Я же говорил тебе, что ненавижу есть в одиночестве, и именно поэтому установил правило номер один. Я должен был сказать тебе кое-что еще: я ненавижу жить без тебя.
— Письмо номер 93
Артур
Ясмин
Еда на столе источает восхитительный аромат — Мари приготовила столько порций, что можно было бы досыта накормить целую армию. Я вяло ковыряюсь вилкой в тарелке; желудок стягивается всё туже, превращаясь в тугой, спазмированный узел, и от одной мысли о том, чтобы проглотить хоть кусочек, меня начинает тошнить. Тонкая струйка пара, поднимающаяся от горячего мяса, в точности повторяет очертания дыма, который преследует меня в кошмарах последние дни. Я до боли сжимаю вилку в пальцах. «Угроза для всего человечества». Я судорожно мотаю головой и делаю глубокий вдох. Катастрофа. Живая бомба. Опасность для любого, кто окажется рядом. Очередной подступивший к горлу рвотный позыв буквально перекрывает мне дыхание.
— Милая, почему ты ничего не ешь? — в голосе Мари слышна искренняя, глубокая тревога.
Я натянуто улыбаюсь, едва разжимая губы: — У меня просто немного прихватило живот.
И это даже не совсем ложь — последние два дня я физически не могу впихнуть в себя ни единого крекера. Но уж точно я не могу вывалить на них правду.
— Придется вести тебя к врачу, — ворчит Ханс в перерыве между тяжелыми глотками. — Нельзя так долго сидеть на голодном пайке, ты же таешь прямо на глазах, кожа да кости остались.
— Мне просто нужно немного отлежаться, всё пройдет, — едва слышно шепчу я.
Их взгляды буквально сочатся неподдельной, удушающей заботой. Потрясающе. Мало того что я без конца пичкаю их грязной ложью, так теперь еще и заставляю страдать из-за меня.
— Правда, ничего страшного, — добавляю я, пытаясь звучать убедительно.
— Ты что-то недоговариваешь, сестра? — Лоффи с хрустом вонзает зубы в жареную картофелину. — Ты всегда так делаешь, когда врешь.
Он жует с набитым ртом, пачкая соусом пухлые щеки.
Я удивленно выгибаю брови: — Как — «так»?
— Убегаешь как трусиха.
Я испуганно хлопаю ресницами, у меня едва челюсть не отваливается от такой прямоты. За этим невинным, детским лицом скрывается пугающе острое шестое чувство и феноменальная наблюдательность, которую этот мелкий паршивец выдает без каких-либо фильтров. А ведь ему всего восемь лет от роду.
— Лоффи! — строго осаживает его Мари, после чего поворачивается ко мне и мягко кладет ладонь мне на плечо.
Я мгновенно каменею. Перед глазами тут же вспыхивает лицо Аласи, искаженное дикой болью, и кислород снова вышибает из моих легких.
— Ты стала такой тихой после того праздника фонариков… — продолжает Мари. — Просто помни, что ты всегда можешь во всем на нас положиться. Мы — твоя семья.
Праздник фонариков. Тот самый день, когда я заживо сожгла тех людей.
Я судорожно киваю, перехватываю вилку, подцепляю немного шпината и силой заталкиваю его в рот. — Всё в порядке, честное слово, — бормочу я, заставляя себя жевать так, словно ничего не происходит. — Просто… немного устала.
Мари понимающе кивает, её рука наконец соскальзывает с моего плеча, и я снова получаю возможность дышать.
— Соседи говорят, что у южного побережья рыба сейчас особенно нежная. Надо бы съездить туда… — Ханс берет инициативу в свои руки, полностью переключая внимание Мари на себя.
Это дает мне секундную передышку в бесконечном круговороте лжи, которым я их окружила. Я аккуратно опускаю вилку. Шпинат намертво застрял комком в горле и категорически отказывается идти дальше. Я незаметно беру бумажную салфетку, подношу к губам, незаметно выплевываю всё туда и намертво зажимаю комок в кулаке.
— Ой, папа, я тоже хочу с вами на рыбалку! — канючит Лоффи, размахивая руками.
Я быстро подхватываю свою тарелку, уношу её в кухню, ставлю в раковину, а скомканную салфетку швыряю на самое дно мусорного ведра.
Мари за столом качает головой: — Лоффи, ты еще слишком мал и неуклюж, чтобы рыбачить с отцом на глубине.
— Это кто еще из нас неуклюжий?! В прошлый раз это была простая ошибка в расчетах, я вообще-то крючок тестировал на прочность! — оскорбленно вопит Лоффи, комично раздувая грудь.
— Ах, вот как? — добродушно хохочет Ханс. — Так вот почему ты в итоге летел в воду вверх тормашками, а за собой тебя тащила какая-то плотва?
— Это была трехголовая акула!
Их звонкий, счастливый смех заполняет весь дом. Я мертвой хваткой вцепляюсь в края раковины, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. Они ведь могут в любой момент забрать меня у них. За шкирку вышвырнуть из этой идиллии. В конце концов, я здесь — всего лишь чужеродная, грубая заплатка на красивом семейном холсте, которая никогда не впишется в общую картину, а наоборот — рискует сжечь её дотла. Даже если я этого не хочу. Я сжимаю пальцы в кулаки, вонзая ногти глубоко в кожу ладоней. Я хочу остаться с ними как можно дольше… Пусть эта семья мне не принадлежит, пусть это место никогда не было моим настоящим домом. Горло сжимает удушливый спазм, а глаза предательски застилают слезы. Я быстро перехожу в прихожую, сдергиваю с вешалки куртку и натягиваю сапоги.
— Ты куда, сестра? — Лоффи, любопытный как сто чертей, тут же спрыгивает со стула и семенит за мной.
Ханс и Мари тоже оборачиваются. Я не могу ни открыться им, ни объяснить, что за чертовщина со мной происходит, ни признаться, что до безумия, до дрожи в коленях боюсь оказаться настолько опасной тварью, что мне навсегда запретят их видеть. И что мне прикажете соврать? «Я иду к Олсенам, потому что если я не научусь держать себя в руках, то в один прекрасный день случайно превращу вашего сына в горстку пепла»?
— Аласи попросила меня помочь ей, — снова вру я, глядя им в глаза. — Нужно раздать сухпайки и теплые одеяла бездомным в кварталах. Могу задержаться, так что не ждите меня к ужину.
Лицо Мари мгновенно добреет и озаряется улыбкой: — Ох, ну конечно! Олсены всегда были такими чуткими и милосердными… Тебе определенно пойдет на пользу немного развеяться и провести время с ней. Лоффи, отстань от сестры, живо за стол доедать!
Я опускаю взгляд на мелкого и натыкаюсь на его подозрительный, прищуренный взор. Я присаживаюсь перед ним на корточки, застегивая сначала правый сапог, затем левый. — Что не так? — тихо спрашиваю я.
— Ты какая-то странная, — он упрямо скрещивает руки на груди.
О да, малыш, ты даже не представляешь насколько. — Тебе кажется, — я пытаюсь выдавить из себя беззаботную улыбку, чтобы поскорее замять тему, но Лоффи решительно делает шаг ко мне.
Я судорожно сглатываю и рефлекторно прячу руки за спину. Главное — не прикасаться к нему. Последние три дня я маниакально избегаю любого прямого контакта с людьми: если мне нужно поправить на нем тяжелую куртку, я беру его строго за плечи ткани, а если надо увести — тащу исключительно за лямку рюкзака. Но сейчас на нем нет ни куртки, ни рюкзака, а его ладошки оказываются опасно близко к моему лицу.
— Ты с кем-то тайно встречаешься. С парнем, — безапелляционно заявляет этот мелкий прорицатель, и я едва не прыскаю со смеху ему в лицо от абсурдности обвинения.
— Лоффи, не выдумывай…
Он внезапно кладет ладошку мне на макушку и совершенно серьезно произносит: — Просто знай: если этот ублюдок сделает тебе больно, я вскрою ему грудную клетку и сожру его чертово сердце.
Несмотря на то какими дикими, жестокими и первобытными кажутся эти слова, в этой его неуклюжей, собственнической защите столько чистой детской любви, что у меня мгновенно перехватывает дыхание, а к глазам подступают слезы.
— Обещаешь, Дорси? — шепчу я с трудом.
Лоффи резко прикладывает ладонь к виску, картинно вытягиваясь в струнку, словно преданный солдат: — Обещаю, Дорси.
Мои ладони пылают, они сплошь покрыты багровыми пятнами и сочащимися волдырями. Пот крупными каплями застилает глаза и стекает по щекам, но я не имею права останавливаться. Я обязана выдержать. Я не могу позволить себе еще одну ошибку. Намертво зажмурив глаза, я до хруста впиваюсь пальцами в предплечье Артура и полностью отпускаю контроль над разумом и телом. Мощный разряд чистой статической энергии прошибает меня изнутри от макушки до пят.
— Не вздумай останавливаться, — шелестит над ухом хриплый шепот Артура.
Я яростно стискиваю зубы. Такое чувство, будто вся кожа покрывается жидким огнем, который заживо сжирает меня изнутри, питаясь моим телом. Перед глазами всё плывет, колени подгибаются, и я с глухим стуком роняю свое тело на бетонный пол, наконец выпуская его руку из хватки. Из моей груди вырывается хриплый, свистящий хлыст, когда я отчаянно пытаюсь сделать хотя бы глоток воздуха. Элайджа тут же падает на колени рядом со мной, осторожно смачивая мой лоб прохладной водой, и блаженное спасительное облегчение медленно, по капле возвращает меня к жизни. Раскаленная температура внутри падает, оставляя меня один на один с крупной, непрекращающейся дрожью во всем теле.
— Заново, — непреклонно требует Артур.
— Это уже пятый раз подряд. Ей необходима передышка, — Элайджа решительно подхватывает меня под мышки и помогает принять вертикальное положение. Он принимает на себя добрую половину моего веса, и зрение постепенно проясняется.
Я не имею права сдаваться сейчас. Я отчаянно мотаю головой: — Нет… я справлюсь.
Я сознательно игнорирую пульсирующие ожоги и волдыри на ладонях, которые, кажется, готовы лопнуть от малейшего движения. Дикая усталость выжигает мышцы до основания, но я заставляю себя дышать. Я должна это сделать. Чего бы мне это ни стоило.
— Я лишь говорю, что её тело критически перегрето. Нам нужно искать другой подход, иначе…
Я силой отстраняюсь от Элайджи. Я бесконечно благодарна ему за эти робкие попытки защитить меня, но я не собираюсь малодушно тормозить или бежать. Если я прямо сейчас не докажу им, что способна контролировать этот ад внутри себя и не представляю опасности для окружающих, мне придется навсегда распрощаться с тем крошечным кусочком нормальной жизни, который я себе урвала. Я снова превращусь в безликое ничто без имени и крыши над головой, стану бродячим призраком без документов и прошлого. И никто из этих людей никогда в жизни меня не поймет.
Сделав глубокий, судорожный вдох, я снова протягиваю свои изувеченные пальцы к ладоням Артура. В отличие от моих, его руки кажутся абсолютно гладкими и безупречными, на них нет ни единого следа от ожогов.
Он коротко, пренебрежительно щелкает языком за щекой: — Ты пытаешься кормить пламя собственным страхом. Это тупиковый путь, это никогда не сработает. Она ведь всё чувствует, понимаешь?
Я непонимающе приоткрываю рот: — Она? О ком ты…
Артур медленно проводит подушечкой большого пальца по моим воспаленным багровым ожогам, и я инстинктивно вскрикиваю, дергаясь от пронзительной боли.
— Твоя вспышка. Пламя прекрасно видит, что ты до усрачки его боишься. А огонь по своей природе никогда не уживется со страхом. Ты должна искренне полюбить его, возвести в абсолют, боготворить. Иначе оно просто сожрет тебя дотла, не оставив даже пепла.
Он с силой сжимает мою руку в своей ладони, абсолютно игнорируя то, как его кожа сдирает мои сочащиеся волдыри. Я беспомощно хриплю от невыносимой, адской боли, которая острой вспышкой стреляет прямо в мозг. Но чем сильнее я пытаюсь вырваться, тем жестче становится его хватка. На долю секунды наши взгляды пересекаются, и он даже не пытается скрыть глухое, леденящее презрение, застывшее в его глазах. Я искренне не понимаю этого человека. Он всегда смотрит на меня так, словно я — какая-то фатальная ошибка природы, досадный сбой в системе, который просто путается под ногами и тормозит его великую миссию.
Артур резко отворачивается, брезгливо разжимая пальцы: — Ты халтуришь. Ты не выкладываешься даже на половину. С такой скоростью твоя собственная немощность сожрет тебя гораздо раньше, чем любое Королевство. Хотя, если подумать, именно этого ты и добиваешься в глубине души. Тебе просто нравится вызывать у всех жалость и казаться беспомощной жертвой.
— Да что ты вообще можешь знать о том, чего я добиваюсь?! — я яростно скалю зубы, и мощная, удушающая волна первобытного жара мгновенно взмывает вверх, заполняя грудную клетку. Я физически чувствую, как она сокрушительной силой давит изнутри на ребра и грудину, отчаянно пытаясь вырваться наружу, но намертво упирается в какой-то невидимый внутренний барьер.
— О, это очевидно без лишних слов. Ты едва держишься на ногах и монотонно совершаешь одни и те же идиотские ошибки, напрочь игнорируя всё, что я тебе говорю. Ты до дрожи боишься силы, которая живет внутри твоего собственного тела. С таким настроем у тебя никогда ничего не выйдет.
Этот его высокомерный, покровительственный тон и ледяное пренебрежение действуют на мою и без того расшатанную нервную систему как оголенный провод.
— Что ты… что ты понимаешь?! — задыхаясь, выкрикиваю я, пока тело сотрясает крупная, непрекращающаяся дрожь. Кончики пальцев начинает неистово покалывать от какого-то дикого, необъяснимого импульса.
Артур лишь кривит губы в наглой, издевательской усмешке: — Мне не нужно много понимать, чтобы констатировать очевидное. Это просто неоспоримый факт.
Мощная электрическая дуга с треском прошивает мне руки. Я инстинктивно разжимаю пальцы, выпуская его ладони, и в то же мгновение из моих окровавленных подушечек с шипением вырывается идеальный, ослепительно-синий огненный шар. Получилось… Я смогла! Но прямо в этом сиянии перед моими глазами отчетливо проецируется жуткий образ Аласи, объятой бушующим пламенем, и меня мгновенно накрывает лавина леденящей паники. Огонь тут же с тихим хлопком растворяется в воздухе, оставив после себя лишь обугленные ладони, покрытые тонкой, сожженной до мяса кожей. Я с хрипом валюсь на бетонный пол. Элайджа оказывается рядом в ту же секунду — он тут же брызгает на мои изувеченные кисти охлаждающим спреем, который на пару мгновений притупляет эту разрывающую, адскую боль.
— На пять секунд дольше, чем в прошлый раз, — сухо констатирует Артур, даже не наклоняясь. — Всё равно ничтожно мало. Мы даже близко не подошли к минимально приемлемому результату.
— Нельзя требовать от неё всего и сразу, Артур, — Элайджа решительно встает на мою защиту.
Мое сердце колотится в груди как бешеное; если бы я съела хоть что-то за этим чертовым семейным обедом, меня бы сейчас гарантированно вывернуло наизнанку прямо здесь.
— У нас осталось меньше десяти дней, — отрезает Артур, и в его голосе сквозит сталь. — И твои сюсюканья с ней ни хрена нам не помогут.
Сюсюканья? Я бросаю на него свирепый, полный жгучей ненависти взгляд. Этот ублюдок вообще видит, в каком я состоянии?!
— Я сейчас принесу мазь и лед, побудь здесь, — Элайджа быстро поднимается на ноги и уходит, оставляя нас наедине в этом удушающем полумраке.
Остатки нерастраченной ярости до сих пор покалывают кончики моих пальцев. Стоя на коленях, я с трудом закидываю голову назад и натыкаюсь на его хмурый взгляд, в котором, как обычно, читается лишь холодное, леденящее отвращение. Я судорожно пытаюсь поймать ртом воздух: — Тебе… тебе легко говорить, когда не твоё тело горит заживо, правда? Всё, что ты умеешь — это стоять на вершине своей колокольни и судить меня, даже не пытаясь понять, через что я прохожу, — слова пулеметной очередью вылетают из моего горла, пока сердце бьется где-то в районе подбородка. — Ты смотришь на меня только для того, чтобы в очередной раз напомнить, какое я огнедышащее чудовище. Знаешь… всё было бы гораздо проще, если бы в твоей идеальной оболочке нашлась хотя бы капля банальной эмпатии.
— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? — в его глазах на мгновение вспыхивает такое отчетливое, концентрированное желание стереть меня с лица земли, что у меня перехватывает дыхание.
Пошатываясь и цепляясь за стену, я с трудом поднимаюсь во весь рост: — Я хочу, чтобы на меня для начала перестали смотреть как на гребаную мину замедленного действия! — Но мои слова отскакивают от него, как от каменной стены; его лицо остается абсолютно бесстрастным. — Впрочем, для тебя это слишком сложная концепция. Тебе ведь куда привычнее продолжать втаптывать меня в грязь. Интересно, в какую такую глубокую задницу ты закопал всё свое человеческое?
Артур слегка наклоняет голову набок, словно моя тирада лишь слегка его позабавила, не оставив на его идеальном лице ни единого эмоционального следа. В этот момент я отчетливо понимаю: эта его ледяная маска, которую он носит с таким безупречным изяществом — вовсе не защита. Ему действительно плевать. Абсолютно на всех.
Он равнодушно передергивает плечами: — Где-то очень далеко и глубоко. А может, у меня её никогда и не было, кто знает. Но на твоем месте я бы тратил энергию не на это дешевое нытье, а на то, чтобы наконец повернуться лицом к своим страхам. Знаешь, маленькая мисс, обладать сокрушительной силой — вовсе не страшно.
— Быть настолько сильной, чтобы калечить и убивать людей — вот что страшно! — перебиваю я его, чувствуя, как в горле встает удушливый ком. — Ты сам прекрасно видел, что я сделала с Аласи! А до этого — с теми подонками на фестивале!
Артур медленно проводит языком по губам: — И что ты предлагаешь? Сесть в кружок, взяться за руки и поплакать вместе? Ты сожгла тех ублюдков? Да, сожгла. И что с того? Мир должен сказать тебе спасибо за то, что ты очистила его от двух ничтожеств, у которых явно были на твой счет самые грязные намерения. Но раз уж твоя нежная совесть до сих пор спать тебе не дает, так и быть, напомни ей: это я их зарезал. И это было чертовски изысканное удовольствие — насаживать их на клинок и слушать, как они хрипят, испуская последний вздох. Ты всего лишь утилизировала трупы, так что успокойся.
Я испуганно уставляюсь на него, не в силах вымолвить ни слова. Изысканное удовольствие? То, что заставляет меня просыпаться в холодном поту посреди ночи, для него — чистый кайф. Он рассуждает о человеческих жизнях, которые сам же и оборвал, как о никчемных фигурах на огромной шахматной доске, где он единолично устанавливает правила.
Он делает стремительный шаг вперед, сокращая расстояние, между нами, до каких-то жалких сантиметров: — Если ты так сильно до смерти напугана тем, что случилось с Аласи, тебе стоит научиться принимать свои импульсы, а не зажимать их внутри, как последняя трусиха.
Я судорожно стискиваю челюсти, чувствуя, как по коже пробегает очередная волна озноба. По его логике, я должна с гордостью носить этот шрам, который сама же ей и оставила? Он вообще соображает, что несет?
— Ты сжигаешь всё, к чему прикасаешься. Ну и что? Что в этом пугающего? Ровным счетом ничего. Огонь не должен внушать тебе ужас, Ясмин. А вот твоя слепая ненависть к самой себе — должна. Потому что именно она делает тебя жалкой и ничтожной. То, что ты не можешь контролировать, в итоге тебя убьет — вбей это в свою пустую голову и начни наконец бороться, вместо того чтобы размазывать сопли по лицу. Проблема ведь не в огне. Проблема в том, как ты сама себя видишь.
Мои плечи бессильно опускаются. Его жестокие, безжалостные слова набатом гремят в моих ушах, прошибая до самых глубин души. Артур спокойно обходит меня, и эхо его размеренных шагов медленно затихает в коридоре. И в это же мгновение тугой узел в моем желудке, державший меня в заложниках столько дней, внезапно ослабевает. Тяжелый, свинцовый пресс на груди растворяется в один миг.
— Жалкая и ничтожная… — едва слышно выдыхаю я в пустоту.
Я опускаю взгляд на свои изувеченные ладони, чувствуя, как тугой клубок противоречий в горле начинает медленно распутываться. Черт возьми, а ведь он прав. Я сама наказываю себя и просто проецирую на окружающих то жестокое осуждение, которым ежедневно пытаю себя изнутри.
— А вот и я, прости, что подзадержался, — негромкий голос Элайджи бесцеремонно вырывает меня из карусели мыслей.
Я оборачиваюсь и вижу в его руках белый медицинский чемоданчик, а следом за ним в дверной проем заходят Нанук и Аласи, нагруженные пакетами с сэндвичами и газировкой. Мой взгляд тут же намертво приковывается к плотной белой повязке, которая закрывает левое предплечье Аласи. Заметив это, она тут же испуганно прячет руку за спину и картинно дует губы: — Ты что, завалила всю кухню этими чертовски вкусными бутербродами только потому, что решила, будто я теперь инвалид и не могу пользоваться рукой? Если так, то давай, сожги мне и вторую, я не против!
Эта её глупая, милая шутка заставляет меня слабо улыбнуться. Они вдвоем без лишних слов усаживаются прямо на синий тренировочный мат, вываливая сэндвичи в фольге и бутылки прямо в центр.
Элайджа аккуратно подходит ко мне ближе: — Артур сказал, что хочет продолжить тренировку сразу после ужина, так что давай сюда свои руки, посмотрим… — тихо бормочет он, открывая баночку и начиная осторожно втирать густую мазь в мои ожоги.
Я судорожно зажмуриваюсь и до хруста сжимаю челюсти. Жжет просто невыносимо, до искр из глаз. Закончив, он плотно и профессионально фиксирует бинты на моих ладонях.
— Тебе нужно съесть хотя бы пару кусочков, чтобы совсем не растерять силы. Опирайся на меня. — Он протягивает мне свое предплечье.
Ему действительно плевать на то, что я могу покалечить его, или он просто не верит, что я на такое способна? Элайджа поднимает голову и смотрит на меня таким мягким, понимающим взглядом, словно без труда читает каждую строчку в моих мыслях: — Ты меня не обожжешь, Ясмин. Я уверен.
Я аккуратно беру его за плотную ткань рукава, панически боясь даже случайно коснуться голой кожи. А ведь это действительно правда: это я, и только я проецирую на них свой собственный страх. Удивительно, как Артур умудряется с такой хирургической точностью находить мои самые уязвимые, израненные места, вытаскивая их на свет так, словно он полноправный хозяин моего разума. Но самое жуткое во всем этом — мне это больше не кажется чем-то неправильным или чужеродным. Как будто, так и должно быть.
Элайджа бережно помогает мне усесться на мат и устраивается по правую руку от меня. Нанук тут же протягивает мне увесистый сверток в блестящей фольге: — Прошу, Ваше Величество Чудо-Женщина.
Этот дурацкий комиксный титул заставляет меня искренне улыбнуться, на несколько секунд вытесняя пульсирующую боль в руках. — Спасибо, — едва слышно шепчу я, аккуратно опуская сэндвич перед собой, после чего перевожу взгляд на Аласи.
Она с заметным трудом и гримасой боли пытается скрутить пробку с бутылки воды. Господи, какую же невыносимую боль я ей причинила…
— Если ты продолжишь смотреть на меня так, словно я ветеран боевых действий, мне придется притвориться мертвой прямо здесь, — Аласи оборачивается ко мне и тепло, открыто улыбается. — Всё со мной в порядке, Ясмин, это просто мелкий шрам. Ничего смертельного, и уж точно это не повод грызть себя изнутри и бояться поднять на меня глаза.
Последние остатки спазма в моем желудке окончательно капитулируют перед её словами. — Ты… ты правда меня не боишься? — шепчу я, и в этот момент в моей голове словно вспыхивает лампочка.
— Я похожа на испуганную лань, Ясмин? — Она делает ленивый глоток воды. — Мы все сидим здесь, прямо рядом с тобой. И поверь мне, если бы мы действительно тебя боялись, нас бы уже давно здесь не было.
«Проблема ведь не в огне. Проблема в том, как ты сама себя видишь». Я потрясенно хлопаю глазами. Черт возьми, а ведь этот негодяй Артур был абсолютно прав.
Нанук демонстративно хлопает в ладоши, прерывая нашу сентиментальную паузу: — Так, в моем присутствии во время еды разговоры запрещены, иначе я арестую вас всех за создание помех правосудию!
Аласи тут же со смехом отвешивает ему увесистый подзатыльник: — Придурок, твой набитый желудок — это еще не правосудие!
Нанук недовольно разворачивается к ней, бурча под нос какое-то невнятное ругательство, и между ними мгновенно вспыхивает их фирменная, привычная семейная перепалка. Элайджа ободряюще кивает на бутерброд, который лежит передо мной, а я лишь скептически выгибаю бровь. Его бесконечная, трогательная забота кажется мне одновременно такой родной и в то же время пугающе чужой.
— Ладно, — сдаюсь я, аккуратно подхватываю сэндвич и откусываю приличный кусок.
Я спокойно жую, и — о чудо — никакого привычного чувства вины или удушающего пресса. Я осторожно кладу руку на живот: ни намека на тошноту или спазмы. Слова Артура словно сорвали какой-то невидимый внутренний предохранитель, и мне чертовски сильно не хочется этого признавать, но это факт.
— Элайджа, — тихо зову я его, проглотив кусок. — Спасибо тебе.
Он удивленно поднимает глаза: — За что?
За то, что ты меня не боишься, — вертится у меня на языке.
— За то, что обрабатываешь мои раны, держишь меня, когда у меня подкашиваются ноги, защищаешь перед ним, помогаешь подняться… За то, что следишь, чтобы я ела, и прикасаешься ко мне без этого панического ужаса случайно превратиться в горстку пепла. — Когда я озвучиваю весь этот список вслух, масштаб его заботы поражает меня еще сильнее. — Это… это действительно очень много значит для меня.
Нанук тут же бесцеремонно притягивает Элайджу за плечо, прерывая момент: — Да ладно тебе, наш Элайджа просто местный разнорабочий и по совместительству главный якорь нашей банды. Несмотря на всю свою суровую и грозную мину, в душе он — обычный плюшевый панда.
Элайджа лишь страдальчески закатывает глаза и аккуратно сбрасывает его руку со своего плеча: — Тебе не нужно нас благодарить, Ясмин. Это самое малое, что мы можем сделать для тебя в обмен на… — его голос внезапно обрывается, а взгляд становится пугающе серьезным.
В обмен на что? Я удивленно приоткрываю рот, готовая сорвать этот вопрос с губ, но он технично опережает меня, указывая пальцем на нетронутый сверток: — А это чей сэндвич? Артур свой так и не забрал?
— Забыл, наверное, ну или вообще не знал, что мы их принесем, — пожимает плечами Нанук. — В любом случае, какова бы ни была причина, правило номер один: никогда не беспокой человека на холме.
Аласи одаривает его уничтожающим, свирепым взглядом: — Хватит нести чушь, просто жуй свой бутерброд.
Элайджа спокойно поднимается на ноги, и его лицо снова принимает привычное, безмятежное выражение: — Я отнесу ему. Скоро вернусь. А ты пока ешь, Ясмин, договаривались? Иначе у тебя просто не хватит сил на ночную порцию ада от нашего тренера. — И он стремительно направляется к выходу, не оставив мне ни единого шанса вставить хотя бы слово.
Что, черт возьми, он имел в виду под этим «в обмен на…»? И куда он пошел?
— О каком таком холме речь? — тихо спрашиваю я, не в силах подавить внезапно вспыхнувшее во мне любопытство.
Нанук, продолжая увлеченно жевать с открытым ртом, машет рукой: — Ну, это то самое место, где он проводит почти всё свое свободное время. Он там и ест, и думает. Его вообще нереально заставить пообедать вместе со всеми нами за одним столом.
Ну конечно! Это же то самое место, которое я видела из окна ванной комнаты в тот день, прямо перед фестивалем. Он сидел там, сжавшись в комок на леденящем ветру. От одного этого воспоминания мое сердце совершает болезненный кульбит в груди. Я недоуменно хмурю брови: — Но ведь на улице жуткий холод.
Аласи тяжело вздыхает, откладывая бутылку: — Рациональность и Артур — это вещи в принципе несовместимые, Ясмин. Он не просто не следует правилам, он перекраивает их под себя так, как ему вздумается в данную секунду. Поверь мне: чем быстрее ты это примешь, тем проще тебе будет его понять.
В её голосе сквозит какой-то тайный, скрытый подтекст, истинный смысл которого от меня ускользает, но Нанук при этих словах согласно кивает головой.
Понять Артура. Задача, которая кажется мне абсолютно невыполнимой.
Парень, который испытывает чистейшее удовольствие от убийства и живет так, словно абсолютно невосприимчив к боли. Тот самый, который только что назвал меня жалкой и ничтожной, но при этом без малейшего труда проникает в мой разум, как в дом, где он наизусть помнит расположение каждого угла. Человек, который читает самые потаенные части моей души с обезоруживающей, пугающей простотой. «Ты сжигаешь всё, к чему прикасаешься. Ну и что? Что в этом пугающего? Ровным счетом ничего». Эти слова буквально въедаются в меня, глухим эхом отдаваясь в самых темных лабиринтах моей души.
— Ты чего зависла с таким лицом, Ваше Величество Чудо-Женщина? — невнятно бормочет Нанук, продолжая жевать с набитым ртом.
— Да я просто… — я заминаюсь на полуслове. — Я вдруг поняла, что вообще ничего о нем не знаю. Только имя. — И тише, едва различимым шепотом добавляю: — Если оно, конечно, настоящее.
Нанук резко и громко кашляет, едва не подавившись куском сэндвича: — О-о, таинственный незнакомец с вершины холма по имени Артур! — гогочет он. Потрясающе, этот придурок искренне ловит кайф от собственных дурацких шуток.
Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Аласи. Она смотрит на меня в упор, храня молчание, словно прямо сейчас мысленно взвешивает и с ювелирной точностью подбирает каждое следующее слово.
Наконец она разжимает губы: — О нем действительно никто ничего толком не знает, Ясмин, — она делает короткую, весомую паузу. — Известно лишь одно: упаси тебя бог оказаться в списке его врагов. Поверь мне на слово.
Нанук картинно передергивает плечами, изображая ужас: — Это уж точно. Кому вообще придет в готовую голову добровольно ввязаться в драку с Артуром? Только самоубийце, у которого напрочь отшибло инстинкт самосохранения.
В этот момент в зал возвращается Элайджа, и тема разговора мгновенно сворачивается, оставив после себя гораздо больше жгучих вопросов, чем ответов. Я молча откусываю бутерброд, делая вид, что увлеченно слушаю их болтовню, но на самом деле я бесконечно далека от их компании. Стрелка компаса в моих мыслях намертво заклинила в одном-единственном направлении — в сторону парня, которого все вокруг так панически боятся и который сознательно обрек себя на абсолютное одиночество. Того, кто бесцеремонно заходит в мою голову и выходит из нее, даже не думая спрашивать разрешения.
После ужина ребята расходятся по своим делам, и я остаюсь в тренировочном зале в гордом одиночестве. Я лежу прямо на синем мате, морально готовясь к тому, что сейчас вернется Артур и снова начнет выжимать из меня все соки до последней капли. Глухой, резкий щелчок дверной ручки заставляет меня мгновенно вскочить на ноги. Смертоносное, идеальное оружие в безупречном человеческом обличии — вот кто он такой. Ну как может настолько массивное, мощное тело одновременно обладать такой пугающей грацией и королевской статью? Он идет ко мне размашистым, уверенным шагом, и я готова поклясться, что этот человек способен одним своим присутствием высасывать кислород из воздуха, потому что дышать в зале мгновенно становится чертовски трудно.
— А где Элайджа? — его глубокий бархатный голос вибрацией прокатывается по помещению.
Я судорожно прочищаю пересохшее горло: — Он вернется где-то через час. Помогает Нануку с разгрузкой припасов.
Артур молча принимается неторопливо закатывать рукава своей белоснежной рубашки. Четко прорисованные вены оплетают его предплечья, точно мощные корни древнего дерева, и кончики моих пальцев мгновенно начинает покалывать от безумного, дикого искушения просто коснуться их. Сосредоточься, Ясмин, возьми себя в руки. Я делаю несколько шагов навстречу, чувствуя, как грудную клетку буквально раздавливает тяжелым, свинцовым прессом. Если бы я только могла разобрать этого человека на детали, как сложный пазл с понятной пошаговой инструкцией, возможно, мне удалось бы хоть немного приблизиться к его разгадке.
— О чем ты хочешь меня спросить?
И снова он делает это. Без малейших усилий разгуливает внутри моей головы, как у себя дома. — Мне было бы гораздо проще, если бы… — я резко осекаюсь.
Если бы я понимала, почему ты ведешь себя со мной так, словно я — сложнейший лабиринт, в котором ты наизусть знаешь каждый потайной переулок.
Артур опускает взгляд на мои забинтованные руки, даже не удосужившись посмотреть мне в лицо. Как и всегда.
— Если бы что? — жестко подстегивает он.
— Если бы я могла хоть немного лучше понимать тебя.
Он безразлично опускает руки вдоль тела: — И какая тебе от этого выгода? — этот его холодный, обвиняющий тон заставляет меня недовольно нахмуриться.
— Возможно, я бы чувствовала себя чуточку увереннее… Ну, понимаешь, ты ведь даже не смотришь мне в глаза. А когда всё же снисходишь до этого, в твоем взгляде читается одно лишь ледяное презрение.
Артур молча, едва заметно кивает, не произнося ни слова.
Я тяжело вздыхаю: — И это всё? Весь ответ?
Он упрямо скрещивает руки на груди: — Я ведь уже говорил тебе: твое присутствие здесь меня откровенно раздражает.
Но в следующую секунду его тяжелый взгляд медленно отрывается от пола и скрещивается с моим. На таком опасно близком расстоянии я впервые отчетливо замечаю крошечные, едва заметные золотистые искры, которые мириадами песчинок пунктируют его глубокие ирисы.
— Ну и как? Теперь, когда я смотрю на тебя, ты сможешь наконец вызвать пламя без своего вечного панического страха?
Мои плечи обреченно опускаются: — Возможно, — я сознательно иду на риск, выдавая эту ложь.
Но эта ложь кажется мне абсолютно оправданной перед головокружительной возможностью окончательно утонуть в этом сияющем золотом пульсирующем пространстве, окружающем его зрачки. Он слегка наклоняет голову набок, ни на секунду не разрывая нашего зрительного контакта.
Артур медленно протягивает руки вперед, перехватывает мои ладони и уверенно опускает их на свои запястья: — Тогда пробуй.
— Но… — я судорожно сглатываю, чувствуя, как сердце срывается в безумный, галопирующий ритм.
Черт, кажется, вариант, когда он рассматривал мои пальцы или тупо пялился на носки моих сапог, был куда безопаснее для моей психики. Он слегка приподнимает одну бровь, и я готова поклясться, что в жизни не видела столь идеального, гармоничного лица. У меня буквально перехватывает дыхание.
Я беспомощно приоткрываю рот: — Тебя действительно зовут Артур? — Господи, я вообще не соображаю, какую чушь несу в эту секунду.
Он лениво проводит кончиком языка по нижней губе: — Мы что, опять возвращаемся к этой идиотской клоунаде со знакомством?
— Мне бы это очень помогло! — упрямо возражаю я, отчаянно молясь про себя, чтобы мои щеки прямо сейчас не вспыхнули пунцовым цветом. — Я… я ведь вообще ничего о тебе не знаю. Даже гребаного имени.
— Артур, — отрывисто роняет он. — У меня нет семьи. А значит, нет и фамилии.
Мое сердце на мгновение пропускает тяжелый удар. Ох… Я тупо уставляюсь на него, пока в моей голове диким роем кружатся сотни новых вопросов, но я вовремя прикусываю язык, заставляя себя промолчать. У него тоже нет семьи. Совсем как у меня. Это крошечное, вырванное с боем знание кажется мне бесценным трофеем, который я тут же прячу на самое дно памяти. В ту же секунду кончики моих пальцев начинает неистово, ощутимо покалывать, словно сквозь них пропускают слабый ток — это синяя искра отчаянно умоляет выпустить её на свободу. Мощная волна жара стремительно взмывает вверх по телу, и электрический заряд с силой выталкивает энергию в предплечья. Яркое, ослепительно-синее пламя живым факелом вспыхивает между моими пальцами. Но как, черт возьми… Я ведь даже не прикоснулась к его голой коже!
— Держи фокус, не отвлекайся, — хрипло шепчет он, и его раскаленный голос обжигает мне лицо. — Три, четыре… шесть, семь… одиннадцать.
Я изо всех сил напрягаю руки, боясь совершить малейшее лишнее движение: — Я… я даже не понимаю, как это происходит. И что именно я делаю. У меня х-хорошо получается? — предательская дрожь в голосе на корню уничтожает всю ту напускную уверенность, которую я так отчаянно пытаюсь продемонстрировать.
— У тебя получается просто великолепно, — едва слышно, вкрадчиво бормочет он.
От этих слов мое сердце устраивает в груди настоящий ядерный взрыв, и этот бешеный, оглушительный стук молотом эха бьет мне по барабанным перепонкам. Гребаные гормоны, только не сейчас, нашла время сходить с ума! Я на долю секунды вскидываю глаза, и его безупречное лицо в эту секунду идеально сливается с неоновым отсветом синего пламени, создавая какую-то запредельно опасную, почти сюрреалистическую гармонию. Так вот что он имел в виду, когда говорил о подлинной красоте огня… Потому что в моей жизни еще не было ничего более божественного, страстного и одновременно пугающе чистого. Он переводит взгляд на мои губы, затем снова в глаза, и эти ирисы берут меня в такой глухой, глубинный плен, что я окончательно теряю точку опоры. Синяя вспышка плавно растворяется в воздухе, но на этот раз — о чудо — не оставив на моей коже ни единого нового ожога.
— Я… я не понимаю. Как это вообще произошло? — заикаясь, лепечу я.
Та мощная, первобытная энергия, которая секунду назад бурлила в моих венах, бесследно испарилась. Перед глазами мгновенно заплясали темные круги. Вслепую нащупав рукой холодную бетонную стену, я тяжело прижимаюсь к ней спиной, пытаясь восстановить сбитое дыхание.
Артур задумчиво проводит пальцами по подбородку: — Целая минута. Ты удерживала пламя целую минуту, даже не прикасаясь ко мне, — рассуждает он вслух, анализируя ситуацию. — Дело в твоем эмоциональном состоянии. Вот он, тот самый ключ.
Мои щеки мгновенно заливает густая, пунцовая краска. Я судорожно утыкаюсь взглядом в носки своих сапог, из последних сил моля всех богов, чтобы этот менталист не вздумал спросить меня, что именно я сейчас чувствовала. Потому что признаться ему вслух, что моим главным триггером стала его дьявольская, порочная красота и та безумная искра, которая на секунду проскочила между нами — это чистой воды самоубийство.
— Отныне ты имеешь право задать мне один вопрос в конце каждой нашей тренировки, — внезапно чеканит он. — И я обещаю отвечать на него абсолютно искренне.
Я даже не рискую поднять на него глаза: — С чего вдруг такая щедрость?
Он делает несколько стремительных шагов ко мне, и в этот момент мне больше всего на свете хочется, чтобы подо мной разверзлась земля и поглотила меня навсегда.
— Тебе жизненно необходима привязка к эмоциональной сфере, — его шаги затихают где-то совсем рядом, и по характерному звуку пластиковой крышки я понимаю, что он делает глоток воды из бутылки. — Раньше ты ловила глухой блок, потому что банально мне не доверяла. А доверять ты сможешь только в том случае, если почувствуешь хоть какую-то ментальную связь с тем, кто стоит напротив тебя.
Я молча киваю, будучи просто не в состоянии опровергнуть его выводы. Потому что этот ублюдок, как и всегда, видит мой разум насквозь, как свою собственную территорию.
— Итак, твой вопрос?
Я слегка приподнимаю голову. Артур уже стоит ко мне спиной возле огромного оружейного стенда: он уверенно снимает с креплений тяжелую снайперскую винтовку и принимается со щелчком загонять патроны в магазин. Он что, серьезно собрался отрабатывать стрельбу в одиннадцатом часу ночи? Сумасшедший, одержимый фанатик — другого определения для него просто нет.
— У тебя нет вопросов? Что ж, тогда ты свободна. Продолжим завтра.
— Погоди! — я резко подаюсь вперед и испуганно прочищаю горло: — Как… то есть, почему ты всегда ешь в абсолютном одиночестве?
В зале воцаряется тяжелая, звенящая пауза, которая кажется мне бесконечной. Артур плавно вскидывает винтовку к плечу, прицеливается в дальнюю мишень, слегка прищуривает один глаз и с оглушительным грохотом спускает курок.
— Я просто строго соблюдаю одно правило.