Каллен нашёл меня в нашей зале для спарринга глубокой ночью. Я била грушу снова и снова — костяшки успевали синеть и заживать по кругу.
— Уходи, — хрипло сказала я.
Он не ответил, просто закрыл дверь и встал перед ней, скрестив руки. На нём было длинное чёрное пальто от шеи до щиколоток; я подумала, откуда он идёт и почему пришёл, если я отправила записку с отменой занятия.
Я обошла грушу, повернувшись к нему спиной, и украдкой провела запястьем по глазам, надеясь, что он не заметит оставшихся слёз. Это слабость. Я — слабость. А принцессе нельзя позволить себе ломаться, поэтому я зашла в Дом Крови переодеться в тренировочную одежду, нацарапала записку Каллену — и пришла сюда, чтобы выплеснуть боль там, где никто не увидит.
Даже не глядя на Каллена, я остро ощущала его присутствие. Будто воздух вокруг него принимал другую форму. Я взглянула в зеркало — он смотрел на меня, меж бровей пролегла морщинка, губы сложились в мрачную линию.
— Что случилось? — спросил он.
Я стиснула зубы и ударила сильнее. Костяшки заныло, отдавая болью по руке.
— Разве ты уже не знаешь? Ты всегда всё знаешь.
— У тебя возникли проблемы в доме?
Я перестала бить, прижала основания ладоней к глазам. Да, с этого и начался этот кошмарный вечер. Внутри шевельнулось гадкое подозрение, и я резко обернулась:
— У тебя есть шпион в моём доме?
Его взгляд сузился.
— Нет.
Я коротко, зло рассмеялась:
— И почему я должна тебе верить? — И как я раньше об этом не подумала? У него везде уши.
Каллен шагнул ближе. На пальто поблёскивали серебряные застёжки, ткань шепнула о сапоги.
— Я давал повод сомневаться в моих словах, Кенна?
Злость была лучше, чем печаль и сменяющая её тревога, грызущая изнутри без передышки. Я упрямо задрала подбородок:
— Тогда скажи, почему решил, что проблемы — в моём доме?
Перекаталась жилка на его скуле.
— Раз ты так убита, значит, видела чужие страдания. Раз я ничего не слышал, логичнее всего предположить, что беда была дома.
Потому что ты видела, как страдает кто-то другой. Зачем он это сказал? Откуда знает? Но первая наша с ним беседа случилась, когда я рыдала из-за казней Короля Осрика. Может, он понял меня с самого начала.
Кожа зудела под его пристальным взглядом. Иногда я ненавидела, как он на меня смотрит. Будто отмечает каждую мелочь — спутанные волосы, красные глаза, бледно-лиловые тени на костяшках — и читает, что под ними.
Я ещё не была готова говорить об Ане — да и не это пригнало меня сюда, бить руки до крови.
— Я ходила в бордель.
— А, — его ресницы дрогнули. — Думала о побеге для них?
— И с какого, перепугу ты это мог знать? — вырвалось у меня.
— Потому что я знаю тебя.
У меня сорвался короткий звук — смешок, не дотянувший до недоверия.
— Знаешь? — Я отвела лицо, обхватила себя руками, пока последняя боль в кисти сходила на нет. Час назад я раздробила костяшку — и даже этот молниеносный перелом недолго держал боль.
Я слишком остро ощущала собственное тело в последнее время. Слишком остро — всё: свои провалы и страхи, бездну, отделяющую меня от остальных Благородных фейри. Столько силы — а я всё равно бессильно смотрела, как фейри пытают и убивают.
— Кенна. —То как он произнёс моё имя, заставило меня снова на него посмотреть. Хотя я всегда хотела смотреть на Каллена — и это тоже я чувствовала слишком остро. — Ты не хочешь этого?
— Быть узнанной тобой?
Он кивнул.
— Я не уверена, что хочу, чтобы меня кто-то знал, — ответила я, и оттого, что это была неправда, стало тревожнее. Во мне жило что-то ненасытно-голодное, бесконечно одинокое — оно просыпалось, как только рядом оказывался Каллен. Я всхлипнула и снова смахнула слёзы. — Ты видел, что творится в борделе?
Скорбь легла на его лицо.
— Я знаю, что там творится, но внутри не был. Осрик запрещал мне входить.
— Зачем?
— Не хотел рисковать тем, что я заведу… связи.
Что он имел в виду? Любовь, секс, дружбу — всё вместе?
— Я бы не пошёл туда за этим, — тихо добавил он. — Но меня могло тянуть спасать их. — Пауза. — Иногда думаю, Осрик подозревал, что во мне осталось что-то, что он так и не сумел развратить.
Скорее уж он хотел полной изоляции. Никаких друзей, союзников, любовников. Оружию не нужно ничего, кроме руки, которая им машет.
— Расскажи, — сказал Каллен, делая шаг ближе. — Что произошло?
Я покачала головой — бесполезно. Рано или поздно я всё равно выплеснула бы ему свои промахи.
— Кенна. Почему ты плакала?
— Оставь это.
— Нет.
Конечно, нет. Если Каллен что-то хочет знать, он идёт до конца.
Я развернулась и врезала по груше ещё раз. Кожа на костяшках лопнула, выступили рубиновые капли.
Он подошел ко мне. Быстро, намеренно. Сердце рванулось в панике, и я отступила. Поняв, как это выглядит, метнулась к стойке с оружием, выхватила копьё — будто так и планировала.
— Скажи, — приказал Каллен. — Скажи, почему ты калечишь себя.
Я стиснула древко в больной руке.
— Я видела, как Торин и Ровена заставили сильфиду танцевать в раскалённых добела башмаках, — признание вырвалось, как рывок ножа. — Я была в катакомбах, я видела, как они её пытали и убили. И я ничего не сделала, чтобы остановить это.
Он шёл дальше, не заботясь, что я с оружием, а он — нет. И правильно — какая из меня угроза.
— Почему ты ничего не сделала?
Ответы посыпались.
— Из-за Аккорда. Потому что все поймут, что это я, если убью их магией. Потому что это развязало бы войну раньше времени, а у меня теперь есть люди, за которых я отвечаю. — Горло стянуло так, что больно дышать. В голове по-прежнему кричала сильфида, кожа которой сгорала до кости. — И ни одно из этого — ни одно — сейчас не кажется мне достаточной причиной.
Он оказался на расстоянии вытянутой руки. Я неумело повела к нему остриё, но он перехватил копьё одной рукой, вырвал и швырнул в сторону. Оно с грохотом покатилось по полу.
— Тебе не надоело со мной? — спросила я, и вина вместе с горем хлынула так, что резануло глаза. — Я слабая.
— Нет. — Его пальцы легли мне на плечи. — Выпусти это.
Слёзы уже катились по щекам. Я выдохнула вопрос, который глодал меня изнутри:
— Какой смысл во всей этой силе, если я всё равно не спасаю?
Я видела, как Осрик мучил Аню — и ничего не сделала. Сегодня это повторилось — только теперь у меня была магия, бессмертие и оружие, и не было никаких защит, что сдерживали бы меня, — а я всё равно ничего не сделала. Я не спасла сильфиду. Я не спасаю Аню. И сколько бы людей ни приходило в Дом Крови, это не перекрывает.
Челюсть у Каллена дёрнулась, пальцы сильнее сжались на моих руках.
— Ты не провалилась. Ты выбрала длинную партию. И спасла жизни, не кинув нас безрассудно в войну.
— Не эту жизнь, — прошептала я.
— Нет, — ответил он. — Не эту.
Сухо, просто. Без суда и без прощения. Я завидовала его ясности — тому, как он может смотреть прямо на такое, понимать мой выбор и взвешивать потерю, не умаляя её.
Это как раз тот расчёт, в котором Каллен силён. Взвешивать жизнь против жизни. Взвешивать преступления. Пытаться — и порой проигрывать — битву с бессилием, от которого холодеет Мистей. История пожирает себя, как змея, кусающая собственный хвост, а фейри продолжают бесконечно бороться за власть… но это не значит, что нам надо опустить руки.
Даже если любая победа даётся страшной ценой. Даже если мы проиграем.
Я закрыла глаза, вдохнула его запах. Меня выжало досуха, но признание стало облегчением. Будто яд копился внутри — и я, наконец, дала ему кровь.
— Иногда приходится выбирать наименее ужасное из двух плохих решений, — тихо сказал он.
Я кивнула, давая словам осесть. Это не было отпущением грехов — его не мог дать никто. Но это была перспектива.
Я продолжала дышать, позволяя взбесившимся чувствам утихнуть до тупой, терпимой боли. Каллен не лез в паузу. Держал меня за плечи и просто ждал.
— Как ты это делаешь? — спросила я наконец.
— Что именно?
— Выживаешь в этом.
Он не сразу ответил:
— Иногда, знаешь, поздно ночью бью что-нибудь там, где никто не увидит.
— Ты догадался, что я буду здесь? — Я снова открыла глаза: долго не смотреть на него я всё равно не могла.
— Нет. Я оставил пару теней в коридоре.
Раздражение вспыхнуло снова — и я даже обрадовалась, что чувствую хоть что-то, кроме вины и горя.
— Почему я их не заметила?
Край его губ дрогнул — не улыбка, тень её:
— Я делаю это слишком давно, Кенна. Знаю, как заставить их сливаться с фоном.
Тёмный камень, тени между факелами — да, пара тёмных усиков вполне могла ускользнуть от моего взгляда. Я вывернулась из его хватки и повернулась к стойке с оружием.
— Я хотела побыть одна.
— Ты всё ещё этого хочешь?
Я обхватила ладонью древко копья, взвешивая вопрос. Разговор с ним сделал легче. Стыд за свою слабость и злость, и горе никуда не делись, но… стало легче.
Одна — без всех, кроме него.
Каллен как-то проник внутрь меня — в виде ноющей пустоты в груди и нестерпимой нужды, которую я тщетно пыталась игнорировать. Напряжение между нами стало невыносимым: я одновременно жаждала и боялась того мгновения, когда оно, наконец, лопнет. Потому что куда привело меня это чувство в прошлый раз? Прямиком к тому, кто увидел в моей наивности и пылкости полезный инструмент. Увидел во мне инструмент. Селвин мёртв из-за этого чувства.
Слишком много причин выгнать его прочь, не отдавая больше ни крошки себя. Война на пороге. Весь Мистей его боится. И я…
— Хочу что-нибудь избить, — сказала я. Ответ — и уход от ответа. Слишком опасно было признаться, чего я хочу на самом деле.
— Тогда бей меня.
Дыхание сорвалось. Такая прямота, такая простота. Бей меня. Используй меня. Выплесни злость на меня.
— Как будто я вообще смогу попасть.
— Может, сегодня я позволю.
Этот вызов раздражал не меньше, чем заводил. В теле зашевелилась беспокойная энергия, захотелось движения. Я ухватилась за это чувство, как жаждущий хватается за воду, и позволила ему вытеснить остатки ночного кошмара. Я больше не хотела быть выжатой досуха и пустой. Хотела заполнить пустоту чем-то живым.
Я отпустила копьё и повернулась к нему лицом.
— Оружие?
— Нет. — Он скрестил руки. — Думаешь, справишься со мной, Кенна?
Дразнящая нотка в голосе вспыхнула у меня на коже жаром.
— О да. Я точно справлюсь.
— Тебе нужен бой.
По комнате дрогнула эхом память: Ищешь драку?
Тогда я и правда её искала — и сейчас тоже. Только теперь была готова это признать. Я облизнула губы:
— Да.
— Будет тебе бой. — Он долго держал мой взгляд, потом поднял руки к горлу и расстегнул первую серебряную застёжку на чёрном пальто.
Дыхание сбилось.
Он расстегнул следующую. И ещё одну. Не отводя от меня глаз.
У меня по рукам встали волоски:
— Что ты делаешь?
— Готовлюсь. — Он сбросил пальто, остался в чёрной безрукавной тунике. Под кожей перекатились мышцы, и мои глаза сами уткнулись в открывшуюся линию рук.
Я вдруг поняла, что никогда прежде не видела его оголённых рук. Он почти всегда закрыт от шеи до запястий, укутан в тёмную чопорность, делающую его недоступным и грозным. А теперь я не могла отвести взгляд от новой части себя, которую он мне открыл. На предплечьях вздувались жилы, бицепсы тяжело дышали под бледной кожей.
Шрамированной кожей. Изгибы отметин были знакомы — не такие замысловатые и не такие частые, как у Ани, но сразу было ясно, чьих рук делало.
В горле хрипло щёлкнул звук — начало бесполезного запрета или вопроса без приятного ответа. С учётом того, что нужно, чтобы шрамы остались на фейри, либо он был совсем юн, либо король хотел, чтобы Каллен носил вечное напоминание о пытках.
Он стянул обувь и носки — под стать моим босым ступням, — провёл рукой по распущенным волосам.
— Дерёмся, пока ты не скажешь «стоп».
— Ты тоже можешь сказать «стоп».
Он покачал головой, веки опустились тяжелее:
— Я — нет.
От этого обещания меня передёрнуло. Мы ещё даже не начали, а напряжение уже было слишком.
Его обнажённые руки заставили меня остро почувствовать собственную одежду. Брюки из мягкой ткани обтягивали бёдра и струились у щиколоток, безрукавная туника оставляла больше кожи, чем мне обычно комфортно. Кайдо спиралью обвивал плечо, пульсируя нетерпением. Ему тоже хотелось битвы.
Никакого питья из него, — напомнила я кинжалу.
Кайдо недовольно проворчал, но не возразил. Я погладила металл, и кольцо выпустило крошечные зубчики, чтобы прикусить меня.
— Заставишь меня кровоточить? — спросил Каллен.
— Не этим. — Я глянула на подушечку пальца, наблюдая, как затягивается свежий надрез. Последняя капля крови блеснула — я размазала её по металлу, позволяя Кайдо впитать вкус. — Хотя тебе придётся поверить мне на слово.
Он кивнул — будто доверять мне легко, хотя это точно не так.
— Можешь пустить мне кровь иначе. Поставь синяки. Сломай кости. Никаких границ, Кенна. — Он отступил в центр зала.
Никаких границ. Он правда это имел в виду? На лице — будто бы даже желание, чтобы я ему что-нибудь сломала. Пугающий уровень дозволения — и ещё страшнее было иметь это дозволение в руках.
Кристаллы под потолком вспыхнули ярче, подстраиваясь под наши намерения. Свет зацепился за тёмные волосы Каллена, за резь его скул, за излом шрамов. Это было почти слишком — видеть его так отчётливо. Если сумею подступиться, то оставлю на этих открытых руках и плечах свои синяки. Он наверняка схватит меня — и ничто не смягчит касание. Моя кожа узнает его — так, как ещё не знала.
Где-то глубоко, между бёдер, забилось пульсом. Страшно, страшно, всё это страшно — и я жаждала этого пугающе сильно. Это было нужно.
Он стоял как хищник — собранный, ожидающий, позволяющий добыче подойти самой. Но по мере того, как я дышала чаще, а пульс отбивал дурманящий ритм, мне вдруг показалось, что хищник — может быть, и я.
Я шагнула.
Каллен едва заметно улыбнулся. Его взгляд не отпускал моего лица.
Ещё шаг.
Он сместил вес, отставил правую ногу, колени пружинисто согнулись. Руки поднялись — не в кулаки: свободно, так, чтобы можно было мгновенно ударить, парировать, схватить. Каллен всегда натянут, будто невидимый поводок впился в тело, и он не может не тянуться вперёд. Но он никогда не бывает таким расслабленным, как в момент перед дракой.
Только телом — не взглядом. В глазах полыхнуло так, что кожа пошла мурашками. Я знала, как быстро эта ровность превращается в завораживающую, беспощадную силу.
— Поторопись, принцесса, — прошептал он. — Или страшно?
Я оскалилась — и эйфория хлынула во мне горячей волной. Я рванула вперёд, готовая затолкать его слова обратно — в эти прекрасные, дразнящие губы.
Мой кулак прошелестел у его скулы — он дёрнулся в сторону. Второй удар пришёлся в живот, но он быстро ушёл с линии. Я развернулась и снова прыгнула.
Он парировал, отбивая мои руки, блокируя предплечьями — и сам пошёл в ответ. Он сдерживал силу — мы оба знали, — но не жалел меня. Я закрыла один, другой, третий — и всё же один лёг на рёбра: сладкая, чистая боль заставила меня охнуть.
— Слишком? — спросил он, отбрасывая со лба прядь и расхаживая вокруг меня кругом.
— Мало, — отрезала я. Яркая вспышка ощущения оказалась слишком короткой.
Его ресницы дрогнули.
— Я не собираюсь по-настоящему тебя калечить. Ты понимаешь?
— Понимаю. — Потому что это Каллен, и хоть он и сказал, что сегодня границ нет, и хоть, наверное, действительно имел в виду «без границ» для себя, под всеми слоями ледяной угрозы он умеет быть бережным. По отношению ко мне, во всяком случае. Может быть, только ко мне — и какая-то тёмная, алчная часть меня радовалась именно этому. — Но немножко — можно.
Его улыбка вышла едва заметной.
— Может быть, немножко.
Он рванулся вперёд, схватил меня за запястье и дёрнул к себе. Я вскрикнула, ударившись грудью о его грудь, — и в следующее мгновение он развернул меня, стянул назад: одна рука туго легла на талию, другая перехватила поперёк груди, так что костяшки предплечья врезались между моих грудей. Его грудь — твердая, как панцирь, — прижалась к моей спине; плечи сомкнулись над моими — и уже нельзя было не чувствовать, насколько он больше. Не громоздкий — высокий, сухая сила под кожей. Это тело было оружием, и от того, что оно упиралось в меня всем весом, у меня кружилась голова.
Он наклонился, и его дыхание горячо коснулось моей щеки. Мы застыли так — на длинную, натянутую как тетива паузу. Потом он повёл головой и прикусил мочку моего уха. Из горла сорвался рваный звук.
— Ещё раз, — прошептал он.
Вызов хлестнул меня яростью и радостью вперемежку. Я на секунду обмякла в его хватке — смакуя, как его руки обводят меня кольцом, зная, что он мог бы раздавить мне рёбра, если бы захотел. Но не захочет. Никогда. Затем резко откинула голову назад — и лбом врезалась ему в переносицу.
Он вскрикнул и разжал руки. Когда я повернулась, кровь уже лилась из его носа. Неужели я действительно его сломала? Раскаяние обожгло. Я хотела, чтобы больно — да, — но сейчас я куда сильнее, чем когда-то.
— Прости… — начала я.
— Нет, — резко бросил он. — Я же сказал. Без границ. — Он вправил нос, провёл тыльной стороной ладони, стирая кровь. Поток уже стихал — тело заживляло, — но на губах и подбородке осталась размазанная алая полоса. Он оскалился, и красное блеснуло на зубах. — Ещё.
Дрожь перекатилась по мне. В его голосе звучало новое — хриплое, тёмное. Это был уже не тот сдержанный, выверенный Каллен. Он шагал вокруг меня по кругу, как волк, готовый прыгнуть, и жар в его взгляде совпадал с тем, что шипел у меня под кожей.
Это неправильно? Не ощущалось неправильным. И это пугало — но это был страх, которым хотелось упиваться. Я хотела пить его до дна. Хотела захлестнуться им.
Мой взгляд скользнул по его телу — грудь, талия… стояк, выпирающий за тканью брюк в паху.
Каллен был возбужден.
Я разбила ему нос — и он возбудился.
Воздух вырвался из меня, а между бёдер потекла влага. Я и до того была мокра — от пьянящего ритма драки, от того, как он выглядел — едва сдерживая порыв, который вот-вот всё изменит. Но это желание росло опасно быстро, и казалось, что ему не будет конца.
Без границ.
Он смотрел на меня так, как будто действительно имел это в виду. Как будто жаждал на вкус собственной крови.
Я тоже её хотела. Хотела слизать её с его губ, пот — с его кожи. Хотела обхватить его горло ладонью и слышать, как он выдыхает моё имя.
— Кенна, — в его голосе сплелись приказ и мольба. — Не останавливайся. Возьми, что тебе нужно.
Вздох сорвался с губ наполовину стоном. Безумие.
Я снова рванулась на него — кулак целился в горло, но он принял удар предплечьем. Не сбавляя напора, взвела ногу, пытаясь заехать ему голенью в пах. Он был готов: корпусом ушёл с линии, ладонью отбил мою ногу и одновременно уклонился. Слишком быстрый. Всегда, всегда слишком быстрый. Его кулак снова нашёл меня в боку — точно под защитой, — и, будь это урок, он наверняка потом прочитал бы мне нотацию.
Я отскочила, прикусив губу, чтобы не выдать взвизг. Не от боли — а если и от неё, то от той, что я жаждала. У Каллена идеальная мера: он бил ровно настолько, чтобы сказать, понимаешь?, но не калечить. И не относился ко мне как к хрупкой — как к равной. Как к достойному противнику.
От этого чувства было не оторваться.
Я прижала ладонь к тонкой, сладкой боли, разлившейся по рёбрам, согнулась и скривилась — будто он действительно меня повредил. В его лице мелькнула тревога; он шагнул ко мне, протягивая руку:
— Ты…
Я влепила ему пощёчину — так, что у него резко дёрнулась голова.
Он охнул, ладонью прикрыл щёку — и рассмеялся:
— Чёрт, — сказал, разрабатывая челюсть. — Мог бы догадаться. Ты всегда дерёшься грязно.
Мы оскалились друг другу — одно и то же безумие плеснуло в его ликующем взгляде.
Он ответил за мой трюк быстрее, чем должно быть возможно: впился в плечи, толкнул, и только когда пятка зацепилась — поняла, что он подбил мне ногу. Равновесие пропало — я грохнулась на спину. Удар простучал по рёбрам, я втянула воздух и попыталась перекатиться.
Каллен уже был сверху. Он прижал мои запястья к полу над головой, втиснул бедро между моими ногами. Так он держал меня и раньше, но теперь захват был не настоящей борьбой: он полу лёг на меня, наши тела зависли почти соприкасаясь.
Он дышал тяжело — и это было не от нагрузки.
Без ограничений.
Дыхание вырвалось и у меня. Я чувствовала каждую точку соприкосновения — пальцы на моих запястьях, тугой нажим его бедра в самой сердцевине меня, босую ступню, скользящую вдоль его икры. Его лицо было в опасной близости; глаза — почти чёрные, лишь тонкая каёмка синевы вокруг разбухших зрачков.
Это должно было случиться всегда. Я знала это так же верно, как набожные знают писание. Где-то поверх времени это уже было написано.
Я рванулась и поцеловала его.
Первое соприкосновение губ пустило жар по коже. На вкус он был слово кровь и ночь, чем-то таким, каким мог быть только он.
Мой.
Каллен издал хриплый, отчаянный звук — и поцеловал в ответ: яростно, лихорадочно. Металл крови на его языке — медный, искристый — только свёл меня с ума. Я застонала, прижалась к нему, дёрнула удерживаемыми запястьями. Он отпустил — и я обвила его руками, притянула ближе, ближе.
Я ухватила зубами его нижнюю губу и прикусила. Он ответил тем же, зеркаля мой напор. Рты расходились и сходились, а дыхание между нами рвалось, как от жажды.
Наконец-то.
Я толкнула его в плечо, пытаясь перевернуть. Он отдался движению — и уже его спина легла на маты, тело вытянулось подо мной. Оседлав его, я ощутила его ладони на бёдрах и взгляд — такое голодное желание, что оно отзывалось на каждом участке моей кожи. Я обхватила его горло ладонью, наклонилась за очередным поцелуем — и в ладонь ворчанием ударилась его нужда, разлившаяся мне в рот.
Я скользила по его коленям и паху, создавая трение о стояк. Пульс бился у него в горле под моими пальцами, он шёл мне навстречу тяжёлыми, размеренными толчками — брал мои движения и превращал их в ритм. Я жадно прорывала языком его губы, и он отвечал с той же жадностью.
Это было больше, чем похоть. Грязная, отчаянная алчность.
Я сжала пальцы на его горле сильнее. Снова укусила. Рванула бёдрами так, будто трением карала его.
Каллен простонал. Одной рукой вцепился мне в ягодицу, другой, скользнув по спине, ушёл в волосы — сжал в кулак так, что кожу на голове приятно обожгло. Этим хватом он повернул моё лицо, открывая шею. Его губы прошлись по пульсу, язык лизнул — и у меня сорвался стон.
— Да, — сказала я; слово сломалось на выходе.
Он зарычал у кожи и снова перевернул нас. Полностью втиснулся между моих бёдер, и я ахнула, поднимая колени ему на талию, пока его член тугим нажимом вжался в меня. Мы снова целовались, двигаясь в одном бешеном такте. Его волосы были мягкие, у корней чуть влажные от схватки; когда я сжала эти пряди кулаками — вернув ему ровно то же, что он дарил мне, — он издал гортанный звук, от которого у меня дрогнули пальцы ног.
Он оторвался, хватая воздух, и я успела увидеть его взбесившиеся глаза, прежде чем он вернул губы к линии моей челюсти.
— Ты… — выдохнул он мне в кожу. Движение губ было лёгким, как крылышко мотылька, но дальше он впился в чувствительную точку, и я подалась к нему, дёрнулась. — Ты — мой конец, Кенна.
Я не поняла, что он имел в виду, — да и некогда было понимать: он осыпал горло жаркими влажными поцелуями. Одна ладонь рухнула на грудь, грубо сжав.
Это был не выверенный жест искусного соблазнителя — чистая, переполняющая страсть. Каллен распадался на части.
Я жадно приняла удовольствие: вскрикнула, когда его зубы сомкнулись в ямке между шеей и плечом; запрокинула бёдра навстречу, прижала его ещё ближе и, впившись в волосы, дёрнула его лицо вверх — чтобы снова вкусить его губы.
Ты, вихрем пронеслось в голове, пока его язык входил в мой рот. Ты, только ты. Всегда — ты.
Может статься, он станет и моим концом.
— Скажи, чего ты хочешь, — прошептала я ему в губы.
Он глухо простонал:
— Всего. — И забрал мой рваный выдох себе. — Каждый дюйм твоей кожи, каждое прикосновение, каждый звук, который ты издаёшь.
Его ладонь скользнула под тунику; шершавые пальцы прошли дорожкой по дрожащему животу, зацепились за край ткани и, недовольно хмыкнув, втиснулись выше — до тех пор, пока тёплая ладонь не легла прямо на сосок. Искра удовольствия сорвалась вниз, и я громко застонала, выгибаясь.
Каллен вторил моему стону. Он катал грудь в ладони в том же ритме, в каком двигались его бёдра. Его член — твёрдый, настойчивый — прижимался к клитору, и пол словно уплывал из-под ног. Мне было тесно внутри собственного тела от этой жгучей жадности.
— Я представлял это, — выдохнул он, уронив лоб к моему, пока рука и бедро сводили меня с ума. — Слишком часто. Слишком много ночей в одиночестве — мечтая о невозможном. Ненавидя себя. Ненавидя всех, кому ты улыбалась, и каждого, кто тебя ранил. Ты даже не поймёшь, насколько глубоко это сидит.
В ушах тонко зазвенело.
— Насколько глубоко что? — прохрипела я, извиваясь навстречу.
— Потребность. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня; в его взгляде было не только желание — там была мука. — Я разорву весь мир ради тебя, Кенна. Я не заслужил ни секунды этого, но слишком жаден, чтобы остановиться.
— Я… — мыслей уже не оставалось. Давление между ног сжимало живот, дрожь бежала по конечностям. Я сжалась внутри, представляя, как он входит в меня. Оргазм поднимался так стремительно, что становилось страшно.
Звон усилился. На краю зрения мелькнуло что-то золотое.
Каллен выругался и резко отпрянул.
— Подожди… — я неуклюже приподнялась. Ноги ещё широко раздвинуты, и эта внезапная пустота между ними казалась невыносимой.
Он сорвался к валявшемуся на полу копью и метнул его. Наконечник лязгнул о стену — прямо под золотой птицей, едва успевшей отскочить. Металл издал звенящий чирк и юркнул в вентиляционную решётку.
Меня мелко трясло.
— Что это?
— Чей-то шпион, — мрачно сказал он. Провёл дрожащей рукой по распухшим от поцелуев губам. Я превратила его в беспорядок: спутанные волосы, горящие скулы, грудь ходит ходуном, будто он пробежал пол Мистея.
Моё дыхание было столь же рваным; голова кружилась от похоти и смятения. Я поднялась, колени дрожали, в груди холодком сходилась тревога.
— В смысле — шпион?
— Он был металлический. Значит, зачарованный.
Меня окатило холодом. Я вспомнила его рассказ: Кайдо — не единственный странный артефакт. Есть скрипки, что поднимают мёртвых… и металлические звери, повторяющие всё, что при них сказано.
Живот провалился. Стыд вспыхнул обжигающим пламенем.
— Кто мог его послать?
— Не знаю. Но выясню, — сказал Каллен, поднял копьё, челюсть перетянулась жилкой. — Проклятье.
Хотелось завыть то же самое. Наш первый поцелуй, первый шаг за черту — и кто-то выдрал этот миг у нас из рук. А если бы нас не прервали, случилось бы ещё одно «впервые»: теперь, когда я знала, что могу прикасаться к Каллену, — я не собиралась останавливаться.
Нет. Я никому не отдам это. Провела ладонями по бёдрам, пытаясь унять дрожь.
— Какая разница, если кто-то узнает? Мы вправе делать, что хотим.
Я все понимала. Я — нерешившаяся принцесса; он — наследник Дома Пустоты. Любое наше движение — политика.
На лице Каллена проступило странное, словно половина его осталась где-то снаружи.
— Они узнают, что я к тебе чувствую, — сказал он глухо.
— Каллен… — тревога вспухла и сдавила горло. Я шагнула к нему. — Ты…
Он отступил.
Я осеклась. Он всё ещё дышал слишком быстро, но в нём что-то переломилось: плечи окостенели, осанка стала неестественно прямой, взгляд метался, белки блеснули.
— Что случилось? — прошептала я. Обычно он моментально находил ход, превращал слабость в силу, а сейчас выглядел так, будто мир рушится.
— Я… — сорвался поломанный звук. Он покачал головой. — Мне очень жаль.
Он развернулся, подхватил плащ и ботинки — и почти бегом вылетел за дверь. Уже на пороге тело стало расползаться в тень.
И я осталась одна, не понимая ни черта, что только что произошло.