Если бы только я бежал чуть быстрее,
если бы только я был немного сильнее, если бы… если бы…
Я схожу с ума.
Ты ведь не ушла навсегда, правда?
— Письмо номер 12
Артур
Королевство Америка
Вирджиния
Звуки ударов, которые Его Высочество наносит по боксерской груше, эхом разносятся по всему спортзалу. Он тренируется как одержимый параноик, повсюду видящий врагов. Его обнаженный торс покрыт слоем пота, костяшки пальцев сбиты, а лицо усыпано порезами, оставшимися после прошлых тренировок на мечах.
Я прижимаюсь спиной к стене; мышцы ног горят и молят о передышке, но мне нельзя садиться. Я обязана находиться там же, где и он, и притворяться, будто все это не вызывает у меня подступившую к горлу тошноту. Фаворитка Короля — девушка при дворе, обреченная служить ему с того мгновения, как он открывает глаза утром, и до того, как закрывает их ночью.
Удары прекращаются, его грудь тяжело вздымается и опускается, жадно ловя воздух. Он поднимает правую руку — я тут же срываюсь с места и подхожу, держа бутылочку с водой. Не встречаясь с ним взглядом, я протягиваю её и застываю с преклоненной головой, как того требует придворный этикет. Капли крови вновь пачкают пол спортзала. Его костяшки настолько стерты от ударов, что кровь хлещет отовсюду, но его это не волнует — он слишком одержим страхом, который пожирает его даже во сне.
Он делает глоток, и звук сжимаемой в его ладонях пластиковой бутылки нарушает тишину. Мы никогда не разговариваем, я лишь угадываю его жесты и исполняю свои обязанности, тщательно скрывая отвращение ко всему, что он теперь из себя представляет.
Он протягивает руку с пустой бутылкой, я забираю её и возвращаюсь на свое место. Звуки ударов возобновляются с прежней неистовостью, а я остаюсь стоять неподвижно. В ожидании, когда он поднимет правую руку для воды, левую для полотенца, или же просто уйдет, завершив эту мучительную ежедневную тренировку.
Шум у двери привлекает мое внимание. Я поворачиваю голову, и стражник делает мне знак подойти. Никто и никогда не смеет тревожить Короля во время тренировок. Я убираю полотенце со своего плеча и кладу его на полку рядом с бутылками с водой.
— Твое присутствие требуется в саду, — объясняет он.
— Кто меня зовет?
— Придворная дама.
Желудок сжимается от нехорошего предчувствия. Придворная дама Ингрид. Выбранная нынешним Верховным жрецом, она является самой влиятельной женщиной при дворе и обожает выискивать потенциальных предателей в каждом углу дворца, а её гвардейцы всегда готовы беспрекословно повиноваться ей. Она полностью разделяет жесткую идеологию новых жрецов, любит внушать страх и подвергать ужасным наказаниям любого, кто нарушит правила.
— Моя обязанность — прислуживать Его Высочеству, я не могу уйти.
— Стража заменит тебя. У меня приказ сопроводить тебя, прошу сюда. — Он властно вытягивает руку, не терпя никаких возражений. Я вздыхаю, понимая: откажись я, он потащит меня силой. Киваю и следую за ним, и с каждым шагом мысли запутываются в голове тугими узлами. Зачем отправлять за мной стражу? Тревога перехватывает дыхание, но я расслабляю губы и приоткрываю их ровно настолько, чтобы сделать глубокий вдох. Здесь при малейшем намеке на неуверенность тебя бросят в холодную и темную камеру по подозрению в государственной измене.
Запах гари щекочет мне ноздри. Я хмурюсь: неужели что-то горит? Но стражник впереди идет без тени сомнения, словно в происходящем нет ничего странного. Что-то сжигают, я уверена в этом. Вскоре я вижу своих товарищей, выстроившихся в ряд с низко опущенными головами — здесь собрались почти все служащие двора. Сбившись в углу сада, они неподвижно и беспомощно смотрят на огромное пламя перед собой. Но что…
Ингрид в окружении двух телохранителей бросает какие-то вещи в яростно полыхающий огонь. На её губах играет жуткая улыбка, темные волосы собраны в длинный хвост, а морщинки у глаз прорезаются глубже каждый раз, когда она поддается эмоциям.
— О, а вот и ты… — ликует она, едва завидев меня. — …я не хотела, чтобы ты пропустила эту прекрасную церемонию очищения.
Я приподнимаю бровь. Что здесь происходит? Перевожу взгляд на девушек, но ни одной из них не позволено поднять глаз.
— Ты, должно быть, в растерянности, подойди же ближе, давай, — говорит она быстрым взмахом руки. С явной неохотой я шагаю к огромному костру, и ком сжимает мне горло. Я замираю. Я узнаю эти туфли, платья, ожерелья, пижамы, кольца и даже книги. Мои губы приоткрываются, и слеза скатывается по щеке. Я узнаю каждую вещь, потому что всё это — личные вещи придворной дамы Анджелины. Единственные воспоминания, оставшиеся в этом дворце. Как она их нашла?
Они горят, теряя цвет и форму, горят и превращаются в груду темного, грязного пепла.
Почему эти вещи здесь? Я ведь спрятала всё в своей комнате, я защищала их… Я не понимаю. Кто ей их отдал?
— Поразительно, что можно обнаружить, если копнуть поглубже. Правда ведь, Вирджиния? — спрашивает она, но в этот раз я не могу притворяться, не могу скрывать свои чувства, не могу больше разыгрывать этот спектакль, который душит меня последние два года. Я поднимаю голову, даже не пытаясь утаить ярость, закипающую в моих венах.
Она кривит губы в улыбке и пожимает плечами:
— Вы вечно заставляете меня играть роль злодейки, ведете себя как капризные дети. Я так хотела, чтобы вы любили и уважали меня, но, судя по всему… вы были слишком привязаны к этой предательнице.
Сделав глубокий вдох, я сжимаю кулаки и прямо встречаю её взгляд:
— Анджелина, — отчетливо выговариваю я имя по буквам. Страх покидает мое тело, окончательно измотанное этим жестоким цирком, в котором я больше не желаю участвовать.
Ингрид брезгливо кривится:
— В наказание, моя дорогая, мне придется преподать тебе урок, который послужит примером и для твоих товарищей. — Вот чего она искала с самого начала: зацепку, крошечную деталь, хоть что-то, способное оправдать её желание сломить единственного человека при дворе, который не подчиняется ей слепо.
Она делает едва заметный кивок головой, и стражники подталкивают меня к ней, крепко перехватив за руки. Ингрид достает из кармана юбки черный хлыст-трость, разворачивает его и проводит пальцами по его острому наконечнику. Лезвие зловеще поблескивает под лучами солнца.
— Выше локтей.
Одним резким движением рукава моей блузки разрывают в клочья — так стремительно, что я даже не успеваю этого осознать. Я вздрагиваю, когда прохладу, ласкавшую обнаженную кожу, сменяет жгучая, невыносимая боль.
— Пусть это послужит предостережением: память о предателях Короны хранить запрещено. — Она с силой наносит удар по правому предплечью, и полосы мгновенно багровеют от крови. Затем она нацеливает трость точно в то место, где кожа уже лопнула, и наносит новый удар, заставляющий каждую клеточку моего тела вспыхнуть огнем. Я прикусываю язык, подавляя рвущийся наружу крик боли. Я не стану кричать, я не доставлю ей этого удовольствия.
— То, что ты фаворитка Короля, не означает, что тебе дозволено нарушать правила дворца. Ты обязана подчиняться моим приказам, я ясно выразилась?
— Госпожа, я думаю, Вирджиния все поняла… — дрожащий голос Терезы доносится до моих ушей едва различимым шепотом.
Ингрид качает головой:
— О нет, сомневаюсь. Поглядите только, сколько барахла она прятала под своей кроватью! — Она наклоняется, поднимает с земли дневник Анджелины и швыряет его в огонь. — Это неповиновение должно быть наказано самым примерным образом.
Я выдыхаю сквозь накатывающую дрожь, которая перерастает в слезы. Раскиданные по земле книги и руководства, которые Анджелина читала вечерами перед сном… на страницах все еще видны её пометки. Ингрид безразлично топчет их ногами, приближаясь ко мне, вновь заносит трость и бьет еще сильнее:
— О предателях не плачут, — шипит она.
Один, два, три, четыре… восемь, девять, десять.
Она останавливается, переводит дыхание и поправляет волосы. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Кровь струится вниз, образуя темный ручеек, пачкающий землю. Я заставляю себя держать глаза открытыми и не рухнуть на землю, умоляя о пощаде. На правой руке нет ни единого живого места, кожа горит так сильно, словно готова отслоиться от тела.
Придворная дама переносит трость к другой руке и заносит её в воздух; я покорно опускаю голову, готовясь принять новую череду разрывающих ударов.
— Ваше Высочество. — Тон Ингрид, прежде надменный и торжествующий, мгновенно становится покорным и тихим. Она опускает взгляд. — Что привело вас сюда?
Я приподнимаю лицо со слезами на глазах: Эдоардо в сопровождении личной охраны пристально смотрит на мою покрытую кровью руку и сжимает челюсти. На нем серая толстовка, волосы и лоб мокрые от пота.
Он переводит ледяной взгляд на Ингрид:
— Мне теперь нужно ваше разрешение, Дама? — Хладнокровно чеканит он каждое слово.
Позади меня дворцовые девушки и гвардия Ингрид застывают в глубоком, низком поклоне, не смея разогнуться.
— Мой Король, как могли бы вы просить разрешения на перемещение по собственному дворцу? Я лишь показывала прислуге, что происходит, когда нарушаются правила. Это личные вещи предательницы Анджелины Йиферд, — говорит она, указывая указательным пальцем вправо. — Я нашла их под матрасом вашей фаворитки, поэтому я подвергаю её заслуженному наказанию.
Шаги Эдоардо приближаются. Одним ударом ноги он швыряет все оставшиеся книги Анджелины прямо в полыхающее пламя. Я вздрагиваю, сердце замирает в груди. Огонь разгорается сильнее, и дым разносится по воздуху вместе со зловещим запахом горящей бумаги.
Нет…
Последние крупицы памяти о придворной даме Анджелине превращаются в прах за считанные мгновения. Кое-где в повисшей тишине слышатся едва уловимые всхлипы. Я поворачиваю голову: лица девушек искажены судорогой скорби. Скорбь и страх неистово бурлят внутри них, но они подавляют их, чтобы не оказаться обреченными на изгнание или казнь.
Я сжимаю ладони в кулаки и устремляю взгляд на Эдоардо. У нас нет тела, чтобы предать его земле, нам запрещено оплакивать её уход, у нас нет права даже произносить её имя, а теперь… теперь у нас не осталось абсолютно ничего, что напоминало бы о ней.
— Больше нет никаких причин продолжать это публичное судилище. Проблема решена. — Голос Эдоардо звучит спокойно и ровно, словно он только что не уничтожил собственными руками последние вещи женщины, которая его вырастила. Женщины, которая до самых последних минут своей жизни бесконечно верила ему и видела в нем хорошего человека.
— Ваше Высочество, простите меня. Я не думаю, что этого достаточно, девка должна понести суровое наказание.
— Эта девка — фаворитка Короля, а Король здесь я, — гремит Эдоардо. — И я приказываю немедленно прекратить это зрелище. Я достаточно ясно выразился или мне нужно повторить?
Ингрид покорно склоняет голову:
— Как пожелаете, Ваше Высочество.
— Никто не смеет отдавать приказы фаворитке без моего согласия. Наказывать её или поощрять — это моя и только моя забота. Я ясно выразился?
— Да, Ваше Высочество.
Эдоардо поворачивается ко мне, но в моей груди живет лишь глубокое отвращение к этому фальшивому героизму. Я выдерживаю его взгляд, задыхаясь от ярости, которая лишает меня сил. Мерзавец, проклятый мерзавец. Надеюсь, он чувствует всю ту ненависть, горечь и презрение, что полыхают во мне. Надеюсь, он слышит всхлипы девушек, распростертых у его ног и дрожащих от страха выказать хотя бы одну неуместную эмоцию. Надеюсь, всё это будет преследовать его совесть. Надеюсь, он почувствует это и захлебнется в собственной вине.
— У меня заседание совета, — объявляет он с полным безразличием.
И что с того? Я моргаю, и резкая вспышка боли заставляет мои губы исказиться в судорожной гримасе. Порезы горят так сильно, что я не могу даже пошевелить кистью.
Он приоткрывает губы и добавляет:
— Вирджиния, подготовь всё необходимое, мы не можем опаздывать.
С рукой, растерзанной кровоточащими ранами, и телом, бьющимся в ознобе, я, по его мнению, должна как ни в чем не бывало продолжать исполнять свою роль и беспрекословно прислуживать ему.
Чего еще я ожидала от существа, которое предало собственного брата и лишило жизни Лавинию?
Я поднимаюсь на ноги, без поклонов и политеса, пока слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз.
— Как пожелаете. — Этот шепот едва скрывает ядовитую колкость. В полном оцепенении я переступаю порог главных дверей и поднимаюсь по лестнице, направляясь в покои Короля. Гвардейцы, которых я встречаю в коридоре, отводят глаза: никому во дворце не дозволено помогать девушке, наказанной Придворной дамой. Несмотря на струйки крови, стекающие из ран, и мое осунувшееся от муки лицо, никто не смеет остановиться. Этот дворец превратился в место, где любое проявление сострадания может быть расценено как скрытая измена. Какая мерзость.
Я застываю перед дверью. Мне хочется протянуть руку и толкнуть её, но я содрогаюсь от одной мысли о том, что придется пошевелить предплечьем. Вздыхаю, шевелю пальцами, и пульсирующая боль оказывается настолько острой, что я вынуждена стиснуть зубы.
— Ты в ужасном состоянии, давай зайдем. — Мужской голос за спиной застает меня врасплох. Ясс, придворный врач, крепко сжимает в руке белый саквояж и свободной рукой открывает дверь.
— Что ты здесь делаешь?
Дверь за моей спиной закрывается.
Он опускает саквояж на стол, привычным движением распахивает его и достает марлю, антисептик и иглу.
— Боюсь, придется наложить несколько швов. — Он бросает на меня беглый взгляд и поправляет очки на переносице. — И не смотри на меня так, Его Высочество приказал тебя осмотреть.
Эти нелепые слова гулким эхом отдаются в моей голове.
— Нет.
Он моргает:
— Что?
— Я отказываюсь от его приказов. Я сама позабочусь о себе, а теперь, если позволишь, у меня есть обязанности, которые я должна выполнить.
Он замирает, встречаясь со мной взглядом.
— Послушай, Вирджиния, я понимаю, что ты чувствуешь обиду из-за…
— Я сказала, что справлюсь сама. У меня есть хотя бы это право? — шиплю я, и моя нижняя губа начинает подрагивать.
Он опускает голову и кивает. Закрывает саквояж, оставляя часть медикаментов на столе.
— Используй их и, пожалуйста, не нагружай руку, иначе останутся уродливые шрамы.
Я ничего не отвечаю. Он молча выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. «Его Высочество приказал тебя осмотреть». Я гипнотизирую взглядом марлю и антисептик на столе, даже не думая приближаться к ним. Горькая усмешка кривит мои губы; я вонзаю ногти в ладони и поворачиваюсь к гардеробной.
Костюм для заседания совета висит слишком высоко. Проклятие. Я протягиваю левую руку и прикусываю язык, сдерживая крик. Любое движение лишь усиливает жжение от порезов, нанесенных Дамой Ингрид. Аккуратно снимаю костюм с вешалки, стараясь не испачкать его кровью, и раскладываю на кровати, но внезапный сильный приступ головокружения заставляет меня замереть. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Почти готово, нужно лишь продержаться еще немного. Дрожащей ладонью я прижимаю раненую правую руку к груди.
Дверь распахивается с оглушительным грохотом, и я вздрагиваю от испуга: в покои входят двое мужчин из личной охраны Короля, а за ними — Его Величество Эдоардо.
Его лицо застыло в ледяной, непроницаемой маске.
— Держите её. — Всего два слова, и его люди мгновенно окружают меня. Он хочет завершить работу Ингрид? Это и есть то самое наказание, о котором она говорила? Я пячусь назад, но один из гвардейцев хватает меня за плечо и бесцеремонно поднимает мою правую руку, заставляя меня застонать от боли. Эдоардо проходит мимо, приближается к столику, открывает антисептик и смачивает марлевые салфетки. Что он творит? Он разворачивается и прижимает их прямо к кровоточащим порезам.
Я судорожно вздрагиваю, жжение удваивается там, где марля касается лопнувшей кожи. Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Пытаюсь вырвать руку, но его люди лишают меня любой возможности двигаться.
— Я сказала, что сделаю всё сама, — чеканю я каждое слово, чувствуя, как язык горит от ярости.
— У фаворитки Короля не может быть ран на руках, которые мешают ей исполнять свои обязанности наилучшим образом. — Этот ровный, бесстрастный тон лишь подпитывает то омерзение, что я испытываю к нему. Эдоардо поворачивается к одному из гвардейцев: — Позови придворного врача, нужно наложить швы.
— Слушаюсь, Сир, — кивает стражник и спешно покидает комнату.
Что он о себе возомнил?
— Я сказала, что не хочу! — Мой голос срывается на крик, неистовый гнев переполняет меня и вырывается наружу. — Как мне еще повторить это вам, Ваша Светлость? Я не хочу, чтобы вы прикасались ко мне, не хочу видеть вас дольше необходимого, не хочу принимать вашу жалкую милость. Вы вызываете у меня тошноту!
Его глаза оценивающе сканируют меня с головы до ног. Он — собранный и невозмутимый, я — превращенная в комок дрожи и крови. Мое дыхание учащено, глаза полны слез, пропитанных ненавистью, а желудок сжат так сильно, что мне трудно сделать даже короткий вдох.
Придворный врач заходит в покои во второй раз, отвешивает короткий поклон Королю, после чего подходит к столу и открывает свой саквояж.
— Я сказала, что не хочу, — шиплю я, чувствуя, как нервы натянуты до предела.
Эдоардо отходит вглубь комнаты, прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Мои желания не значат абсолютно ничего против воли Короля целой нации, повелевающего армиями. Он безразлично смотрит в потолок, не обращая внимания на злость, которая буквально разрывает мне внутренности.
Что-то прокалывает кожу; я вздрагиваю и резко дергаюсь, но люди Эдоардо намертво фиксируют мои плечи и усиливают хватку. Я опускаю взгляд: на моем правом предплечье кончик иглы стремительно стягивает края порезов, оставленных Ингрид. Врач орудует инструментом ловко и легко, продевая нить из одного лоскута кожи в другой и затягивая узелки.
— Тебе нельзя нагружать руку, я оставлю таблетки от боли. Кроме того, в первые дни нужно менять повязки и обрабатывать раны. — Он закрывает швы прямоугольными пластырями и бинтует руку до самого локтя. Затем складывает инструменты обратно в саквояж, поворачивается к Королю и склоняет голову: — Ваше Высочество, здесь я закончил.
Короткий кивок в знак согласия.
— Можешь идти. — Эдоардо переводит взгляд на гвардейцев за моей спиной: — Вы тоже, оставьте нас наедине.
Королевская охрана и врач покидают комнату. Дверь закрывается, и, между нами, тяжелым туманом повисает тишина. Что еще ему нужно? Неужели он так и не понял, насколько сильно я его ненавижу?
Он издает тихий вздох, отстраняется от стены и медленно подходит ко мне. Достает что-то из кармана, скрывая это в ладони.
— Если хочешь ненавидеть меня, убедись, что у тебя достаточно сил, чтобы выдержать эту ненависть.
— До или после того, как вы воспользуетесь своей властью, чтобы уничтожить всё живое?
И он прекрасно понимает, что я имею в виду не только сегодняшний случай. Он отлично знает, что никто и никогда не забудет, как он убил Лавинию. Трус, неспособный нести бремя короны. Трус, неспособный защитить свой народ от тех, кто морит его голодом.
Он делает движение в мою сторону, но я резко отступаю.
— Я не требую от тебя слепого повиновения, какого жду от любого гражданина этой страны. Но при других людях не переходи черту, не бунтуй, иначе…
— Иначе вы приговорите меня к смерти точно так же, как поступили с Дамой?
Он качает головой:
— Я никого не приговаривал.
— Вы защитили её? Возразили против её казни? Нет, и я прекрасно это помню. Вы и пальцем не пошевелили ради женщины, которая вас вырастила. И если я все еще нахожусь при этом дворе и прислуживаю вам, то лишь потому, что уважаю последнюю волю Анджелины и обещание, которое я ей дала, — едва ли не выплевываю я слова, чувствуя, как узел, завязавшийся в груди, рвется наружу.
Он удивленно приподнимает бровь:
— Обещание? — шепчет он, и впервые на этой маске холода и апатии, которую он носит каждый день, появляется трещина. — Какое обещание?
Последние мгновения жизни Дамы всплывают в моей памяти, и слезы вновь подступают к глазам:
— Не оставлять вас одного.
Минута абсолютного молчания. Слезы застилают его глаза, но не падают, удерживаемые железным самообладанием. Может, даже они боятся приказов Короля этой нации?
Глаза, черные как смоль, но в то же время хрупкие, словно треснувший кристалл, готовый вот-вот разлететься на тысячи осколков. Это противоречие сбивает меня с толку и повергает в замешательство: то, что я вижу на его лице, напрочь расходится с образом человека, который всего несколько минут назад хладнокровно сжег любую память о Даме.
Он протягивает руку; я пячусь, но он слегка касается моего левого бока и удерживает меня на месте. Что…? Пальцами он едва ощутимо надавливает на мои волосы.
— Я один из самых ужасных монстров, так что ты совершенно права, когда смотришь на меня с ненавистью. Продолжай в том же духе, мне это нужно, чтобы помнить: я не достоин вести за собой свой народ. — Под его глазами залегли глубокие тени, пока он аккуратно вплетает что-то в мои волосы. — Но приглушай свои чувства перед остальными, потому что любая твоя эмоция написана у тебя на лице. — Он отпускает меня и делает шаг назад, после чего указывает рукой на дверь: — Ты свободна.
Ком в горле душит меня, я не нахожу слов для ответа. По крайней мере, он понял, насколько сильно я желаю ему сгинуть с лица земли. Я прохожу мимо него и выскальзываю из комнаты.
— Лицемер, — шиплю я сквозь зубы.
Иду по длинной бордовой ковровой дорожке, ведущей к лестнице, но собственное отражение в витражных окнах заставляет меня замереть. Что-то поблескивает в моих волосах; я поднимаю руку и бережно снимаю это. Серебряная заколка, украшенная листьями, усыпанными крошечными бриллиантами.
«Я уверена, что Эдоардо никогда не причинит мне вреда, я вырастила его как родного сына».
— Это же… — слова с трудом срываются с губ, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец переливаются через край, оставляя мокрые дорожки на моих щеках. Человек, играющий роль безэмоционального Короля, втайне хранил у себя заколку Анджелины.
«Эдоардо может казаться самым холодным из мужчин, и ему нравится заставлять других верить в это, но он никогда таким не был».