Подменыши.
Вся эта охрана — потайные двери, завесы, караул — ради одной тайны. Ради детей двух домов, которые почему-то росли возле Дома Пустоты, а не исчезали в человеческом мире, похищенные и выменянные на младенцев.
Это были не заложники — они скрывались.
Младшая девочка захлопала в ладоши от восторга, когда Риа потушила дымящуюся куклу, и над лужицей на полу взметнулась радужная дуга. Магия Иллюзий. — Ещё! Ещё!
Уна улыбнулась:
— Только обязательно чтобы рядом был взрослый, когда вздумаете разжигать костры.
— Сегодня никаких костров, — сказала леди у книжных полок, неся стопку томов. — Время уроков.
Сильф за письменным столом тоже поднялся, весело улыбаясь на детское ворчание:
— С чтения или с медитации начнём?
Риа сморщила нос:
— Наверное, с чтения.
— А я принесу перекус, — отозвалась азраи, поднимаясь с дивана.
Уна кивнула прислуге и двинулась к нам:
— Пойдёмте, поговорим в тишине.
Мы перебрались в небольшую комнату-кабинет по соседству. Я опустилась на диван — в голове шумело от увиденного.
— Как? — спросила. — Зачем?
— Началось всё с Каллена, — ответил Гектор. Выглядел он мрачно; хоть Уна и села рядом, он мерил шагами комнату, как загнанный волк. — Почему и как началось — он расскажет сам. Но спасать тех, кого можно, мы начали более двух с половиной веков назад.
Века? Как они так долго избегали глаз?
— Мы учим их держать силу, — пояснила Уна. — Если ребёнок наполовину Пустота, его растят в доме, чтобы он прошёл испытания, и никто не понял, что он иной. Лишь бы ни при ком не проявлялась вторая половина магии — и тайна останется тайной.
— А если он не из Пустоты? — Риа явно родилась от Огня и Земли: на испытаниях не притворишься пустынником, когда от тебя требуют чары твоего дома.
— Зависит от родителей и от того, как ребёнок к нам попал, — сказала Уна. — У некоторых Низших акушерок существует сеть шептунов. Если родителям можно верить и, если они хотят сохранить ребёнка, мы помогаем им сдерживать магию, чтобы малыш рос при доме. Но путь рискованный: родители должны быть надёжны, дети — исключительны в самоконтроле. Малейшая ошибка — и младенца заберут, а родителей накажут за скрытую правду.
— Родители сами приводят их к вам? — Я снова поразилась. Это требовало согласия между Пустотой и другими домами — а фейри Мистея редко доверяли друг другу, не говоря уже о сотрудничестве.
— Иногда, — в лице Уны вспыхнула печаль. — А иногда родители в таком ужасе, что бросают младенцев, и мы находим их в коридорах. Или родителей убивают. Или они отдают дитя акушерке и велят больше никогда его не видеть.
Как же это мерзко.
— Что становится с теми, кого нельзя растить при доме?
— Они не проходят испытаний. Их отправляют в колонии изгнанных фейри. Они стареют и умирают, но хотя бы в Мистее, а не выменянными на человеческого младенца.
— Сколько их было? — прошептала я.
— Сорок шесть, — сказала Уна. — Меньше, чем хотелось бы. Каллен не всегда успевал разузнать или договориться с родителями.
Я прикусила губу, распираемая волнением. Сорок шесть фейри, спасённых от ссылки. Сорок шесть человеческих жизней тоже — младенцев, которых не отняли у матерей, не вырезали им языки и не загнали на службу. Пока блестящий двор Мистея год за годом плясал в своей жестокости, Гектор, Уна и Каллен тихо спасали жизни.
— Я не думала, что подменышей столько, — голос у меня охрип. Рождение у фейри редкость, а такое — ещё и преступление. Но оно всё равно случалось.
— Осрик мог писать любые законы, — сказал Гектор с тем же горьким лицом. — Но любовь не подчиняется законам. И наши меры против нежеланных беременностей не так действенны, как у людей — тем более без помощи Дома Крови. На каждого принятого нами ребёнка двоих отправляли прочь.
Каллен говорил, что сделал нечто, что может поставить Дом Пустоты на грань гибели; Гектор счёл это поначалу безрассудством, а потом принял. Теперь я видела: он не просто «принял». Он выстроил убежище, обучал детей держать силу, брал тех, кого мог, под покров Дома Пустоты, прекрасно понимая: стоит им однажды вспыхнуть не той магией на людях — и тайна всплывёт.
Двести пятьдесят лет… Но Гектор лишь четверть века как принц.
— Твой отец, принц Дрикс… он тоже был в этом? — спросила я.
Уна резко втянула воздух.
Гектор застыл. Вокруг его ботинок как звеми скрутились тени, поползли выше; когда он поднял взгляд, глаза были чернее ночи. В воздухе похолодало.
— Мой отец разорвал бы их на части голыми руками, — сказал он, отмеряя слова ножом. — Не то, чтобы у него нашлось время заметить, чем мы заняты. Он был слишком занят — запивая свои провалы и поколачивая мою мать.
— Ох, — вырвалось у меня почти всхлипом. — Прости. Я не знала.
По его рукавам побежала изморозь.
— Я не хочу говорить об этом после сегодняшнего дня.
Я вздрогнула от гнева в его голосе:
— Конечно. Обещаю никому не рассказывать о детях…
Уна сжала мою ладонь и покачала головой:
— Речь не о них.
Сбитая с толку, я осеклась.
Гектор снова заходил по комнате; тени следовали, как след кровавой воды.
— Много лет назад Каллен привёл сюда леди из Иллюзий рожать, — произнёс он, глядя в дверь. — Такова была частая сделка: безопасные роды, новая жизнь для ребёнка — и взамен матери становились его осведомительницами. Часто они и других беременных направляли к нам — отчаявшихся, не сумевших или не пожелавших прервать беременность.
Он вдруг ударил кулаком в дверь — я вздрогнула.
— Чёрт, — огрызнулся. — Ненавижу это.
— Не надо, — мягко сказала Уна. — Я расскажу.
— Нет. Каллен прав. — Он метнул в меня прищуренный, тёмный взгляд: — Ты хочешь доказательств, что я действительно берегу тех, кого никто не бережёт. Я не стану писать тебе трактаты. Я вырежу сердце и покажу. Понимаешь?
Я — нет. Но кивнула: горло сдавило предчувствием.
— Та леди привела с собой служанку. Азраи по имени Элуна, — каждое слово далось ему с трудом. — Она была умна, нежна и красива, как зимняя ночь. У неё были невероятные глаза — чёрные, бездонные, будто видели всё; а когда она смеялась, в них вспыхивало сияние, словно северное.
Меня озарило. Эта Низшая из Иллюзий… значила для Гектора слишком много.
— Она была… хорошей, — он криво усмехнулся, и от этого кривого изгиба губ стало больней. — Настолько хорошей, насколько мне никогда не стать. Она верила в справедливость, в мягкость… в жизнь после звёзд, где в конце все равны. — Он сглотнул, кадык качнулся. — Где все будут счастливы — и поражало то, что она правда считала: они этого счастья заслуживают.
То, как он говорил о ней… боги. Хоть эта история и закончилась много лет назад, страх поднимался волной.
Глаза Уны заблестели, на тёмных ресницах подкатили слёзы. Она знала финал — и всё равно боялась его услышать.
— Леди из Иллюзий ушла и сделала вид, будто ничего не было, — сказал Гектор, — а Элуна возвращалась снова и снова. Она хотела помогать учить детей. У неё не было магии Благородных, но она читала им вслух. А я…
Он оборвался на хриплом звуке, рывком подошёл к книжному стеллажу и выхватил наугад том, словно ему требовалось что-то ухватить, на что-то смотреть, пока он говорит это.
— Я любил её, — выдавил он, пальцы побелели от давления на обложку. — Как не любил никогда и не полюблю уже.
Сердце у меня сжалось. Этот суровый, резкий, всегда на взводе принц любил служанку. И не любую — из самого дома короля.
— Мы прожили вместе пятьдесят лет, — сказал он, уставившись в книгу. — Пятьдесят лет, страшных ровно настолько же, насколько прекрасных, потому что эта любовь, что мы нашли, — нечто… нечто божественное, выше богов и магии, выше всего, во что я вообще умел верить, — о ней никто и никогда не должен был узнать.
Уна уже плакала беззвучно, слёзы катились по щекам.
Мне тоже защипало глаза.
— Ты не мог… — Я прочистила горло. — Не мог провести её в Дом Пустоты, как вы проводите подменышей?
Он качнул головой:
— Нельзя по виду понять, к какому дому относится Благородный фейри. Но у Элуны были эти глаза… и радуги… — Голос сорвался, он зло выругался и начал заново: — Радуги следовали за каждым её шагом, и скрыть их она не могла. Мой отец мог быть слеп от пьянства и ненависти, но что азраи Иллюзии поселилась в доме, он бы заметил — или кто-нибудь донёс бы. К тому же она хотела остаться. Быть помощью для фейри Иллюзий, кому требовалась помощь. — Он глянул на книгу и резко задвинул её обратно. — Разговор об этом заставляет меня всё ломать, — процедил он.
— Так ломай, — сказала Уна.
Он покачал головой:
— Я и так подал тебе достаточно дурных примеров.
Она огляделась, поднялась, подошла к письменному столу, где в ряд стояли вазы с засушенными чертополохами. Порылась в бумагах и перьях, взяла пресс-папье из завораживающего чёрного стекла.
— Вот, — протянула Гектору.
Он фыркнул, но принял.
— Всегда поощряешь насилие. Вот к чему приводит воспитание мной, — буркнул он.
Потому что их отец, принц Дрикс, был убит. А где была мать Уны? Была ли она жива? Я поняла, что никогда о ней не слышала. Как и о матери Каллена с Гектором. Если Дрикс поднимал руку… Осколки, вдруг обе уже мертвы?
Гектор закрыл глаза.
— Сядь. Я закончу.
Уна похлопала его по рукаву и вернулась на диван.
Гектор прислонился к шкафу, скрестил руки, и пресс-папье звонко постукивало о бицепс.
— Догадываешься, чем кончилось, — сказал он. — Мы были осторожны пятьдесят лет, но непогрешимых нет: она забеременела. Мы боялись — и в то же время… радовались. Мы давно спасали чужих детей, и это был не первый младенец наполовину из Низших. — Он покачал головой. — И как-то она научила меня верить, что хорошее может и правда случаться.
Ребёнок от Благородного Пустоты и азраи Иллюзий. Я попыталась представить. Азраи — тонкие, высокие, грациозные, с удлинёнными пальцами и узкими лицами; в них всегда звучала стихия. Синие волосы Элоди вечно текли, будто под водой, у азраи Огня по коже потрескивали искры… а за Элуной шли радуги.
— Что вы собирались делать? — спросила я. — Такой ребёнок вряд ли бы выглядел чисто Благородным или чисто Низшим.
— Вот здесь ты ошибаешься, — сказал он. — В таких союзах ребёнок чаще всего берёт ярко одну сторону. Мы договорились: если она будет в меня и сможет сойти за Благородную — войдёт в Дом Пустоты. Если в Элуну — вырастет при Иллюзиях.
Она. У Гектора была дочь.
Он вздохнул, глядя на пресс-папье:
— Она родилась летом, ночью — заорала так, будто собиралась разнести весь город. — Он улыбнулся — и это была первая трещина в маске боли со времени нашего прихода. — Лицом она пошла в Элуну, но сложена была как фейри, и стоило мне почувствовать её силу, я понял: будет фейри Пустоты, как я.
История завораживала, хотя под ней шевелилась холодная ужасная тень. Счастливого конца у Гектора, Элуны и их ребёнка не было.
— Элунe было тяжело, — продолжил он. — Нельзя растить дочь в своих покоях. Мне — тоже. Но она часто приходила сюда. И однажды, когда уходила, я проводил её… и нас увидел слуга.
Уна смахнула новые слёзы. Гектор взглянул на неё — и у него тоже заблестели глаза.
— Слуга сказал моему отцу, что я, похоже, воспылал к азраи из Иллюзий. И Дрикс, очнувшись от пьянства, решил, что мне надо преподать урок.
— Какой урок? — прошептала я, заранее страшась.
— Что попытки менять мир всегда обречены, — он сжал грузик, потом перебросил из руки в руку. — После восстания, после того как он потерял первую наложницу и всех детей, Дрикс решил, что не верит ни в любовь, ни в мечты. — Голос стал тише, но режущим не меньше: — И всякий раз, как что-то могло заставить его снова чувствовать, он обхватывал это горло — и душил. Сначала следующую наложницу, мою мать. А окончил…
Он поймал пресс-папье взглядом — и вдруг метнул. Оно с хрустом врезалось в бутылки на столе, я дёрнулась от звона стекла и осыпавшихся стеблей чертополоха.
— Он приказал мне убить её, — сказал Гектор, будто из последних сил сдерживая порыв разнести здесь всё. — Я отказался. Тогда он заковал меня в железо… и собственными руками задушил её у меня на глазах.
Ужас вздулся, липкий, как деготь, прильнул к нутру.
— Мне очень жаль, — прошептала я.
Глаза Гектора сверкали скорбью и такой бешеной ненавистью, какой я ещё не видела.
— Дрикс не желал «загрязнять чистоту дома». Ему было мало того, чтобы тело Элуны лежало в нашей земле или ушло в пустоту. Он велел тому же слуге, что предал её, бросить её Тварям — чтобы уничтожить улики. Но по дороге их заметили, и когда до короля дошло, что Дом Пустоты избавляется от трупа азраи Иллюзий, Дрикса вызвали к двору — объясниться.
Я уже вжимала ладони в губы. Это было одно из самых страшных повествований, что я слышала, — и оно всё ещё не закончилось.
— Он взял меня с собой, — сказал Гектор. Он словно стоял в другой эпохе, заново проживая боль свежей раны. — Сказал, что лучше быть чудовищем, чем любить: первое — сила, второе — слабость. И если я не способен убить в себе то, что любит, то пусть хотя бы все поверят, что оно мертво.
Каллен говорил почти теми же словами. Пусть враги считают нас чудовищами, а не знают, что нам дорого. Я вдруг подумала — не с кровью ли эту «науку» вбили и в него.
Прошлое всегда вонзает когти в настоящее, жадно до новой крови. Сколько наших сегодняшних слов — лишь отголоски столетней давности?
— Осрик был зол, — сказал Гектор. — Не из-за Элуны, а из-за оскорбления его дому. Тогда Дрикс сказал Осрику то, что тот поймёт. — Гектор глубоко вдохнул. — Что я увидел красивую вещь и взял её, а по неосторожности сломал. И чтобы загладить ошибку, мы подарим королю одну из наших служанок — чтобы он сломал её взамен.
— Нет, — сказала я, голос сорвался. Сердце ломалось и за него, и за Элуну, и за младенца, и за служанку, которую Дрикс отдал Осрику на растерзание. За жестокий конец истории любви, что должна была длиться века.
— Король засмеялся, — проговорил Гектор, всё ещё будто не здесь, — смеялся и смеялся, а потом принял щедрый дар Дрикса, и чаши весов между нашими домами словно бы уравновесились.
Но весы никогда не уравняются. Ни между Пустотой и Иллюзией, ни между Гектором и его отцом, ни между кем-либо из нас и злом, что отравляет жизнь и выворачивает сердца так, что они уже не умеют любить.
— Гектор, — мягко напомнила Уна.
Её голос выдернул его из транса. Он тряхнул головой и снова посмотрел на меня.
— Тогда среди глав домов и родилась молва, что я беру своё силой, — молва, что, насколько мне известно, дальше их круга не пошла. Хотя, разумеется, Друстан рассказал тебе.
Я кивнула, меня мутило и от самой лжи, и от зверств, которые ею прикрыли.
Гектор скривился:
— Он никогда не счёл нужным спросить у меня правду.
— А если бы спросил — ты бы сказал?
Гектор помолчал.
— Тогда — нет. Если бы король узнал, что я любил Элуну, он начал бы копать: когда, почему… а на кону стояла не только моя репутация.
Дети двух домов. Этот тайный, безопасный приют, где их учили владеть собой, пока для них не находилось место.
— А теперь? — спросила я. — Думаю, он ненавидит тебя из-за этого.
— Ненавидит? — Гектор вскинул брови. — Полагаю, это у него в списке дел далеко не первое. Союзничать со мной он готов — пока я «знаю своё место».
— Он и с Даллайдой союзничает, — заметила Уна, вытирая последние слёзы. — Долго тому не быть.
— Верно. Но я не уверен, что Друстан заслужил это знать. — Челюсть у него напряглась. — Или, вернее, не уверен, что выдержу отдать ему это.
Я всмотрелась в Гектора — по-настоящему. В привычную усмешку, в глаза, полные тьмы, в беспокойство, гоняющее его по комнате, словно он видел прутья клетки и до крови рвался наружу… Передо мной был не просто заносчивый, вспыльчивый Принц Пустоты. Передо мной стоял фейри, которому выпали немыслимые муки, и он никогда уже не выберется из той боли, что вбил в него собственный отец.
Отец, которого вспороли в постели. Ходила ещё одна молва — что это сделал сам Гектор. Теперь я знала: она правдива.
— Потому ты и убил Дрикса, — прошептала я. — Не только чтобы взять власть.
— Да, — сказал он с откровенным, недобрым удовольствием, и губы его выгнулись в горькой улыбке. — Но не сразу. Он этого ждал бы. А нам с Калленом надо было провернуть кое-какие дела. Так что я дал ему поверить, что раздавлен у него под сапогом.
Я представила Каллена и Гектора — как обычно, бок о бок, головы склонены, шёпот в углу зала, — и как они спокойно обсуждают отцеубийство.
— Не знаю, хватило бы у меня сил ждать, — призналась я. — Не понимаю, как ты смог притворяться.
— Это в основном Каллен, — отрезал он. — Я был готов проломить ему череп в ту же ночь, но Каллен любит долгие партии. — Он пристально глянул на меня. — Потому я и доверяю тебе это, понимаешь? Не лишь затем, чтобы ты лучше обо мне подумала.
— Потому что так сказал Каллен?
Гектор кивнул:
— Он видит в тебе то, что видит редко. И за всё, что он сделал для меня — для нас — я его слово уважаю.
Это было восхитительно — и страшно — много доверия. Здесь по-прежнему жили дети, учившиеся прятать и оттачивать дар, и пока законы Мистея не изменятся, у них не будет иного убежища.
У меня же пересохло во рту. Было одно место, куда они могли бы пойти. Мой дом, где им обрадуются так же, как и всем другим изгнанникам. Я могла бы сделать принятие подменышей условием для вступления в Дом Крови. А потом, когда война будет выиграна, — заставить остальной Мистей последовать этому примеру.
Но сперва нужна опора, нужна власть — и всё равно Гектор привёл меня сюда. В самый центр тайны Дома Пустоты.
Я не была уверена, стоит ли задавать следующий вопрос.
— А… твоя дочь?
К моему удивлению, Гектор улыбнулся.
— Я подождал три месяца, прежде чем убить отца. За это время Каллен пустил слух: будто Дрикс обрюхатил какую-то мелкую домовую леди, и скоро родится новый наследник. Дрикс то пил, то бесился — кому придёт в голову просить подробностей? Мы даже «роды» отпраздновали — без моего батюшки, само собой. — Улыбка стала шире. — В ту ночь я выпустил ему кишки, а потом задушил. Душил долго, очень долго, уверяю. А когда всё было кончено, Каллен подставил того самого слугу, что предал Элуну, а я объявил, что в память об отце выращу его «дочь» вместо него самого.
Мне понадобилась секунда, чтобы догнать смысл. Я резко повернулась к Уне.
Она тоже улыбнулась — хоть глаза у неё всё ещё были красные.
— Это я, — сказала она.
Дочь Гектора, а не сестра. Красавица, как зимняя ночь; унаследовала магию Пустоты и смогла сойти за Благородную. И прошла испытания, получив бессмертие и весь размах силы.
— Теперь ты знаешь, — сказала Уна. — Кто я и кто Гектор.
— И что мы собираемся делать дальше, — добавил он, не отводя взгляда. — Я не остановлюсь, пока нам не позволят любить тех, кого мы выбираем. Пока этот мир не станет безопасным для всех — не только для таких, как Уна, кому повезло скрыть свою истинную природу. — Губы у него дёрнулись. — Я не стану притворяться, что я благороден или особенно добродетелен. Не стану обещать, что все мои указы тебе понравятся — или что все они окажутся умны. Но клянусь тебе, Кенна: я в этом ради правильных причин. Остальное решим.
И глядя на него, на Уну, на место, которое он с Калленом создали для самых уязвимых… я поверила.