Знаешь, Лавиния, у меня осталась всего одна вещь, напоминающая о тебе. Тот плюшевый мишка, которого ты так любила и который напоминал тебе обо мне, когда ты скучала. Теперь я сам прижимаю его к себе, когда мне не хватает тебя.
Письмо номер 31
— Артур
Ясмин
Я закрываю пятый контейнер, плотно обматывая края пищевой пленкой, и переставляю его в угол гостиной к остальным готовым посылкам. Вот так должно быть в самый раз. Перевожу взгляд на стол: осталось еще восемь, и я закончу.
Вытираю лоб рукавом, как вдруг до моих ноздрей доносится отчетливый запах гари.
— Папа, проверь, пожалуйста, духовку! — С этими бесконечными заказами для фестиваля мы рискуем остаться без ужина. Мы работаем без продыху весь день.
— Слушаюсь! — бурчит он, поднимаясь с ковра и едва не наступая на коробки с едой. Его шаги эхом отдаются на кухне. Он принимается шумно щелкать переключателями, и краем глаза я замечаю, как отец чешет затылок, уставившись на кнопку выключения с растерянным видом ребенка, потерявшегося в супермаркете.
Я беру со стола следующий контейнер и обтягиваю его пленкой.
— Нажми дважды на красную. — Звук выключившейся духовки заставляет меня облегченно вздохнуть. Справился.
— В мое время эти штуковины были куда проще, — ворчит он.
— А еще в твое время у тебя были мускулы, которыми ты мог сдвинуть целую телегу с рыбой. — Мама Мари заходит в гостиную, неся новую партию упаковочной пленки. — Но мы ведь не жалуемся на это каждый день, Ганс.
И снова эти вечные препирательства. Но за ними кроется вся нежность любви, которая так и не увяла с годами.
Мари опускается рядом со мной и помогает запечатать последние коробки.
— Думаю, на сегодня работы достаточно. Завтра будь аккуратнее, когда повезешь все это в поместье Олсенов. Не хотелось бы, чтобы контейнеры перевернулись по дороге.
— Наверняка мне помогут их донести. — Я прочищаю горло, отрезаю кусок пленки и закрываю коробку. — Они совсем не такие, какими представляешь себе членов правящей семьи: невероятно отзывчивые и простые в общении.
— Ну, мы ведь не часть королевств. Ты что, ожидала увидеть там стражников и золотые фонтаны? — Мари отвечает мне тем же тоном, каким я обычно объясняю правила Лоффи. — Близнецы Олсен — твои ровесники, они просто продолжают традиции своей семьи, которая долгие годы оберегала нас от конфликтов и бессмысленных войн за престол.
Я киваю. Династия правителей, которая предпочитает жить бок о бок со своим народом, не утопая в безумной роскоши и не прибегая к тирании.
Ганс опускается в кресло справа от меня.
— Господин Олсен был великим человеком, его уход стал настоящим ударом. На его похоронах плакал каждый житель этой земли. Он не был из тех правителей, что кичатся короной и скипетром. — Отец качает головой и почесывает бороду. — Нет-нет. Он каждое утро приходил на рынок, покупал рыбу у нас и у других торговцев. Глядя на него со стороны, никто бы не признал в нем губернатора Гренландии. Он любил этот край сильнее, чем кто-либо другой. Какая невосполнимая потеря…
Фотографии на стенах дома Олсенов! Ну, конечно. Семейные портреты, развешанные вдоль коридора, теперь обретают в моих мыслях четкий, осмысленный контур.
Мари тяжело вздыхает:
— Они потеряли мать еще детьми, а два года назад не стало и отца. Близнецы обладают невероятной стойкостью — это истинный символ духа нашей земли.
Вот почему они не заводят разговоров о родителях и так привязаны друг к другу. Я сдвигаю упакованные коробки в один угол, чтобы завтра утром оставалось лишь собрать их и погрузить в машину.
— А как они погибли?
Ганс почесывает живот.
— Она — от болезни… — Он кривит губы. — …А вот его, его нашли мертвым в собственном доме. В спальне.
Мороз пробегает по коже, я замираю.
— Как? — шепчу я.
Убит в собственном доме. От одной этой мысли тяжелый камень давит на грудь.
— Вот это «как» все и пытаются понять. Он был слишком открытым правителем, доступным для любого гражданина. Но обратной стороной этой медали стало то, что в суматохе кто угодно мог войти и выйти из его дома — хоть с ножом, хоть с букетом цветов. — Тень ложится на его лицо, а вены на шее напрягаются. — Олсены всегда были мирными людьми, их никто не трогал, потому что они сами никогда не ввязывались в грязные дела. Кто бы это ни сделал, он понятия не имеет, насколько народ предан этой семье.
Я еще никогда не видела отца Ганса в таком состоянии. Он крепко сжимает кулак, его грудь тяжело вздымается, а с губ одна за другой срываются клятвы мести. Мне бы хотелось увидеть правителя, которого так искренне любили.
В этот момент гнетущую атмосферу нарушает Лоффи. Он влетает в комнату на полной скорости, задрав правую руку под прямым углом и сжав пальцы в кулак:
— Зло вернется и сотрет все с лица земли! — Он носится зигзагами между контейнерами, которые мы только что запечатали, и мое сердце замирает при каждом его прыжке.
— Вот опять началось, — бормочет мама Мари.
Лоффи проносится прямо передо мной, и я ловким движением подхватываю его под мышки. Попался. Я целую его в мягкую щеку, и его звонкий смех теплом разливается в моей груди.
— Ты разве не видишь, что бегать здесь опасно? — ласково говорю я ему.
Его глаза загораются:
— А можно мне завтра поехать с тобой?
Я опускаю его на свободный край ковра и присаживаюсь, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Только если сможешь без запинки рассказать мне таблицу умножения на восемь.
Её он ненавидит больше всего на свете. Я перепробовала массу способов, чтобы вбить её ему в голову, но все тщетно. Малыш обиженно надувает губы, хлопает ресницами и строит мне самые умилительные глазки на всем континенте.
Я качаю головой:
— Никаких щенячьих нежностей. На этот раз твоя уловка не сработает, давай, иди. — Я аккуратно подталкиваю его за плечо в сторону от еды. Он не спорит и, понурив голову, бредет в спальню.
Мари усмехается:
— На твоем месте я бы не радовалась раньше времени. — Она поднимается, потирая колени. — Знаешь ли, Лоффи умеет быть упрямым.
— Ну, не думаю, что он сможет за одну ночь выучить таблицу, которую ненавидит больше всего.
На этот раз смеется уже Ганс, и в их смехе сквозит какое-то заговорщичество, которого я не понимаю.
Беру свои слова обратно. Этот мальчишка меня обставил.
— Это их сад! Сестренка, посмотри, какая красота! — Этот детский голосок никак не вяжется с той хитростью, с которой он меня обманул.
Я наблюдаю за ним через зеркало заднего вида, пока мы въезжаем в ворота поместья Олсенов. Его губы расплываются в улыбке до ушей, ладошки прижаты к стеклу, а глаза жадно впитывают каждую деталь пейзажа.
— А мне можно там поиграть?
Я вздыхаю:
— Лоффи, сначала нам нужно доставить еду. И что я тебе говорила?
Он оборачивается:
— Я буду вести себя хорошо, — обещает он, прикладывая руку к козырьку, словно солдат.
Водитель улыбается:
— Какой образцовый ребенок! — Образцовый? Знали бы они, как он сегодня утром без единой запинки оттарабанил мне всю таблицу на восемь.
Машина останавливается, я открываю дверцу, и резкий холод пробирает меня до самых костей. И это при том, что сегодня я оделась в два раза теплее. Я достаю пакеты по одному, водитель помогает донести их до входа. Лоффи расстегивает ремень, пулей выскакивает наружу и, буквально открыв рот от восторга, застывает перед огромной, возвышающейся над ним дверью. Его глаза загораются еще ярче, когда он переводит взгляд на заснеженную поляну, окружающую дом.
Я хватаю его за руку и легонько щелкаю по носу:
— Никаких глупостей, — шепчу я сквозь зубы.
Он кивает, но у меня такое чувство, что мои слова для него — пустой звук по сравнению с тем восторгом, с которым он озирается по сторонам.
— С возвращением! — прерывает нас голос Аласи. — Привет, маленький сладкий пирожок!
Она грациозно спускается по ступенькам; её шея укутана в белый шарф, а длинные волосы мерно покачиваются в такт шагам.
Лоффи крепче сжимает мою ладонь, и я вижу, как его щеки заливает румянец.
— Он сегодня под большим впечатлением.
Лоффи прочищает горло:
— Очень приятно, Аласи Олсен. Я — Лоффи Дорси. — Он изображает подобие чинного поклона.
Она улыбается и отвечает ему легким реверансом:
— Мы с твоей сестрой немного поработаем ради фестиваля, а ты пока не хочешь поиграть в саду? — Она указывает рукой на заснеженную лужайку справа от нас.
Малышу не нужно повторять дважды. Он мгновенно вырывает руку и с криком мчится по дорожке, расправив руки в стороны, словно крылья.
— Будь осторожен! — кричу я вслед, но сомневаюсь, что он меня услышал.
Мы забираем пакеты из прихожей и переносим их в гостиную. Ярлыки, которые я наклеила утром, помогают распределять коробки, не открывая их. Аласи подает мне их одну за другой, а я аккуратно расставляю на столе.
— Что ты наденешь завтра?
Она имеет в виду на фестиваль?
— Я не планирую идти.
Аласи удивленно приоткрывает губы:
— Оу, ну конечно же ты пойдешь! Только не говори мне, что собиралась работать весь вечер.
«Ну вообще-то да. В смысле… а почему бы и нет?»
Она протягивает мне очередную коробку, недоуменно нахмурив брови:
— Ты всегда такая исполнительная?
Я забираю контейнер из её рук и ставлю его в общий ряд.
— Мне особо больше нечем заняться.
— Правда? — Она склоняет голову набок. — И какая же у тебя мечта? Ну, помимо работы в семейной рыбной лавке, разумеется.
Я улыбаюсь, уловив легкую нотку беззлобной иронии в её словах. Моя мечта.
— Видеть, как растет Лоффи.
— И всё?
— Играть с папой в карты, много-много раз.
— А еще?
— Готовить вместе с мамой, — признаюсь я.
Я тянусь к следующей коробке, но Аласи перехватывает её прямо у меня из рук.
— Расскажи мне о том, что касается лично тебя, Ясмин. О том, что сделало бы счастливой именно тебя. Какое-нибудь желание, которое не связано с семьей, а принадлежит только тебе одной.
— Я бы хотела… — шепчу я. Остаться частью этого пазла, из которого меня могут вышвырнуть в любой момент. Мои губы растягиваются в улыбке. — …У меня уже есть всё, что делает меня счастливой.
Аласи качает головой, бормочет что-то невнятное себе под нос и снова принимается подавать мне контейнеры. То, как она забавно морщит нос, меня смешит. В её глазах я, должно быть, кажусь сумасшедшей, которая предпочитает отсиживаться в тихой гавани вместо того, чтобы брать от жизни все. Но я просто не могу представить себе ничего более волнующего. Я зубами и ногтями цепляюсь за то, что имею сейчас, и за покой, который это мне приносит. Словно я ворую этот кусочек счастья у судьбы.
Я решаю вернуть ей вопрос:
— А чего бы хотелось тебе?
Она качает плечами:
— Смотря когда. Раньше я хотела рисовать.
«Раньше»? Её взгляд устремляется в какую-то неопределенную точку гостиной, тишина поглощает её, и вся та веселая ирония, с которой она подкалывала меня минуту назад, бесследно исчезает. Я молча продолжаю доставать контейнеры из коробок, уважая её уединение.
— Я обожала писать картины, — негромко добавляет она.
— Правда? Мне бы очень хотелось взглянуть на твои работы.
Она моргает, словно очнувшись от нахлынувших мыслей.
— Это в прошлом. Теперь я хочу совсем другого.
— И чего же?
— Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?
Я замираю. Она как ни в чем не бывало продолжает раскладывать вещи, а я ошарашенно смотрю на неё. Отец, убитый в этих самых стенах… Черт, Ганс ведь рассказывал мне об этом вчера вечером. Мороз пробегает по коже. Тяжело сглотнув, я делаю к ней несмелый шаг.
— Мне очень жаль… — тихо шепчу я.
И её повлажневшие глаза говорят о том, что другие слова здесь не нужны.
Спустя несколько часов непрерывной работы мы наконец заканчиваем со всеми коробками. Боже, как же я мечтаю просто лечь сегодня в кровать. Я опускаюсь на диван и усаживаю Лоффи к себе на колени. Мимо проходит Аласи с подносом, полным печенья; малыш тут же тянет руку и набивает рот так, что едва не давится. Ну кто бы сомневался.
Я хватаю стакан с водой, стоящий справа от меня, и подношу к его губам:
— Помедленнее!
Нанук буквально тонет в кресле напротив нас.
— Твой брат просто золото. Приводи его почаще.
— Да уж, он принес в этот дом немного искренней радости, — вздыхает Аласи, устраиваясь поудобнее рядом с братом. Когда они сидят вот так, бок о бок, их сходство поражает, хотя характеры у них абсолютно разные.
Лоффи залпом выпивает воду, протягивает мне пустой стакан и громко прочищает горло:
— Но вы же одинаковые!
Близнецы переглядываются и улыбаются.
— Они двойняшки, — объясняю я, ласково поглаживая его по спине. — Близнецы всегда очень похожи, видишь?
Он понимающе кивает:
— Вот это крутотень! — Он весело болтает ногами в воздухе, а затем выкладывает: — Представляешь, а если бы у Зла тоже был близнец? Это же двойная суперсила, сестренка!
Я закатываю глаза:
— Опять ты за свое?
Он заливисто хохочет, демонстрируя застрявшие между зубами крошки. Я лишь качаю головой, едва сдерживая смешок.
— Какая прелесть, — губы Аласи натягиваются в тонкую, натянутую линию. — Но откуда… с чего ты… — Она озадаченно чешет макушку.
— Моя сестра хотела спросить: откуда ты вообще это взял, чемпион? — Нанук подпирает подбородок кулаком и выжидающе смотрит на него.
Лоффи резко умолкает и косится на меня. Надо же, включил скромника.
— Он просто помешан на этом. Услышал какую-то историю на рынке и с тех пор никак не угомонится.
Нанук одобрительно хлопает в ладоши:
— Потрясающий малый! — В этот момент раздается телефонный звонок, вынуждая его выйти из комнаты.
«Потрясающий» — это пока дело не доходит до уроков, правил поведения и умения не влипать в неприятности.
Аласи поднимается на ноги:
— Пойду предупрежу водителя, что вы готовы ехать.
— Спасибо, — тихо отвечаю я. Стоит ей скрыться за дверью, как Лоффи шустро сползает с моих колен.
— Я сейчас, заберу сокровище, которое нашел до этого, — бросает он на ходу.
— Живее, нам пора домой, — напоминаю я.
Он кивает и уносится прочь. Я тяжело вздыхаю, откидываюсь на спинку дивана, и мои веки наливаются свинцовой тяжестью. Если бы я могла, я бы уснула прямо здесь. В полном одиночестве среди этих стен, старинных ваз и аромата теплого печенья, испеченного Аласи.
Однако тяжелые шаги Лоффи, напоминающие подземные толчки при землетрясении, бесцеремонно нарушают тишину. И вот он уже стоит передо мной, мертвой хваткой вцепившись в плюшевого мишку. Игрушка выглядит ужасно потрепанной и старой, её некогда яркий мех поблек и выцвел.
— Где ты его взял, Лоффи?
— Я играл в саду, и он меня позвал! Можно мы заберем его домой? Он мне так нравится!
Наверное, какая-то старая детская игрушка близнецов Олсен. Скорее всего.
— Я куплю тебе нового, чистого мишку, обещаю. Этот не наш, и он может быть очень дорог для Аласи или Нанука. Мы не можем его взять, — я стараюсь говорить как можно мягче, отчетливо выговаривая каждое слово.
Малыш обиженно кривит губы:
— Но мне нужен этот! — Он поднимает игрушку повыше, но в этот момент одна лапа мишки с треском отрывается и падает на пол. Лоффи мгновенно бледнеет. — Ой… я нечаянно.
Я поднимаю оторванную деталь и осматриваю лопнувший шов — дома работы на швейной машинке буквально на пару минут. Лоффи виновато опускает плечи. Я глажу его по волосам, заставляя посмотреть на меня:
— Мы починим его, не переживай. Сейчас дождемся Аласи и спросим, можно ли забрать его с собой. Скажем, что подлечим его.
Внезапно низкий мужской голос разрезает воздух, словно выкачивая весь кислород из комнаты:
— Кто позволил тебе трогать его?
Сердце уходит в пятки. Я резко поворачиваю голову: у дверного косяка стоит мужчина пугающей, порочной, золотой красоты. Его руки обтянуты черными кожаными перчатками, а взгляд намертво прикован к Лоффи. Я взлетаю с дивана как ошпаренная, все еще сжимая в руке оторванную лапу медведя. Этот человек буквально притягивает к себе все тени в комнате, и Лоффи от ужаса прячется за мои ноги.
— Ты оторвал ему лапу, — ледяным шепотом произносит он. Он медленно шагает к нам, и мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Когда он останавливается всего в паре шагов, мое сердце начинает бешено колотиться. — Знаешь, что за этим следует?
Лоффи мертвой хваткой впивается ногтями в мою ногу.
— Это значит, что я должен оторвать лапу тебе, — чеканит он с такой убийственной серьезностью, что сомневаться в его намерениях не приходится. Я чувствую, как моего брата буквально трясет от страха. Неужели обязательно так издеваться над ребенком?
Я приоткрываю рот:
— Вы его пугаете.
Мужчина присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с Лоффи.
— Я еще даже не начинал. Выходи давай, я оторву её быстро.
Малыш прижимается ко мне еще сильнее.
— Перестаньте! — повышаю я голос.
— Или ты хочешь, чтобы я сжег её? Чтобы ты раз и навсегда запомнил, что чужие вещи трогать нельзя? — Уголки его губ расползаются в жутком оскале, который пугает даже меня. Ладно, это уже слишком.
Он протягивает руку в черной перчатке к Лоффи, но я на опережение перехватываю его, крепко сжав пальцы вокруг его запястья. Я изо всех сил впиваюсь ногтями в его кожу, мгновенно ощущая, какая она неестественно горячая.
— Я сказала: прекратите, — отчетливо выговариваю я каждое слово.
Его глаза вспыхивают и переключаются на меня. Но на этот раз в них нет слез тоски или ностальгии. Он смотрит на меня с диким, неподдельным изумлением — так, словно столкнулся с системной ошибкой мироздания.
Он слегка наклоняет голову, его взгляд мечется к точке, где мои пальцы сжимают его запястье.
Его зрачки расширяются:
— Ты только что дотронулась до меня.
Артур
— Ты только что дотронулась до меня.
Но она не вспыхивает пламенем. Она не превращается в пепел, не кричит, объятая огнем. Ничего. Абсолютно ничего. Я тупо уставился на её тонкие пальцы, которые держат мое запястье с такой силой, что это едва ощутимо щекочет кожу.
— Хочешь и мне руку оторвать? — шипит она сквозь зубы.
Я сужаю глаза, судорожно анализируя каждую деталь этого контакта, но в ней ничего не меняется. Никаких ожогов. Ей не больно. Пустота.
— Ах нет, может, хочешь сжечь её мне? Чтобы напомнить, к чему мне нельзя прикасаться? Ты ведь только так умеешь общаться, да?
Странная энергия начинает покалывать мои пальцы, но это вовсе не то дикое наслаждение, которое я испытываю, когда ярость огня вырывается из моего тела наружу. Нет. Всё иначе. Такое чувство, будто она… высасывает мою силу.
Она. Девчонка, обладающая лицом и телом той, по кому я выл месяцами. Той, кого я заживо похоронил в самых темных чертогах своей истерзанной души. Я позволяю себе задержать взгляд на её лице лишь на долю секунды. Она стоит прямо передо мной, гневно выгнув брови, а её щеки пылают так, словно готовы взорваться в любой момент.
«Это не она», — повторяю я себе. «Это не она». Повторяю еще раз. «Это не она». Но моему сердцу плевать на доводы разума — оно бьется как безумное, словно голодный младенец, который не желает ничего слушать.
— Что здесь происходит? — голос Элайджи громом разносится по гостиной. Позади него застывает Аласи; её улыбка мгновенно тает, стоит ей почувствовать висящее в воздухе мертвенное напряжение.
В ту же секунду хватка пальцев девчонки на моем запястье слабеет, уступая место полнейшему замешательству. Она резко отдергивает руку и крепко берет за ладонь своего братишку.
— Спросите у своего коллеги, — бросает она, глядя на Элайджу. — Он с радостью объяснит вам, как угрожал сжечь ребенка. С вашего позволения.
Она обходит его, не давая вставить ни слова, и быстрым шагом уводит испуганного мальчика прочь из комнаты. Аласи провожает меня испепеляющим взглядом.
— Погоди, Ясмин! Я вас провожу, — кричит она и устремляется вслед за ними, исчезая из виду.
Элайджа встает прямо передо мной, изогнув бровь и указывая рукой на стол.
— Потуши это пламя, пока ты не спалил весь дом. Я думал, ты уже научился держать себя в руках.
Я прослеживаю за его жестом и замечаю, что верхушку стоявшей на столе лампы медленно пожирает язычок синего огня. Это был не я. Но даже если я скажу ему об этом, он все равно не поверит. Я поднимаю ладонь и мысленно призываю пламя к себе — оно исчезает в мгновение ока.
Элайджа скрещивает руки на груди:
— Ну? И что ты натворил? Что значит «угрожал сжечь ребенка прямо при ней»? Мне бы очень не хотелось, чтобы ты забывал: эта девушка уверена, что мы правительственные агенты, а не самые разыскиваемые преступники в мире.
— Она… — я тяжело вздыхаю. Как ему вообще об этом сказать? Я и сам до сих пор едва могу в это поверить. Может… может, её прикосновение было случайным? Недостаточно плотным? Я поднимаю руку и всматриваюсь в запястье: на коже остались едва заметные следы от её ногтей. Нет, она действительно меня держала.
— Слушай, Артур, я знаю, как сильно тебя это злит. И я даже представить не могу, насколько тяжело тебе дается всё это дерьмо. Я виноват, забыл предупредить тебя, что она приедет сегодня, это мой просчет. Но ты не имеешь права угрожать…
Я качаю головой:
— Элайджа. Она ко мне прикоснулась.
У него буквально отвисает челюсть.
— Быть не может…
Я протягиваю ему руку, демонстрируя запястье.
— Она ко мне прикоснулась, — повторяю я, скорее для самого себя, чем для него.
Потому что с тех самых пор, как у меня силой отобрали Лавинию, всё, к чему я прикасался, обращалось в пепел. Я поднимаю ладони и смотрю на них с диким, растерянным недоверием. И что теперь это значит? Почему её мой огонь пощадил, в то время как это же самое пламя заживо сжигает меня изнутри?
— Ты… это просто невозможно. — Элайджа запускает пятерню в волосы. — У нас ушли месяцы на то, чтобы ты просто научился управлять этим огнем! Чтобы перестал покрываться ожогами, чтобы не превращал в уголь еду, которую подносишь ко рту, чтобы земля не полыхала под твоими шагами. Месяцы и месяцы чертовой борьбы ради контроля над силой, способной испепелить любого человека в секунду. Здесь явно кроется что-то, чего мы в упор не видим…
Он принимается мерить комнату шагами, заставляя меня пересказывать случившееся снова и снова, до мельчайших деталей. Но это ничего не меняет. Ни одна мелочь не способна объяснить причины этой изощренной шутки судьбы.
Эта девчонка — не просто живое отражение глаз, которые я любил больше жизни.
Она неуязвима для огня, что течет по моим венам.