому что я никогда не слышал песни, которая так идеально воплощала бы дикость, опасность и красоту Уроскелле.
Я просыпаюсь посреди преобразования – магия вибрирует в моих конечностях. В спешке я отползаю от Сериллы и бросаюсь из пещеры, как раз в тот момент, когда моя драконья форма прорывается наружу.
На мгновение, в процессе трансформации, я оказываюсь без тела. Я – ничто. Это самое страшное, что я когда-либо испытывал. Возможно, это похоже на смерть.
Когда всё заканчивается, я встряхиваюсь, расправляя крылья. Раны, где воратрица вырвала мои чешуйки, заживают. Боль ушла, но потребуется несколько недель, чтобы чешуя полностью восстановилась.
Раздражение вцепляется в мою душу горящими когтями. Я яростно взмахиваю хвостом, широко раскрываю пасть и выпускаю поток огня, который накрывает три источника, заставляя густой пар подниматься столбами. Обугленные лепестки кружатся в воздухе, осыпаясь пеплом.
Все идёт не по плану. С тех пор, как умер отец, одна катастрофа сменяет другую. Каждый раз, когда я пытаюсь взять ситуацию под контроль, терплю неудачу. Я устал от этого. Я не привык разбираться с таким количеством эмоций одновременно; я не могу разобрать их, как ракушки, или выстроить в ряд, как кости. Я пытался спрятать их, как тёмные сокровища в глубине пещеры, но они снова вырываются наружу, затопляя меня, давя на плечи. Я спал, но всё равно чувствую себя измотанным. Мы с Сериллой провели блаженный вечер, но с приходом нового утра, когда я снова в своей чешуйчатой форме, наше время вместе кажется таким далёким, словно сон. Тихий покой, который я ощущал, исчез во время внезапного пробуждения, и теперь я чувствую только ярость.
Серилла, завернувшись в одеяло, выходит ко входу в пещеру. Её лицо ещё сонное и слегка покрасневшее.
– Ты снова дракон.
– Очевидно.
Она хмурится.
– Ты ещё ворчливее, чем обычно.
– Мне это не нравится, – рычу я. – Ненавижу, когда меня вынуждают менять тела. Это противоестественно. Я должен был наказать эту колдунью.
– Кроме того, что ты заставил её стать парой Эшвелона? – Она поднимает бровь. – Думаю, этого было достаточно.
– Это было для её же блага. А он влюблён в неё, разве ты не видишь? Ты — человек и должна уметь замечать эти проклятые знаки и понимать, когда кто-то яростно, безнадёжно, мучительно влюблён.
– Ничего себе. – Она моргает, глядя на меня. – Ты заставляешь это звучать таким ужасным.
– Это и есть ужасно. Собирай свои вещи. Пойдём.
– Я хочу снова искупаться в горячем источнике.
– Нет.
Она приподнимает брови и слегка вскидывает голову. На её лице появляется надменное выражение вызова.
– Ты не можешь говорить мне, что делать.
– Ты — моя пленница. Конечно, могу.
Её пальцы театрально подносятся к губам в притворном удивлении.
– Я твоя пленница? Правда? Я совсем об этом забыла. Скажи, дракон, все ли похитители целуют своих пленниц?
– Ты сказала, что сексуальное удовольствие ничего не изменит между нами, – отвечаю я. – Когда я в этой форме, ты будешь делать то, что я скажу, и тогда, когда я скажу.
Её взгляд сверкает вызовом, и она сердито топает обратно в пещеру. Сначала я думаю, что она собирается меня послушаться, потому что она надевает простое белое платье и укладывает все свои вещи в большой свёрток, готовый для путешествия. Но когда упаковка завершена, она оставляет свёрток у входа в пещеру и уходит дальше внутрь.
– Серилла. – Я медленно иду за ней. – Иди сюда.
Она продолжает идти, доходя до конца пещеры, где начинается короткий тоннель.
– Этот тоннель ведёт в тупик, – предупреждаю я её.
– Что? – Она ускользает в тоннель с довольной улыбкой. – Ты не сможешь последовать за мной сюда.
Чёрт.
Я бросаюсь к тоннелю и просовываю голову и шею так далеко, как могу, но она права – мои плечи не пролезают, и я не могу её достать. Мои челюсти с треском захлопываются – злой щелчок, от которого она вздрагивает и ахает, но затем смеётся. Она, блин, смеётся.
– Тебе нужны вода и еда, – говорю я ей. – Тебе всё равно придётся выйти за ними.
Она плюхается на пол и скрещивает руки на груди.
– Отлично. Сиди там и голодай, – рычу я. – Одним ртом меньше кормить. Всё равно еды у нас в обрез.
– Из-за чумы, – говорит она. – Мне до сих пор кажется странным, что она распространилась по всем островам. Что-то же должно было её перенести – птицы, драконы, насекомые… а если насекомые, то, наверное, кровососущие, такие как…
– Кровяные жуки, – тихо произношу я.
– Не знаю, что это, но звучит отвратительно.
Я резко отворачиваюсь от входа в тоннель, подлетаю к выходу из пещеры и взмываю в небо.
Скажи, что я ошибаюсь, Фортуникс. Скажи, что я ошибаюсь, скажи…
У него были кровяные жуки в той пещере, в тех банках. Зачем ему было держать столько? Точно не в качестве питомцев. Должна быть причина, более тёмная цель. Кровяные жуки, заражённые чумой. Если мои подозрения верны, он выпустил их на свободу несколько месяцев назад, зная, что они уничтожат нашу добычу, зная, что они, возможно, даже погубят нескольких драконов.
Зачем?
Потому что, как только наша добыча станет редкостью, нам придётся искать новые охотничьи угодья. Фортуникс должен был знать, что отец не станет захватывать новые острова силой. Родная земля священна для драконов, и мы никогда бы не отняли земли, на которые уже претендуют. Фортуникс знал, что Костяной Король будет торговаться за землю – торговаться с Ворейном, королевством, которому принадлежали ближайшие и богатейшие охотничьи угодья. И, торгуясь с Ворейном, мы стали их союзниками в войне против Электстана – страны, которую Фортуникс ненавидит с тех пор, как они начали охоту на драконов.
Это логично, но я не могу поверить, что он мог так поступить. Должно быть другое объяснение. Это, наверное, просто совпадение или паранойя, порождённая моим горем. Старейшина никогда бы не подверг других драконов опасности.
Дом Фортуникса – треугольная пещера на вершине зубчатого пика. Он живёт там столько, сколько я себя помню. В детстве я мечтал о дне, когда смогу взлететь так высоко. Когда я наконец обрёл достаточно сил и уверенности, я часто посещал его. У него всегда находилось несколько жирных угрей для голодных молодых драконов.
Я ошибаюсь. Это паранойя, я выдумал безумную теорию, которая не может быть дальше от истины. Спросить его об этом, усомниться в его преданности после всего, что мы пережили вместе, – это было бы жестоко. Ему будет больно из-за того, что я поставил под сомнение его верность, пусть даже на мгновение.
И всё же…
Я врываюсь в пещеру, быстро складывая крылья.
Это место едва достаточно велико, чтобы защитить его от стихии, поэтому я с первого взгляда понимаю, что его здесь нет. Нет следов свежей добычи, никакой еды, и его запах уже выветрился. Он не был здесь несколько часов. Возможно, прошлую ночь он провёл на земле.
Как выглядит его человеческая форма? Он ничего не упомянул об этом на собрании клана. Возможно, он стар, слабее большинства, и ему стыдно, чтобы кто-то это увидел.
Его отсутствие раздражает меня. Я хочу разобраться с этим сейчас же. Ещё минуту назад я считал себя жестоким за то, что подозревал его, а теперь не могу уйти отсюда, не получив ответов. Чёрт, мой разум – как косяк рыб, метающийся то в одну сторону, то в другую. Я не могу решить, что делать.
Я вновь вырываюсь из пещеры, с ревом выражая своё раздражение небу. Ответный крик раздаётся с соседней вершины, где два дракона кружат, наслаждаясь солнцем перед охотой. Вместо того чтобы поздороваться с ними, я направляюсь обратно к горячим источникам. Я оставил там Принцессу, но будь я проклят, если она подумает, что выиграла. Я заставлю её выйти и унесу обратно в свою пещеру, где она будет ждать, пока я не решу, что делать – с ней, с Фортуниксом, со всем.
Но когда я поворачиваю к юго-востоку, то замечаю гряду тёмных облаков на горизонте – плотную, угрожающую линию, которая тянется настолько далеко, насколько хватает моего взгляда.
Я уже видел такую облачную гряду однажды, и меня много раз о ней предупреждали. То, что я сейчас вижу, – это Мордворрен, огромный, медленно движущийся шторм, чей гром раскалывает скалы, а молнии могут пробить даже драконью броню. Это космический ураган, состоящий из множества штормовых ячеек, – неестественное, разумное погодное явление, сгущённая локализация нестабильной магии. Это – разрушение.
Отец бесчисленное количество раз предупреждал меня и моих брата и сестру о Мордворрене.
– Если увидите, что он приближается, соберите всё, что сможете, и укройтесь, – говорил он. – Мордворрен — не друг драконам.
В прошлый раз нам повезло. Мордворрен обошёл нас стороной, и Уроскелле ощутил лишь краешек его ярости. На этот раз он направляется прямо к нам. Хотя огромный размер замедлит его, Мордворрен достигнет нас к закату.
Скоро наступит Ребристая луна, а Мордворрен может бушевать днями. Это значит, что наш брачный жар не превратится в радостную, страстную оргию на зелёных полях под весенним небом. Вместо этого всё произойдёт, пока мы будем заперты в пещерах, ожидая, когда смертельные молнии и гром, раскалывающий скалы, утихнут.
Горький смех вырывается из меня. Конечно, именно так должен пройти мой первый брачный сезон. Это подходит ко всем несчастьям, которые обрушились на нас в последнее время.
Мои вопросы о Фортуниксе придётся отложить. Времени нет. Я должен предупредить клан, чтобы мы успели собрать достаточно еды, чтобы пережить этот шторм. Затем каждый дракон должен решить, где он укроется и с кем.